Детские воспоминания.

Анита. Дом Бароне оказался не просто гостеприимным — он был живым. Как будто стены тут помнили всё: запахи, голоса, детские шаги… И каждый угол шептал: «Вот тут они прятались от дождика. А здесь — хихикали, держась за руки». За столом было уютно и немного неловко. Меня приняли тепло — слишком тепло, чтобы я не заподозрила, что Пьеро что-то утаил. Но я не задавала лишних вопросов. Просто ловила взгляды. Мамины, одобрительные. Папины — строгие, но не враждебные. И, конечно, его — взгляд Пьеро. Он был спокойным. Он был счастливым. Это чувствовалось. Мы ели. Болтали. Смеялись. Легкое вино помогало воспоминаниям вырываться наружу. — Помнишь, как вы воровали персики у соседки? — мама Пьеро рассмеялась. — Она всё знала, но делала вид, что не замечает. А однажды нарочно оставила корзинку, чтобы вы не лезли на дерево. — А мы всё равно полезли! — я засмеялась. — Потому что вкуснее с дерева! Папа Пьеро вдруг серьёзно кивнул. — Мы тогда запретили ему с тобой общаться. За столом на мгновение повисла тишина. Я удивлённо приподняла брови: — Из-за моего отца? Он не ответил сразу. Просто посмотрел мне в глаза. — Мы думали, что это будет правильнее. — Ну да, мой папа был “страшный человек”. Его убили . У нас с мамой на глазах. —Дорогая, - его мать накрыла мою ладонь своей рукой .— Мне очень жаль. Прими наши соболезнования. —Спасибо . — Как твоя мать справилась с такой потерей? — Труднее всего было то, что мы это видели . У матери была депрессия. Ее тоже не стало . Авария . Мать Пьеро пододвинула стул ближе ко мне и приобняла . Мне очень понравился этот жест . Было приятно . Я хотела перевести тему .Ведь все смотрели на меня и было неловко . — Забавно, что после запрета мы с Пьеро стали видеться ещё чаще. Мама покачала головой с улыбкой. — Он был неутешен, когда ты уехала. Закрылся в комнате, не хотел говорить. Плакал. Я медленно перевела взгляд на него. Пьеро сидел напротив, опираясь локтем о спинку стула. Его профиль был вырезан будто бы самой тосканской скалой: резкий, уверенный, красивый. Чёрные ресницы отбрасывали тень на скулы. Губы тронула лёгкая улыбка — почти незаметная, краем рта. Сердце у меня кольнуло. — Правда? — спросила я мягко. Он не ответил. Только посмотрел на меня. Долго. В этом взгляде было всё: и боль, и нежность, и понимание, что жизнь — слишком коротка, чтобы молчать. Поздняя ночь. Дом затих. Лишь с улицы доносилось насекомье стрекотание и редкий лай собаки где-то далеко. Мы остались в его комнате. Слишком знакомой. И такой другой. Здесь он взрослел. Здесь писал музыку. Здесь, наверное, думал обо мне. Он лежал на кровати, раскинув руки над головой. Спокойный. Почти хищный в этой позе. И — до боли красивый. Я ходила по комнате, рассматривала всё подряд. Книги, фоторамки, старую баскетбольную майку. И чувствовала на себе его взгляд. Жгучий. Неприкрытый. Желающий. — Не смотри на меня так, — тихо сказала я, не поворачиваясь. — Хочу и смотрю, — прозвучал его голос. Низкий. Бархатный. Я обернулась. — Мы в доме у твоих родителей, Пьеро. Мне как-то неуютно вести себя… неприлично. А вдруг они опять нам запретят видеться? Он рассмеялся, приглушённо. — Тогда уж точно буду встречаться с тобой тайно. Под вишней. У меня никогда не было под вишней. Я подошла к нему. Сначала просто стояла у кровати, наблюдая за ним сверху. Потом — медленно поднялась коленями на матрас. И села прямо на него, оседлав его. Уверенно. Легко. Он резко втянул воздух. Я провела пальцами по его ключицам. — Так ты говорил… хочешь и смотришь? — Я не только смотреть хочу, — прошептал он, приподнимаясь, чтобы коснуться губами моей щеки. — Я хочу, чтобы ты осталась здесь. Навсегда. Я не ответила. Просто наклонилась и поцеловала его. Мягко. Долго. Тихо. А потом — крепче. И в этой комнате, под крышами его детства, мы начинали писать свою новую историю. Где уже не было запретов. Только — мы.