Я буду твоей.

Анита. Эти несколько дней в Наро были, будто вынуты из сна. Старого, забытого, но невероятно тёплого. Мы с Пьеро гуляли часами — без цели, просто по улицам, которые помнили нас. Он смеялся, когда я вспоминала, как когда-то вон та стена была моей «секретной крепостью», а лестница у пекарни — нашей сценой. Всё будто уменьшилось. И в то же время — всё осталось таким же. В городе его все знали и называли местным героем. Пьеро обнимал и целовал каждую бабульку у прилавка и милее сцены я не видела . Я гордилась им . Все гордились. Мы нашли то самое дерево. То, под которым поцеловались впервые. Оно выросло, конечно. Мы сели у его корней, и я положила голову ему на плечо. — Помнишь, как я тогда ударила тебя лбом? — спросила я. Он рассмеялся. — И как ты сказала, что это была «революция поцелуев». — Ну… была. Для нас. Мы прошлись по тропинке за домом, которую называли «Дорогой в Нарнию». Заглянули на территорию заброшенной школы, где раньше играли в футбол с мальчишками. А потом подошли к моему старому дому. Окна были другие. Забор выкрашен в белый. Но я знала — это он. Дом, из которого я уехала, не попрощавшись. Дом, где всё началось. И закончилось. И снова началось. — Хочешь зайти? — тихо спросил Пьеро. — Нет. Хочу просто помнить. Как было. Вечерами мы сидели во дворе с его родителями, жарили на гриле мясо и баклажаны, пили домашнее вино. Мама Пьеро смеялась — заразительно, громко, как будто её сердце пело. Папа рассказывал истории из юности, а я слушала, прижимаясь к Пьеро . Приходили соседи, кто-то приносил пирог, кто-то домашний сыр.Оставались с нами . — Анита? — спрашивали они. — Неужели ты? Dio mio, как ты выросла! А я узнавала лица, вспоминала запахи, голоса, фамилии, которые давно забылись. И чувствовала себя… дома. Но вот мы снова в Болонье. Дверь захлопнулась за спиной, и наступила та тишина, которая звенит. Городской воздух. Свет из окна. Наши чемоданы в прихожей. Он посмотрел на меня. И я знала. Он тоже — знал. Эти дни, полные нежности и сдержанности, не были игрой. Мы просто дали себе время вспомнить, почувствовать, прожить. Но теперь — мы одни. Он подошёл. Просто взял моё лицо в ладони. И поцеловал. Глубоко. С нажимом. С такой голодной тоской, как будто ждал не пять дней, а пять лет. Я прильнула к нему всем телом, прижимаясь, цепляясь за его футболку. Он развернул меня, прижал к стене. Я слышала его дыхание — тяжёлое, почти срывающееся. Его руки прошли по спине, обвили талию, и я едва не задрожала от разрядки напряжения. — Мы дома, — прошептал он. — И никто не остановит меня. Я рассмеялась, целуя его губы. — Только если ты не поставишь на плиту кастрюлю. Он подхватил меня на руки — просто, мощно, легко. И понёс в спальню. Смех, руки, сорванная одежда, стук сердец — всё перемешалось. Он осыпал поцелуями мою шею, ключицы, живот. Я сжимала его волосы, его плечи. Боль от того, что мы так долго сдерживались, теперь рвалась наружу вместе с наслаждением. Мы были в одном ритме. В одном огне. Без слов, без пауз. Только в конце, лежа на его груди, я прошептала: — Ты знал, что я буду твоей? Он кивнул, глядя в потолок. — Я всегда это знал. Но только сейчас , удостоверяюсь в этом. Я улыбнулась. И уснула под его дыхание, как тогда, в детстве — под деревом, под небом, где всё было просто.