Глава 7

      Дни на отшибе продолжались знойные, но сырые. Исхлестанные дождем огороды утопали в воде, дороги размывало так, что по ним даже повозки не могли проехать, а ночью наступал колючий холод, и к утру вся эта грязь покрывалась корочкой льда. Зато, ко всеобщему ликованию, весна подарила теплые солнечные вечера и поздние закаты.              Ладе нравилось купаться в реке голышом с подругами — это было некое таинство, которое принадлежало им одним и никому больше. Страх того, что кто-то может застать их в таком неприглядном виде, вносил в серую жизнь остро-волнующую нотку. Теперь она всячески хвасталась тем, что стала замужней женщиной, и не пренебрегала возможностью возвысить этим себя среди других.              По мере взросления разговоры все чаще заходили в то русло, которое ее очень напрягало, ведь она должна была разбираться в этих вопросах лучше всех, быть сведущей во всем, что касается мужчин. Вот и сейчас Леля, надеясь на поддержку, в негодовании жаловалась подругам на возлюбленного, который оставил ее одну в такой значимый для влюбленных момент.              — …А он просто натянул штаны и убежал! — воскликнула она и ударила ладонью по воде, подчеркивая всю трагедию их первой близости с Калманом.              — Наверное, ты была в своем уродском желтом сарафане, — нравоучительно отозвалась Мила. — Я говорила, он тебя полнит.              — Ты что, дура? Я была голая!              — На поляне?              — Да. Что в этом такого?              Лада восторженно открыла рот. Прямо на поляне! Это казалось безумной авантюрой, которую она недолго думая добавила в свой личный список того, что должна успеть совершить хотя бы до двадцати лет.              — Уверена, что никуда не отлучалась?              — По нужде. А что за это время могло случиться?              — Всякое разное. Может, Калмана успел соблазнить кто-то еще?              Мила издевательски захихикала, однако Леле было не до смеха. Она обернулась на Зору с отчаявшимся видом, умоляя подать руку помощи, но та в растерянности пожала плечами и все внимание тотчас перевела на Ладу:              — Может, его жук укусил туда… Лада, а ты что скажешь?              От нее всегда ожидали каких-то мудрых слов, как от женщины, которая на делах сердечных уже собаку съела. Она начала лихорадочно соображать, что бы такого толкового сказать, но на ум ничего не приходило. От неловкого молчания хотелось спрятаться под воду.              — Даже не знаю… А о чем вы говорили? — наконец нашлась она. Леля медленно провела рукой по волосам в раздумьях. Плечи ее сотрясались от сдерживаемых рыданий, вызывая круги на водной глади.              — Я сказала, что мне нравится его борода. Калман сказал, что у меня красивая грудь. Потом я сказала, что он у меня первый…              — Вот оно! — Мила шумно щелкнула пальцами так, что Лада вздрогнула. — Он просто испугался ответственности. Для мужчины это типично.              — Ответственности? — переспросила она и переглянулась с Зорой, у которой был такой же недоумевающий вид.              — Конечно. Разве Волота не смутило, что ты нетронута?              Все внутри у Лады сжалось от паники, воздух начал сжиматься вокруг нее, голова пошла кругом. Почему Мила вдруг заговорила про Волота? Что-то знала? Видела? Или о чем-то догадывалась?              — Ну… нет.              — Невинность для мужиков — все равно что полынь для пчел, уж можете мне поверить. Стать первым — это как взять на себя обязательство стать и последним.              Мила явно осталась довольна тем, что ей смотрели в рот, а Лада не знала, как перехватить инициативу, чтобы она не зашла слишком далеко в своих безрассудных предположениях.              Тут, к ее великому облегчению, на выручку пришла Зора:              — Ты не допускаешь мысли, что у него просто не встал?              Леля оскорбленно нахмурилась, едва не плача, а Лада согласно закивала, с энтузиазмом поддерживая новую версию, лишь бы больше не слушать россказни об ужасах невинности. Ясные глаза Милы блеснули в полутьме, и Ладе вдруг показалось, что уже несколько минут она не отрывает хищного взгляда от ее лица.              Втайне подруги завидовали ей, видя, что Волот готов носить ее на руках и спускает с рук любые шалости. Он и сам не до конца понимал, насколько превозносит свою жену понарошку (ему казалось такое отношение в порядке вещей), но острые девичьи глаза видели все, ловили каждый знак внимания, каждый теплый взгляд, да и Лада тоже пользовалась любым случаем, чтобы покичиться радостями семейной жизни, чем выводила из себя еще больше. Она довольно много врала и недоговаривала — едва возникали неудобные вопросы, переводила тон разговора на обычное кокетство и говорила: «Ой, вообще-то это личное, мы предпочитаем о таком не распространяться». Начинали закрадываться подозрения: как это Лада, которая всегда обожала грязные сплетни и шутки про мужское достоинство, не поведала о самой интересной стороне супружества?              А неделю назад вообще произошла редкая нелепица, после которой Лада уже должна была забить тревогу, будь она чуть восприимчивее и сообразительнее. Обтесывая колья во дворе, Волот внезапно почувствовал затылком чье-то постороннее присутствие: Леля, Зора и Мила стояли у забора и таращились на него во все глаза, пуская слюни.              — Лада! К тебе пришли! — крикнул он и отвернулся, смущенный столь пристальным вниманием. Будто насмехаясь, девушки подмигивали ему, махали руками и заливисто хохотали. Впрочем, все это внимание было преходящим. Сейчас, когда он выглядит мирно, полураздет и чуть вспотел, конечно, он им интересен. А стоит надеть жреческую накидку, натянуть на голову череп и вспороть брюхо барану, все снова разбегутся от него, как от огня.              Став в кружок, они принялись шептаться и мерзко хихикать, то и дело поглядывая в сторону Волота. Ему стало до того неловко, что все бревна повалились из рук и работа больше не ладилась. Прогнать бы их к лешему, да только Лада потом будет дуться как мышь на крупу.              — Лада! — гаркнул он. Уже через минуту она выскочила из избы и кинулась к нему, приобняв за плечи.              — Твои подружки пялятся на меня уже полчаса, — процедил Волот сквозь зубы и указал на девушек, которые дружелюбно улыбались Ладе как ни в чем не бывало. Вопреки ожиданиям, она не ощутила и толики ревности, даже наоборот, загордилась.              — Ах, красивый муж — горе в семье! Будь ты страшненьким, проблем было бы меньше!              Теплая улыбка расцвела на его лице, и он, повинуясь романтическому порыву, нежно поцеловал ее в щеку. Во-первых, потому что там у нее появилась премилая ямочка. Во-вторых, чтобы обозначить всем и сразу: можете даже не надеяться.              — Мы — купаться! — бросила Лада и вприпрыжку побежала к калитке.              — Только недолго! — крикнул Волот ей вслед.              Озар частенько говорил о том, что Лада снится ему, и для Милы, несмотря на всю свою любовь к сердечным подругам, это стало последней каплей. Даже когда они гуляли по ромашковому полю, наслаждаясь обществом друг друга, он снова и снова заводил одну и ту же песню. Сначала про богов, про легенды о древних волхвах, видения и старинные молитвы — пустой звук, но потом…              — …Что, если кара богов — это вовсе не смерчи да падеж скота? Может, есть у нее лик, настоящий, живой, его можно не только увидеть, но и потрогать? Это женщина, несомненно женщина, жестокая, бьющая без промаха, жаждущая расправы.              Мила тяжело вздохнула и посмотрела на него как баран на новые ворота. Лучше бы они просто целовались…              — Лик? Чего?              — Да. Что, если этот образ существует и находится среди нас? Прячется под личиной хорошенькой дикарки, глаза у нее медово-карие, а волосы цвета вороньего крыла. И имя она носит богини любви.              Лицо Милы покрылось багровыми пятнами от гнева. Лада… Ну почему всегда Лада? В каждой бочке затычка, хотя не сказать, что так уж хороша собой. Длинная, даже выше некоторых мужиков на отшибе, ноги кривые и глаза раскосые. Что такого в ней находят молодцы?              Читать между строк Мила даже не собиралась, да и не дошло до нее, что именно Озар имел в виду, только из всего словесного потока уловила она, что он хочет потрогать Ладу и считает ее хорошенькой. Чтобы обидеться, достаточно было бы одного единственного упоминания другой женщины, а это… Какая наглость!              — Боюсь, твои речи выше моего понимания, — холодно сказала Мила, и Озар тут же встал напротив, грубо встряхнув ее за плечи. Глаза его стали огромными и безумными.              — Да что тут понимать?! Не сны это, не сны, а пророчества! Глупая ты, Мила, ума, как у курицы!              Ее лицо обезобразила кривая ухмылка. Помешался он, что ли, на этой девке? Даже если бы в ночи Озар назвал Милу Ладой, она бы не удивилась.              — Конечно, я такая дуреха, — ядовито прошипела она, — не то что твоя Лада, умница-разумница.              Он раздраженно отмахнулся от нее, мол, так ничего и не поняла, и после этого они стали все чаще проводить вечера в молчании и отдаляться друг от друга. Неумная ярость сжирала Милу изнутри, и она поклялась богам, что никогда не позволит Ладе встать у нее на пути.              А теперь, видя, как алчно и ревностно Мила смотрит на браслет из кожи с тесненым узором — подарок Волота, Лада поняла, что дело пахнет жареным, и никакой воде не под силу потушить разгорающуюся внутри ненависть.              — Может, и так… — Отступив, Мила перевернулась на спину, лениво раскинув руки. — Но лучше не повторяй больше таких ошибок. Скажи, например, что перепутала…              — Перепутала?! — Леля в негодовании всплеснула руками, подняв брызги. — Ты вообще в своем уме?              — Возможно, ты просто не в его вкусе? — робко предположила Лада, чтобы хоть как-то предотвратить ссору, но тут же уяснила, что зря дала волю языку. Леля медленно обернулась, с неохотой вникая в суть сказанного. На ее глазах выступили слезы.              — Хочешь сказать, я уродка? Калман не хочет меня, потому что я страшная! Так и знала!              Совершенно сбитая столку, Лада замахала руками и попыталась объясниться, но перекричать вой Лели уже не смогла.              — Нет, что ты! Я имела в виду… что ты просто не его типаж… Но тогда у него совершенно нет вкуса!              На лице Милы промелькнула злая ухмылка — она как раз выжидала момент, когда Лада опрофанится, чтобы стать той самой доброй подругой-спасительницей. Пока Леля самозабвенно рыдала, она была уже тут как тут — кинулась ее успокаивать, ласково поглаживая по голове.              — Видишь, что ты наделала, Лада? Своими советами только хуже делаешь. Не знаешь — смолчи лучше, за умную сойдешь.              Взгляд у нее был такой пронизывающий и цепкий, словно она уже все поняла: и что Лада с Волотом не любят друг друга, и что брак их — фальшивка, и что между ними никогда ничего не было, и что никакого любовного опыта у нее нет. Кровь похолодела в жилах, и со страху померещилось, что кто-то в воде схватил ее за щиколотки, утаскивая в бездну.              — Я не хотела! Леля, прости! Ляпнула, не подумавши!              Подруги оставались глухи к ее оправданиям, и даже Зора, которая за весь разговор вставила всего пару слов, смотрела на нее как на последнего предателя. Мила, надо отдать ей должное, была хитра и коварна — вместо того, чтобы изобличить Ладу во лжи публично, замысловатым способом обратила сразу всех подруг против нее.              Вместе с зареванной Лелей они вдвоем направились к берегу и начали не спеша одеваться, даже не глядя в сторону Лады. Как теперь быть? Что сказать? От безысходности тело впало в оцепенение, конечности одеревенели. Теперь она навечно враг, изгой, и мысль эта отняла даже силы выплыть на берег. Присоединившись к подругам, Зора тоже принялась натягивать на себя сарафан, при этом воодушевленно шепча им что-то на уши. Все трое выжали длинные волосы, которыми очень гордились, и Лада почти осязаемо, каждым участком кожи почувствовала на себе тяжелые насмешливые взгляды. Что-то не так. Нужно спасаться. Грести к берегу. Защищать себя. Они как-то многозначительно переглянулись между собой, и тут произошло нечто совсем странное: одежда Лады — и сарафан, и нижнее платье — оказалась в руках у Лели прежде, чем та успела хоть что-то предпринять.              — Плавай тут теперь в одиночестве до самого утра, замужняя ты наша, — проговорила Мила с ядовитой улыбкой, и через секунду их косы пропали из вида, скрывшись в темноте ночи. Все случилось так быстро, что Лада начала худо-бедно соображать, только когда веселые голоса совсем стихли.              — Нет, пожалуйста! Девочки! Не надо! Вернитесь, умоляю!              Рядом не было ни души, ветви деревьев выглядели зловеще, как когти чудища, а ночная прохлада принесла с собой и промозглый ветер. Лада наконец обрела способность двигаться и подплыла к мели, да только поздно — куда она теперь пойдет одна, ночью, еще и полностью нагая? Паника душила, слезы обиды катились по щекам, а знакомая с детства река вдруг превратилась в холодную и страшную ловушку.              Волот хватился Лады, когда за окном уже сгустились сумерки — знал, что теплыми вечерами она любит плавать допоздна с подружками. Он обошел берег реки вдоль и поперек, как назло, луну закрыла надвигающаяся туча, вокруг было темно, хоть глаз выколи, и пришлось горланить имя Лады во всю мочь, пока наконец где-то вдалеке, за низко склонившимися к воде деревьями, не послышался тоненький голосок. Минуя заросли, Волот увидел маленькую трясущуюся головку и враждебно скрестил руки на груди.              — Я с ног сбился, разыскивая тебя по лесу! А ты все это время купалась себе спокойненько в речке?! Можешь представить, как я сейчас зол?              В ответ раздались писклявые всхлипы, и он осекся — понял, что в ситуации еще предстоит разобраться.              — У меня нет одежды!              Сердце его пропустило удар.              — Что значит нет одежды? А где она?              — Украли.              — Кто?              — Мила, Леля и Зора.              Прикинув, сколько часов Лада провела в холодной воде, он не на шутку перепугался. Он быстро стянул с себя рубаху и крикнул:              — Вылезай сейчас же! Ты заболеешь!              Она стушевалась, замешкавшись, и в голове у него промелькнула совсем неуместная сейчас мысль. Как бы Лада ни храбрилась, она не готова. Вся эта раскрепощенность липовая, а как доходит до дела, то она сразу прячется в свой панцирь и даже не может показаться перед мужем голышом.              — Не смотри! — рявкнула она, потихоньку пробираясь к берегу. Волот отвернулся, протянув ей рубаху, и она наспех надела ее наизнанку. Ее сотрясала мелкая дрожь, зуб на зуб не попадал, губы посинели. Охваченный ужасом, он крепко обнял заледеневшие плечи, пытаясь согреть их теплом своего тела.              — Извини, — мягко сказал он, приподняв ее от земли. — Извини, что наорал. Закидывай на меня ноги.              Она послушно вцепилась в него руками и ногами, не переставая дрожать и плакать. Все тело ныло, в кожу будто вонзились иголки, пальцы опухли и сморщились.              Дома он укутал ее в одеяло, как в кокон, напоил горячим настоем и уселся с ней на руках на печь, растирая ее ноги и руки.              — Я уже согрелась, спасибо. Со мной все будет нормально, не волнуйся.              Он вздохнул и обессиленно уткнулся носом в ее шею, щекоча кожу горячим дыханием.              — Я тебя больше никуда не отпущу.              — А я с этими дурами больше никуда и не пойду, — проворчала Лада и широко зевнула, убаюканная его объятиями. До того ей было горько, что в голове уже сами по себе начали строиться безумные планы мести. Как она толкает Лелю и Зору в выгребную яму, а Милу заставляет прилюдно есть землю у своих ног. Потом можно раздеть их и пустить бегать по деревне голышом среди бела дня. Да, пусть побегают!              Мечты о возмездии отошли на второй план, когда Волот наконец выпустил Ладу из плена одеяла и свесил ноги с печи. Оставаться в одиночестве не хотелось, и она схватила его за предплечье, потянув на себя.              — Побудь со мной. Пожалуйста.              Недолго поразмыслив, он кивнул и лег рядом, позволив ей опустить голову на его грудь.              — Придется теперь тебе быть моей подругой, — сказала Лада, задумчиво перебирая пальцами по твердому животу. Что-то после случившегося поменялось в ее отношении к нему, будто только теперь она осознала, что, кроме него, больше никто не придет к ней не выручку, не поможет в беде и не подставит крепкое плечо.              — Лучше сразу придуши меня подушкой.              Все, чему ее с детства учил Ратмир, рядом с Волотом понемногу обращалось в пыль. Оказалось, доброго отношения к себе вовсе не надо добиваться, быть настоящим мужчиной — не значит быть грубым или строгим, не обязательно скандалить, чтобы выяснить отношения, а за проступки не всегда можно получить по шапке. Подсознание все еще противилось такому положению дел, и каждый раз, когда Волот не кричал на нее и не порицал ее поведение, хотя следовало бы, она чувствовала себя неуютно, будто избежала справедливого наказания, а он выглядел в ее глазах слабовольным и мягкотелым. Ни стержня, ни характера. Да и вообще по сравнению с Ратмиром любой мужик выглядел в ее глазах мямлей.              День Лады начался суетно. Из сарая сбежал козел, и ей пришлось пробежать несколько кругов по деревне, чтобы отыскать его у опушки леса. Она ругала Волота на чем свет стоит за то, что он так и не починил чертову дверцу, потом решила залатать проход сама подручными средствами. В итоге ничего не выходило, время шло впустую, а дел было еще много.              Утром и Мила, и Леля, и Зора сразу почуяли недоброе, едва открыли глаза. Воздух пропитался каким-то незнакомым запахом, на подушке было непривычно пусто, а голове стало подозрительно легко. К зеркалу они подошли почти сразу после пробуждения. Леля и Мила — когда пошли умываться, Зора — распутывать колтуны. Визги слышали если не все в округе, то те, кто проживал по соседству, точно.              Это была катастрофа для всех троих. Их лишили самого главного достоинства любой девушки, самого ценного достояния, их гордости, их любви. Скольких трудов стоило отрастить длинную красивую косу! Сколько еще испытаний предстоит пережить, чтобы отрастить ее по новой!              Завидев у колодца подруг, коротко стриженных, с торчащими в разные стороны волосами, точнее, неровно отрезанными патлами, Лада потеряла дар речи и чуть не выронила ведра из рук. Зора, и Мила, и Леля выглядели несчастнее некуда. Они скорбели вместе — общее горе сплотило их, но от ядовитых шуточек шпаны даже сообща отделаться не удалось. Лада не рискнула приблизиться к ним, таким разбитым и горемычным, к тому же она боялась того, что может попасть под подозрение. Правда, сейчас им было не до обвинений, да и по глупости своей они были убеждены, что она целую ночь провела в реке одна-одинешенька. Лада отпрыгнула, как ошпаренная, и поторопилась домой, к тому, кто почти наверняка виновен в этом страшном деянии.              Волот полдня боролся с вареной курицей, тщетно пытаясь спасти пересоленный бульон, и, когда Лада ввалилась в дом с полупустыми ведрами, вся красная и мокрая от душевного подъема, даже не взглянул в ее сторону.              — Это ты, — выпалила она и приблизилась к нему вплотную, пытаясь перетянуть внимание на себя. — Я знаю, это ты.              Он даже не повернулся — сосредоточенно насыпал в бульон немного муки, вдруг поможет? Сердце ее охватили противоречивые чувства. Ей было немного жаль подруг, но вместе с тем она заключила, что поделом им, и даже зауважала его еще больше.              — Что я?              — Жестокое возмездие. Даже для меня это слишком, но я все равно чувствую… удовлетворение. Я плохая, да?              Где-то он слышал, что молочные продукты тоже забирают на себя соль, поэтому добавил в кастрюлю молока и сразу зачерпнул немного бульона попробовать. Гадость получилась редкостная, зато больше не пересолено.              — Не понимаю, о чем ты.              — Как ты это провернул? Расскажи, или меня сожрет любопытство. Как пробрался к ним в дом? Когда успел? Мы ведь всю ночь спали вместе.              Наконец оставив в покое окончательно испорченный бульон, он взялся за вареную курицу, из которой еще можно было приготовить хоть что-то съестное, но Лада перехватила его руки и загородила собой стол, уперевшись в него спиной. В нем закипало раздражение, которое брало свое начало еще с чертового бульона.              — Слушай, чего ты ко мне прилипла, как банный лист? Не видишь, я занят?              — Так ты просто ответь, и я сразу отстану. Неужто тебе их ни капельки не жаль?              — Не жаль. — Волот ухмыльнулся одними уголками губ, и во взгляде его мелькнуло что-то темное, почти бесовское. — Не зубы, отрастут, ясно?              Она расплылась в глупой улыбке, глаза ее загорелись, словно две звездочки.              — Я не говорила ничего про волосы, — заметила она, просияв. — Ты сделал это для меня?              Он опустил руки на ее плечи, кое-как стараясь отодвинуть, но она будто приросла к полу. Лицо его помрачнело, веки потяжелели.              — Я бы мокрого места от них не оставил, просто знаю, как у вас, девчонок, это бывает. Сегодня побрехали, завтра снова лучшие подружки навек.              — А если они начнут мне мстить?              — Не начнут. У них еще много того, что можно отрезать, и, уверен, они прекрасно это осознают.              — Ты сделал это для меня, — зачем-то повторила Лада и подняла на Волота полные восторга глаза. В них появилось еще кое-что — притягательная покорность неизбежной и сокрушающей силе, которая толкала их друг к другу. Не успел он опомниться, как ее пальцы уже оказались на его щеках, оглаживая линию гладко выбритых скул. Он напрягся всем телом и тяжело сглотнул, не собираясь отстраняться, но и не желая таять, как слизняк, под прикосновениями изящных пальчиков.              — Лада… — шепнул он осипшим голосом и кашлянул в попытке вернуть ему твердость. На его лице читались внутренняя борьба и отчаяние, дыхание прервалось. Он возненавидел всем существом свое сердце, которое даже на невинную близость откликалось таким биением, что грудь подрагивала.              — Знаешь, а я бы тоже для тебя это сделала. Я бы вообще всех убила для тебя.              Он чуть наклонился, но не позволил себе расслабиться, как дикий зверь, который пока не готов к тому, чтобы его приручили. Разрушительной волной его накрыло осознание того, как сильно он обожает Ладу, но это осознание больше не вызывало в нем ни неловкости, ни отрицания, словно так и должно быть, и вообще удивительно, как он раньше этого не понимал.              Они не уловили, кто первый подался вперед. Носы врезались друг в друга, поцелуй вспыхнул внезапно, мимолетно, выбив почву из-под ног и уничтожив грань между ними. Зыбкая грань, что казалась крепкой стеной, рассыпалась в прах, стоило ему обхватить ее тонкую шею руками и запустить пальцы в мягкие волосы.              Этот жест не был вспышкой обычного желания, он был обдуман и зрел уже давно, дожидаясь своего часа. Волот не просто ее герой, не только человек, на которого она может положиться в трудную минуту. Теперь, почувствовав на своих губах его жесткие губы, она узнала, что он может быть совсем другим — не только нежным, ласковым, заботливым, но и страстным, настойчивым, чувственным. Так властно он накрыл ее полуоткрытые губы своими, так пылко водил руками по ее спине, вжимая хрупкое тело в свое, что дух захватывало.              Она совсем не умела целоваться, только открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на сушу, но с его напором ей ничего другого и не оставалось. Мгновение — и она оказалась на столе, а позади нее звякнула посуда, отрезвив помутненный разум, и только тогда до нее дошло, что сейчас может случиться непоправимое. Это ведь совершенно неподходящий момент, надо помыться, расчесаться, а еще лучше посоветоваться с Волотом, как ей лучше подготовиться, ведь он в этом понимает куда больше, чем она.              Страх оказался сильнее как возбуждения, так и мечты поскорее забеременеть. Лада вытянула ладони вперед, коснувшись его груди, и он послушно замер, глядя на нее осоловелым взором, как на мечту всей жизни, которая вдруг обрела плоть и кровь. Губы у обоих покраснели и покалывали, следы на коже от горячего дыхания горели огнем.              — Стой. Мне надо тебе кое-что сказать.              Не в силах вот так сразу прерваться, он оставил еще один легкий поцелуй на кончике ее носа, но она снова отодвинула его от себя.              — Я волнуюсь.       — Почему?              — Потому что я никогда раньше этого не делала.              Она подняла на него испуганный взгляд зайца, угодившего в силки, и Волот, вдруг осознав, что охотник он, он расставил эти силки, отшатнулся от нее. Его глаза округлились, словно он очнулся ото сна, брови натужно сошлись на переносице. Он суетливо помог ей слезть со стола и поднял опрокинутую кастрюлю, заметая следы своего преступления. Она растерянно похлопала глазами. Это что, все?              — Волот…              — Прости.              — Тебя это беспокоит?              — Да. А тебя разве нет?              Внутри у него все похолодело. Волот совсем не знал, как обращаться с такой, как Лада, чтобы не обидеть. Он повел себя как последняя скотина, и, что самое страшное, его действительно на миг обуяло желание овладеть ей, прямо здесь, на грязном столе. Стало противно от самого себя, захотелось помыться.              — Такого больше не повторится, даю слово. Это моя ошибка.              Последнее слово прозвучало как удар хлыста. Она смотрела на него и больше не узнавала. Перед ней стоял совсем незнакомый человек. О том, что всего несколько секунд назад произошло что-то особенное, напоминали лишь расширенные зрачки. В остальном он выглядел как обычно.              «Ошибка! Я для него — всего лишь ошибка! — с горечью подумала она, не решаясь больше его коснуться. — Неужели все именно так, как говорила Мила? Неужели его и впрямь напугали мои слова?»              Чтобы скрыть подступающие к глазам слезы, Лада развернулась, ударив его напоследок волосами по лицу, и ушла в свою комнату. Он озадаченно потер виски, пытаясь переварить произошедшее. Слово «стой» из ее уст сработало как команда «фу» для собаки. Она явно не кокетничала, не притворялась и не заигрывала. Да и как он, идиот, допустил мысль о том, что ее первый раз мог произойти рядом с кастрюлями, половниками и вареной курицей?              Волот этого не слышал, но Лада еще долго тихонько плакала в кулак, закрывшись в своей комнате. Ему казалось, своим поцелуем он оскорбил ее до глубины души, но на самом деле ее уничтожила и растоптала мысль о том, что она вот так запросто могла ему опротиветь из-за какой-то невинности.              «Ничего! — рассуждала она, сгорая от гнева и стыда. — Раз уж она ему как кость в горле, я избавлюсь от нее без его помощи! Да хоть с первым встречным! Вот увидишь, Волот, избавлюсь! Только тогда ты уже мне будешь не нужен!»              В стремлении сделать первый шаг к примирению или хотя бы поговорить он робко постучался к ней в комнату, подбирая такие слова, чтобы подчеркнуть, что они не сделали ничего дурного.              — Я никак не хотел тебя обидеть.       Дверь распахнулась, слезы на глазах Лады уже высохли, а нос был вздернут к потолку. Волот открыл рот, чтобы объясниться, но она остановила его резким жестом руки.       — Я не в обиде. Ты был прав, это ошибка.              Может, и так, но эта ошибка — лучшее, что случалось с ним за всю его жизнь. На него внезапно снизошло озарение — они ведь идеально подходят друг другу.              — Не стоит воспринимать серьезно то, что мы сделали по глупости, — добавила она.       — Я сделал это, потому что захотел.              Его поведение совершенно не соответствовало ее ожиданиям. Он должен был краснеть, отводить взгляд, оправдываться и признаваться в любви, а вместо этого просто смотрел ей прямо в лицо, не моргая. Ей хотелось выйти победителем из этого глупого положения, а победитель — тот, за кем осталось последнее слово. Тот, кто скажет: «Давай останемся друзьями». Или же:              — Давай забудем об этом.              Он мог бы сказать, что это его вина, что он не владел собой и что все вышло случайно, но в груди теплилось одно только желание повторить их головокружительный поцелуй. И если бы Лада дала шанс, не оттолкнула, он бы повел себя правильно, научился бы быть нежным ради нее. Его останавливала только болезненная решимость в ее глазах, враждебная, не позволяющая приблизиться.              — Не хочу забывать.              Она смерила его желчным взором и засмеялась. Смех ее вышел злым, дребезжащим, будто она открыто потешалась над ним.              — Хватит, — отрезал он ледяным тоном, и она тут же замолкла, глядя на него как на врага. Что-то у нее в голове сломалось в тот миг, и теперь ей чудилось, будто он, как и любой другой мужчина, просто пытается заморочить ей голову. А раз уж Волот возымел смелость с ней играть, то точно проиграет.