Чужая.

Анита. Я сидела в коридоре больницы, уткнувшись взглядом в белую, ослепительно чистую плитку, как будто в ней можно было найти ответы. Слева от меня — Иньяцио, тихий, задумчивый, с руками, сцепленными в замок. Справа — Сара. Она держала меня за руку, крепко и надёжно, как будто боялась, что я развалюсь на части. Колени дрожали. Я не могла понять — от чего именно. От волнения? От страха? От чувства вины, которое грызло меня изнутри с того самого момента, как Пьеро вышел из квартиры, захлопнув за собой дверь? За тонкой дверью палаты раздавались крики. Крики боли. Крики рвущейся наружу жизни. Голос Мелании был пронзительным, будто режущим. Я сжалась. Сара взглянула на меня, но ничего не сказала. Лишь сильнее сжала мою ладонь. И вдруг — тишина. На одну мучительную секунду — тишина, в которой можно было сойти с ума. А потом… Крик. Высокий, хриплый, резкий — первый вдох новой жизни. Я замерла. — Это всё, — прошептала Сара. — Ребёнок родился. Моё сердце ударилось о рёбра. Странно, но именно в этот момент я ощутила, что сижу здесь не просто в ожидании. А как чужая. Как человек, который не уверен, имеет ли право на это место. Я отвела взгляд, уставившись в стену, где висел безликий плакат о грудном вскармливании. Всё внутри сжалось. Прошло, наверное, полчаса. Иньяцио с Сарой решили выйти — купить букет для Мелании. Меня пригласили с собой, но я вяло кивнула, что подожду. На самом деле, я просто не знала, как вести себя. Пьеро не выходил из палаты. Уже несколько часов. Я сидела, не решаясь даже встать. Ужасно хотелось кофе . Или чего нибудь сильнее … В какой-то момент в голове вспыхнула мысль: Может, стоит просто заглянуть? Поздравить? Показать, что я не чудовище. Я поднялась. Подошла к двери. Она была приоткрыта. Совсем чуть-чуть. Один шаг — и я могу войти. Один шаг — и всё может измениться. Но я не вошла. Я заглянула. И увидела. Мелания сидела на кровати, полусидя, опираясь на подушки. Уставшая, но… сияющая. Та самая улыбка — яркая, голливудская, безупречная, как с рекламного щита. Пьеро сидел рядом. На краешке её кровати. В руках — крохотное, завернутое в белое одеяльце существо. Он смотрел на неё — нет, не на Меланию. На малышку. Смотрел с таким выражением, с каким он, наверное, никогда не смотрел на меня. А может я преувеличиваю? И вообще я дура. Как можно сравнивать с новорожденным ребенком ? А потом произошло то, чего я не ожидала. Он повернулся к Мелании. И поцеловал её в губы. Нежно. С благодарностью. И сказал: — Спасибо тебе. Мир как будто сдвинулся. Что-то во мне оборвалось. Я не почувствовала ревности. Нет. Я почувствовала себя лишней. Как будто в комнате уже не осталось воздуха, которым я могла бы дышать. Я отпрянула от двери. Сделала шаг назад, потом ещё. И уже почти дошла до выхода, как вдруг увидела Иньяцио и Сару, вернувшихся с цветами. — Что случилось? — прошептала Сара, заглядывая мне в лицо. Я только покачала головой. Она поняла. Просто подошла ближе и обняла меня за плечи. — Не уходи. Пожалуйста. Пьеро должен знать, что ты рядом. Даже если не готов сейчас. Просто… будь. Я кивнула. Не потому что знала, что делать. А потому что в этот момент больше не знала, как не быть. Мы вошли в палату вместе. Мелания лежала с закрытыми глазами, бледная и измождённая. Малышка спала у неё на груди. Пьеро посмотрел на нас. На меня. Его взгляд был… странным. Не гневным. Не тёплым. Скорее — изучающим. Как будто он решал, как относиться ко мне теперь. — Поздравляем, — сказала Сара первой, улыбаясь. — Она чудесная. — Правда, чудесная, — добавил Иньяцио. — И очень похожа на Пьеро. Я молчала. Просто смотрела. Мелания приоткрыла глаза, устало кивнула, даже улыбнулась — коротко, без сил, но искренне. Спектакля не было. Ни превосходства, ни фальши. Она была женщиной, родившей ребёнка. Женщиной, которая, как ни странно, внушала мне в этот момент уважение. Я сделала шаг вперёд. Пьеро не двинулся. Просто продолжал держать малышку. —Она красивая. - неожиданно сказала я и постаралась улыбнуться. Пьеро не сказал ни слова. И в этой тишине я почувствовала, как во мне происходит что-то важное. Не разрушение. А осознание. Это — его дочь. И это — навсегда. А вот кем буду я в этом уравнении — решать ещё только предстояло.