31 314 907 цикл, пять недель и пять дней до конца света

      Они приходят чаще, чем она предполагала: вестимо, людям есть дело до любви. — Госпожа посланница… — Посланница! — Уважаемая жрица! — Не могли бы вы…       В перерывах Аглая закрывает лицо руками, задерживает дыхание, и клейкие спайки в горле перекрывают кислород до тех пор, пока невыносимая тошнота не сменится головокружением.       Становится спокойнее; становится легче; становится лучше — хоть она и скрыта за плотной вуалью шатра, полубогиня все равно надевает улыбку, и та искривляется от очередного приступа.       Пусть лицо нездорово бледнеет, пусть пальцы лихорадочно подрагивают и голос пусть тоже хрипло трескается перед тем, как разбиться в выжидательной тишине просителя — реноме важнее самочувствия. — Простите, прошу прощения, могу ли я узнать…       Конечно, она может — за прошедшие два дня Аглая узнала о личной жизни граждан больше, чем, возможно, за весь прошлый век: Каллиопа безответно влюблена в Йоргоса уже третий год, и ничего не может поделать со своей страстью — беспрестанно повторяющиеся «я всё понимаю, я всё понимаю, правда» заглушаются дёрганными вздохами, и она продолжает молить жрицу о совете — несчастная перепробовала всё, что было разрешено, и Аглая уверена, что та вскоре дойдёт и до грани запрещённого —       Мнестия, если ты любила людской род, отчего же ты не дала мне сил собирать их разбитые сердца?       — Аглае нечего предложить ей, помимо утешения: но девушка лишь вскользь рассыпается в благодарностях, а после вновь вопрошает её о альтернативах —       Мнестия, если ты была титаном романтики, отчего в ней ты увидела столько боли, которую раздала своим отпрыскам сполна?       — Аглая качает головой и не идёт на сделку с совестью.       Она возвращает просительнице её деньги. — Прошу вас, пожалуйста, я прошу вас, — голос Каллиопы тонет в реках её неконтролируемых слёз, — я прошу вас…       Оставшейся эмпатии недостаточно для полноценного проживания трагедии, но вполне хватает на её осознание: неосязаемые нити обнимают хрупкую, сгорбившуюся фигурку просительницы, и Аглая склоняет шею, полуприкрывая глаза.       Всё, что ей доступно: лишь немного успокоить неутолимую жажду чужой страсти, чтобы просительница не помчалась бросаться со скалы; все, что ей доступно: протянуть той нить забвения, чтобы она взмолилась Оронис и усыпила свои болезненные чувства на века; всё, что ей доступно: выдумать очередной способ, удовлетворив желание молящей, или же преподнести ей утешительную, но горькую правду. — Ваши судьбы не переплетены, так гласят небесные законы, — Аглая делает паузу, — но им ведомо и то, что твоя боль пройдёт.       Каллиопа немо качает головой. — Герой твоей истории найдёт тебя в течение года.       Принесли ли ей эти слова утешение? Для той, кому любовь давно стала лишь очередным словом, таким же, что и остальные — неведомо.       Истинно ли сказанное ей?       Известно лишь одному плетению судьбы.       Не все приносят ей горе: кто-то, как хрупкую драгоценность, в руках протягивает новорождённого птенца только-только разгорающейся влюблённости, и их речи — сбивчивые, вдохновлённые, перебивающиеся смешками и улыбками, — разводят тихо тлеющие огоньки в области сердца, и, пожалуй, Аглая могла бы даже согласиться с тем, что от подобных сомнительных практик есть какой-то толк — если бы согревающее её пламя не потухало вместе с окончанием разговора.       Ей всё так же покойнически-холодно, и, верно, нужно поблагодарить Трибби за то, что пока что не стало холоднее?       Мимолётно Аглая концентрируется на этой мысли, и та разворачивается во всей своей красе: замёрзнет ли она до смерти, невзирая на предсказанное? Или, в попытках согреться, она воистину окунется в тепло и золото в последний раз?       Так тому и быть, скорее всего — так тому и быть. Она взяла у этого мира взаймы слишком много времени, и пришло время платить по долгам.       В груди разворачивается трещина, подобная той, которую полубогиня уже видела, и столь вызывающая схожесть не вызывает у неё ничего, кроме мимолётного искажения кончиков губ в сторону.       Разумеется, всего лишь метафора, образность, в реальности же посреди солнечного сплетения всё так же кожаный покров, внутри набитый мясом и кровью — тянет куда-то вовнутрь так же, как и воды предсказаний тяготеют к центру омута — больно, понимает Аглая.       Больно. Больно. Больно.       Глубоким вдохом она расправляет крылья лёгких, заполняет их кислородом, но на выдохе те сдуваются, и тяготяще-тянущее, неопределенное, вновь заполняет всё пространство в грудной клетке, на сей раз расплескиваясь за её пределы.       Как назвать это чувство? Быть может, оно ищет признания, и если она подберет ему правильный титул, то оно сгинет в отравленных реках Танатос и не побеспокоит её более своим присутствием?       От мысленных угроз — или, быть может, от равномерного трехтактного дыхания — неприятная тина расходится по кусочкам, лишаясь центрального узла, и ненадолго её отпускает. «Разве», ловит себя она на мысли, «не должно было быть иначе? Напротив, безболезненно и неуловимо, ускользающими моментами чувства и чувствительности?»       Столько лет она берегла самые любимые уголки Охемы от самой себя в отдалении, будто оградив их километровыми стенами и глядя только издалека, не смея приближаться; сколько раз она отказывала Гиацине и Трибби в совместных прогулках, ссылаясь на работу, но на деле зная — они приносили ей столько трогательного счастья и нежности, сколько она порою не могла ощутить за целый месяц, и страх того, что они могут приесться, исчезнуть, раствориться, точно так же, как и простая бытовая радость от ореховых катаифи, залитых медовым сиропом — которыми она когда-то тайком наслаждалась, пробираясь мимо служанок в ночи, дома, на кухню, — и которые ныне казались ей пресными, что проточная вода в нежаркий день.       Цена, которую ты должна уплатить, Аглая. Носящие ядро Танатос влекут за собой смерть и погибель, носящим ядро Никадора суждено сеять раздор и погибель, проводя жизнь в бесконечных войнах, тебе же — лишиться чувств и отдельно — зрения.       Не самая плачевная из вариаций.       Вдобавок, тебе прекрасно известно: жрецы Мнестии слепы, потому что зорко —       зорко одно лишь сердце.       Может, это оно пытается позвать тебя, не помня даже имени.       Нити взбудораженно дёргаются, оповещая о приближении нового посетителя, и Аглая усилием заставляет онемевшие ладони вернуться на колени, а голову — подняться. — Эм-м, госпожа жрица? Я очень хочу кое-что узнать, но у меня нет денег. Зато у меня есть яблоко…       Юный, тонкий, почти невесомый голос — дети всегда приносят ей легкую улыбку невинностью своих дум. — Пускай, дитя. Данной тобою платы достаточно, — будь на то её воля, Аглая бы и вовсе не брала ничего — к чему взывать к излишним тратам в и без того непростые времена? — но издавна известно: за любую просьбу небеса заберут у тебя своё.       Ширма чуть колыхается, раздвинутая маленькой ладошкой, на запястье которой раскачивается браслетик из приморских ракушек, переплетённых вместе с камешком — Аглая приглядывается — из протёртого водами бутылочного стекла. Ладошка аккуратно нащупывает, куда бы можно было просунуть свой дар, и Аглая протягивает ей руку.       Пальцы, судя по всему, принадлежащие мальчишке, пугливо разжимаются, и алый плод с туго натянутой на него кожицей ложится в подготовленную для него ямку. — Так! — Аглая усмехается, видя, как горделиво напыжился мальчик, скрывая своё смущение. — Меня зовут… А это обязательно? — Такой нужды нет. — Это хорошо… В общем, мне, э-э, ну, можно сказать, не плевать на одну девчонку. И- и я даже показал ей свою симпатию.       От его напыщенного тона улыбка разливается по лицу солнечным зайчиком. — Это хорошее решение, — Аглая медленно кивает, и нотки сандала в подготовленных благовониях, кажется, начинают звучать чуть ярче и отчетливее, — поведай мне, что произошло после? — Ничего! В том-то и дело, что ничего! Она просто обозвала меня и убежала.       Бровь чуть вопросительно приподнимается. — Господин проситель, — полубогиня проглатывает воздушный смешок, и фразе удаётся прозвучать достойно, — что же побудило её к таким действиям? — А мне-то откуда знать, — бурчит мальчишка, потоптавшись на месте. — Я подёргал её за косички и сбросил её с качели. Чего непонятного-то?       Набираясь терпения сполна, Аглая замалчивает первые формулировки, что всплыли в сознании.       Пути Мнестии воистину неисповедимы. — Дорогой проситель, а что же побудило вас к таким действиям? — Они сами сказали! — возмущается мальчик, попутно раздражённо фыркая. — Я слышал, что они между собой обсуждали! Но я всё понимаю: что с девчонки взять-то… То есть, это не к вам, госпожа жрица! Они ещё маленькие.       В очередной раз она воздерживается от высказывания тех комментариев, что пришли на ум первыми, и терпеливо разъясняет неудачливому покорителю женских сердец о парочке нюансов: он с сомнением хмыкает, пока «вы не доверяете мудрости титана романтики?» не успокаивает его пыл — перестав хмуриться, он проглатывает все её слова с нескрываемой жадностью, пообещав отчитаться по поводу успехов и принести ещё одно яблоко.       Аглая улыбается ему на прощание.       Ей не дают и пяти минута покоя: не нити, но неторопливый шорох размеренных шагов предупреждает её о новом посетителе.       Дзинь.       На третий день хрустальный перелив меди о золото её уже почти — что — не раздражает, и Аглая выдыхает, и Аглая с мягким хрустом, будто каждый позвонок лопает свой пузырик, распрямляет спину лишь для того, чтобы вновь завернуться клубком.       Её дополнительное негодование вызвано тем, что в столь болезненных ощущениях её тело сопротивляется достойной осанке. — Посланница Мнестии слушает вас, — почти без тени самоиронии отвечает Аглая, разглядывая сходящуюся пустоту линий на потолке. — Посланница Мнестии, — повторяет не лишённый насмешки голос.       О, она узнает этот голос из многих, и не радости от явления его народу тому виной — отнюдь, отнюдь.       Роща муз взращивает философов, но на этот раз в своей колыбели она убаюкивала змею.       Она съедает язвительное прозвище, едва-едва позволив ему коснуться языка, она проглатывает его имя, в сокращенной и нелюбимой ему форме, не подавившись; она знает, кто перед ней, по одной лишь капле яда, что просачивается через каждое слово.       Для него у посланницы Мнестии слов немного — их только три, но они достаточно откровенны и не предназначены для публичных ушей. Она хранит их в сердце, подогреваемая их грубостью и аморальностью. Таких слов она ещё никому, даже самым отпетым мошенникам из Сената не говорила и не скажет, но ему —       и ему, увы, придётся подождать с десяток лет, которые им не отведены.       Она, в конце концов, была прекрасно воспитана, в отличие от многих. — Изложите ваше прошение, — холодно роняет Аглая, укрываясь широкой вязаной шалью с прорезью металлических нитей поверху — они не царапаются и не колются, открыто и без стеснения заявляя о своём качестве, и она ещё раз благодарит и проклинает Трибби за её затею. — О, разумеется, госпожа посланница. В первую очередь, наткнувшись на ваше — скажем откровенно, весьма самоуверенное и громогласное заявление, — я задался вопросом: неужели десять золотых — и есть цена счастливой судьбы человека? — Счастливого союза, — не без нотки мрачности в голосе поправляет его полубогиня, в очередной раз жалея, что ближайшая Швея слишком занята плетением новых нитей для надзора за бунтующими старейшинами и их прихвостнями-чистильщиками, и не подарит одному фокуснику встречу с широкими портновскими ножницами.       Даже подобное знакомство его бы не вразумило. — Знаете, весьма смело. Предполагаю, что ни временных рамок, ни пространственных границ, ни какой-либо иной конкретики ваше предложение не имеет — а мы, позвольте уточнить, всё ещё находимся на рынке. — Любовь — весьма тонкая материя, господин проситель.       Он беззастенчиво усмехается. Точно так же, как и всегда. — Любовь — да, а вот законы Охемы весьма точны и конкретны.       И когда этот прохвост успел стать поборником справедливости? За слоем демагогии, софистики и ещё более жирной плёнкой богохульнных изречений она не успела приметить в нём такую жажду к отстаиванию чести гражданских прав. — Господин проситель, могу заметить лишь одно: только не познавший любви задаст подобные вопросы, приходя в её храм.       Назвать рыночный шатёр, спрятанный на крыше одного из домов на площади — вот что было действительно смелым утверждением, и Анакса оценил его наглость в той же степени, в которой она его и устыдилась.       Мнестия не воздаст ей благодарности за подобные дары: и пусть так, ведь она уже давно мертва, а её ядро испепеляет своего носителя.       Ей незачем возносить ей почести. — Плата за разговор. Я понимаю — и коли я превышу ваши ставки, посланница, укажите мне на то, чтоб я заплатил вдвойне. Перед судом Таланта хоть бы один из нас должен будет соблюдать рамки. — Разумеется, проситель, — цедит Аглая, всеми силами сглаживая тон и маскируя голос, который, как она надеется, и без того в достаточной мере скрывает плотная бархатная ткань и относительно разделяющая их дистанция. — В моих лучших интересах помочь вам.       Она молится Кефалу на то, что он проглотит эту ложь без остатка. — Дорогая посланница, в какой форме вы принимаете запросы? — ему вечно нужны излишние детали, и втайне Аглая опасается: вместо обычного диалога с посетителями, который по большей части превращался в одностороннее выслушивание их терзаний, он нуждается в дискуссии лишь потому, что       пытается узнать, знаком ли ему её голос.       И как только он утвердит ответ как положительный, она не сможет жить спокойно ближайшие четыре года, подвергаясь многочисленным насмешкам и подколам, поскольку базарные гадания — верно, именно то, чем и должны заниматься златиусы?        Постой, дорогая Аглая — тогда я непременно присоединюсь. От меня было сокрыто таинство этих душеспасительных мыслей, но теперь я вижу — несомненно, служение богам — моё призвание. Прошу открыть мне место по соседству, где я буду изрекать послания Керкес и вдалбливать в то, что останется в головах простых граждан после твоих рассказов, хотя бы крупицу разума.       Его сарказм воспроизводится в голове слишком реалистично, и Аглая отмахивается от него резким поворотом шеи. — Госпожа посланница, — вальяжно и полулениво зовёт её учёный, и характерный стук металла колец о дерево отрезвляет её лучше ледяного ручья. — В любом, — максимально коротко отвечает Аглая. — Как вы правильно заметили, мне, как человеку, не благословлённому взором титана романтики, верно, недоступны даже первые шаги. Без вашей помощи, посланница, боюсь, я не справлюсь.       Каждый стук монеты в медную амфору, с прорезью наружу и внутрь, к палатке, отзывается тактом её сердца, которое оно уже не отобьет — у отступника талант к тому, чтобы истощать её душевные силы. Возможно, стоит рассмотреть это занятие заместо Школы основателей — если Кефал будет к нему милосерден, то хотя бы в этом он преуспеет. — Вы можете спросить меня о чём угодно: от первого шага до разрешения сложной ситуации, — выдавливает Аглая сквозь зубы, взвешивая каждое слово и просеивая его через ситец легкой искусственной хрипотцы.       Недуг, стоит отдать ему должное, способствует её потугам. — Давайте начнём с первого шага. — Подарите цветы. — Я начинаю сомневаться в качестве предоставляемой вами услуги. Несомненно, в Сенате… — Нарциссы. Дух Мнестии шепчет мне, что эти цветы будут вам к лицу. — …заинтересуются вопросом вашей деятельности и обязательно выяснят, кто же стоит за столь, — до неё донесся стук серебра о деревянную табличку, — самоуверенными предложениями. — Подарите ей — или ему, — туман судьбы ещё не показал мне вашего избранника — анемоны. Не самый крупный букет, перевяжите алой лентой и не оставляйте записок.       Хрупкие соцветия, покачивающиеся от малейшего дуновения ветра, листочки, трепетавшие даже в самых осторожных руках мастера — она любила их за то, что их любила Трибби; за то, что когда-то в далекие годы маленькая девочка, давно выросшая из подаренных ей сапог, нарвала их в чьём-то саду и принесла ей в подарок; за то, что когда-то давно, вдыхая их аромат, она чувствовала лишь воздушную сладость заместо тленной горечи.       Прошло так много лет с тех пор, когда их тоненькие стебли касались её пальцев, что в глубине Аглая тешила надежды на то, что они вновь подарят ей свою ветренную легкость. — Лепестки из пролитых слёз и крови убиенного возлюбленного слишком хрупки, чтобы оставлять их в одиночестве, — неожиданно серьёзно и ожидаемо протестующе отвечает ей Анакса, опираясь на прилавок локтями.       Она поспешно отдёрнула нити, оставшись в полутьме собственного шатра и продолжая ориентироваться лишь по звукам.       Он мог… Почувствовать их присутствие. Несомненно, её нити были разбросаны по всему городу, и он — не исключение для того, чтобы жертвовать безопасностью в угоду собственному нраву, но чрезвычайная близость и концентрация могли бы натолкнуть учёного на излишние размышления, коих у него и так было предостаточно. — Это именно те цветы, что вам нужны. Роса, упавшая с их лепестков, проложит вам путь к ранее неведомому.       Признаться, она…       Она должна покаяться.       От имени титана она несла, простите её, боги всего сущего, полнейший бред. — Я буду искренне и приятно удивлён, посланница Мнестии, если ваши слова будут соответствовать искренности той, кому вы поклоняетесь.       Он ничего не знал о Мнестии, чтобы заявлять о её искренности — более того, если ему и было что-то известно, то того было недостаточно — ещё немного, и она будет втайне молиться о том, чтобы его поглотило чёрное течение.       (Не будет. Подобная судьба слишком жестока для него, и она никогда её не пожелает).       Не будет. Кем бы он ни был — а был он много кем, и много кем не самым приятным — но он всё ещё златиус.       И, как бы это ни было прискорбно, он всё ещё ей — им — миссии — нужен.       По удаляющимся шагам и сухому перестуку плоских каблуков по городской плитке она убеждается, что он, как обычно, ушёл, даже не попрощавшись, и протягивает руку к чаше, в которую сыплются золотые монеты.       Он заплатил вдвойне.       Аглая прикрывает глаза, сжимает одну из монет покрепче, и отшвыривает её в сторону очередной горы из мягких подушек, о которые золото ударяется безмолвно и молча.