31 314 907 цикл, пять недель и один день до конца света

      Марионеточное тело, точь-в-точь как на нитях, слушается исключительно силы воли и жесткости приказов: она заставляет голову подняться, она заставляет плечи распрямляться, она заставляет-заставляет-заставляет комнату дополнительными подушками и покрывалами, чтобы они, до парящей духоты, создавали хотя бы иллюзию тепла: но его нет, как нет ничего, кроме дымной гари от петлёй вьющихся завитков благовоний.       Едва-едва на губах оседает отзвук сандала, едва-едва он касается её обоняния, а потом отпрыгивает, будто испуганная лань. Меж челюстей: полугнильная вязкость, хоть она и простояла полчаса над раковиной, скаля зубы — видно, идёт откуда-то изнутри, где пролежнями исходится сердце.       Большим пальцем она с давлением проходится пару раз по шее, склонив голову к правому плечу, стараясь нащупать заторможенные мышцы, и, казалось бы, становится чуть полегче: повторить ритуал с другой стороны, совершить круговые движения.       Тошно.       Основаниями ладоней несколько раз протереть глаза, проморгаться, чтобы не слипались ресницы, на которых ещё осталась полудрёма: она провела в купальнях около двух или даже трёх часов, но никакие воды не смогли смыть с неё ощущение болеющего, вялого тела.       Трибби, очевидно, заметила эту оплошность: она пообещала, что заглянет к ней в ближайшее время, но ей не следует нагружать деву Янусополиса зазря — у неё и без того тяжелый груз на плечах, и они не справятся в одиночку — даже если никогда, по сути, и не были одни.       Прохлада обнимает её за предплечья, заползает к шее: после теплых золотых ванн она приходит гораздо быстрее, чем раньше, и никакие полотенца, и никакой тёплый воздух от неё не спасут и не защитят — она зябнет, будто птица, забравшаяся слишком высоко и обречённая обломать свои крылья. — Госпожа посланница?       Неосторожно дернувшаяся рука заставляет ткань шатра чуть дрогнуть, пропустив блик солнечного света, что немедля пытается ослепить глаза — но эта задача уже была выполнена, мой дорогой друг.       Солнечный свет пуст и несодержателен как материя, несмотря на всю свою блистательную яркость.       Светило в своём зените — над Охемой оно всегда в зените, лишь лениво перебираясь из одного уголка небосклона в другой — сейчас от баловства оно решило заглянуть и к ней.       Она готовится изречь заготовленные, уже отрепетированные донельзя строки, но её перебивают, что-то, судя по неловкости движений, не глядя, пытаясь протащить через тяжелые бархатные складки. — Правее, — сдержанно комментирует Аглая, прослеживая за незнакомцем: нити ощупывают его силуэт постепенно, переползают с ног до головы — он похож на… Гонца?       Взгляд рефлекторно суживается, будто она к нему — лицом к лицу, готовясь отчитать за небрежность: неизвестной «посланнице Мнестии» никаких подношений не уготовано — разве что Трибби могли послать какое-нибудь из очередных сомнительных снадобий, что готовы подарить головокружение, бессонницу или помутнение сознания, но никак не избавление: Трибби не виноваты.       Они действуют из лучших побуждений, да и подобранные ими лекарства обыкновенно помогают простым жителям полиса от недуга: до пыли истолченные травы, разбавленные то водой, то вином, то маслом, недостаточны для того, чтобы усмирить гнев богов. — Посланница, вам — вам просили передать это, — словно перепроверяя, курьер спотыкается на полуфразе, но возвращает себе бодрый тон. — Имени не указано, но местоположение описано весьма чётко. — Вы, верно, перепутали, — возражает Аглая, впиваясь плечами в криво подложенную под шею подушку. — Я боюсь, что, быть может, послание направлено к Афрее? — Быть такого не может, — уверенно парирует мужчина — скорее, юноша двадцати-двадцати пяти лет, среднего роста — впрочем, зачем ей эта информация? — он вновь шуршит своей весьма шумной поклажей, и, очевидно, мотает головой. — Указано: донести в… прошу прощения, посланница, «шатёр сомнительной наружности на втором этаже жилого дома над швейной мастерской Афреи. Отличительное свойство: принимающий обладает…кхм, прошу меня простить, лишь цитирую: чрезвычайно назидательным тоном, будто о вас он не самого высокого мнения».       Губы сами по себе разъезжаются в ровную линию, уголками загибаясь книзу.       Подлец.       Только один человек во всей Охеме, догадавшись об истинной наружности жрицы Мнестии ярмарочного пошиба, вместо того, чтобы благородно сохранить открытую им тайну, подойти к ней на уточняющую беседу, чтобы избавить себя от всех сомнений, в конце концов, потребовать деньги за молчание — вместо всего этого только один человек из всех, кого касались её нити, решил бы столь вызывающим образом передать ей не слишком-то и элегантно зашифрованное послание:       Аглая, как поживаешь? Как твои дела: вижу, миссия на твоих плечах настолько легка, насколько невесомы крылья Янус, несущие ту вперёд — у тебя достаточно времени не только на то, чтобы попрекать всех окружающих в отсутствии благоразумия, но и на то, чтобы не демонстрировать его самой: посланница Мнестии, торгующая даром титанов за горсть золота.       На местной ярмарке.       На втором этаже дома близ швейной мастерской.       Аглая, милая, наивная ду-              По челюстям бежит-заливается мелкая дрожь от того, как сильно она сжимает зубы, пока в ушах перезвоном рассыпается чужой иллюзорный смех.       Он всегда невыносимо открыто смеялся: ни разу она не слышала того, чтобы Великого фокусника развеселило что-либо, кроме собственного эго — один и тот же нахальный смех, нет, даже не смех, это — возмутительный хохот, само воплощение надменной узкой ухмылки, которая возникала на его лице каждый раз, когда ему в голову приходила очередная гениальная, исключительно по его личному мнению, мысль. Над своими учениками он так не смеялся: нет, то была лишь кривая усмешка и мимолетное поднятие бровей, чистый сарказм и не более, возможно, с очередной примесью высокомерия, потому что ту ему влили прямиком в золотую кровь — чаще всего он смеялся так только в дебатах, и чаще всего — в дебатах с ней.       Они никогда не были официальными: лишь пару раз она являлась в Рощу, и после того опыта визиты стали ей противны — он имел пагубную привычку презирать всех своих оппонентов заочно, и противостоящие ему не получали должного уважения априори; они будто бы должны были отстоять своё право на него — и перед кем? — перед заносчивым, самовлюблённым, одержимым лишь собственной натурой и собственными идеями- — Посланница, — жалобно протянул просящий голос, и Аглая, сглотнув, постаралась вернуть лицу подобие улыбки. — Я могу передать вам вашу посылку?       Посылку?..       Зная его — а она его, увы, знала, ещё как знала, — эта посылка есть лишь очередная насмешка, ещё один завуалированный намек на то, что и так было ясно: либо нелепая брошь, отсылающая к Преследующим пламя, либо символ Мнестии, переплетенный золотыми нитями: нет, она даёт слишком много раздолья своему воображению в оценке его способностей. Ничего, кроме чего-то совершенно банального и претенциозного, там нет и быть не может, а стремление предвосхитить его намерения — лишь свидетельство её собственной слабости.       Тебе не нужно разгадывать загадки, что не были тебе заданы, тебе не нужно доказывать перед самой собою, что ты всегда можешь предусмотреть любую ситуацию, Аглая.       Ты не просто можешь: ты должна. Во имя Охемы, во имя Амфореуса, во имя миссии, а сейчас ты лишь пытаешься оправдаться за постыдное для тебя же деяние перед тем, кто неспособен тебя даже услышать.       Неважно: пусть думает то, что ему угодно. У неё не так много времени, чтобы бездумно растрачивать его на бесплодные объяснения, да и они не требуются: тебе прекрасно известно, Аглая, что один из самых приятных для него подарков — возможность над тобой насмехаться.       Она не скупа: пускай. — Да, прошу, — через терпкое горло выдыхает полубогиня, и голос чуть прилипает к нёбу перед тем, как окрепнуть. — Вы можете слегка отодвинуть завесу.       Плечами она сталкивается со стеной, на всякий случай почти полностью укутываясь в плед: гонец сможет разглядеть лишь золото её макушки, поэтому и ту Аглая накрывает полностью, оставляя немного места лишь для лица и слепых глаз, прикрывая и их веками.       Бархат шуршит по ушным перепонкам, тяжело перебирая собственные складки: в его мелодию вплетается незнакомый, скрипящий шорох, и нити подталкивают её протянуть руку.       Пальцы обхватывают что-то твёрдое, но обмотанное в шершавую бумагу, осыпающуюся невесомой пыльцой на подушечках, она чуть сдвигает указательный, и что-то под давлением — напоминает то ли иглы, которыми закалывают волосы, то ли заточенные стилусы для выскабливания по восковым дощечкам, но мягче — мягче — ложится ей в ладонь.       Она не успевает проронить и слабого «благодарю», которое тонет в веселом щебетании курьера: она не успевает выловить для него и пары монет из ящика, когда он, протарабанив дежурную фразу «самой быстрой доставки во всей Охеме и за её пределами», исчезает.       Сердце украдкой царапает скальпельное лезвие вины: она и вправду задержала его своими размышлениями, и даже не оставила плату — остаётся только надеяться на щедрость отправителя.       На его щедрость — если что-либо, кроме ироничных комментариев, он может раздавать в столь же радушной манере.       Запах свежескошенной травы, запах свободного летнего поля, запах солнца, согревающе застывшего посередине небосвода, запах свободы и чистого ветра, запах росы и влажной листвы, запах искренней улыбки на губах, прищуренных от яркого света глаз, тихого смеха, чужой руки в своей ладони, хихиканья Трибби и беззубой поддёвки быстроногой воровки.       Запах анемон.       Хрупкость податливых стеблей в её руках не передать нитям, и она знает о ней только на ощупь — кровавые лепестки против белых, контрастно-иссиня-чёрные сердцевины поворачивают к ней голову. Одни венчики чистой слоновой кости, что мрамор; и в багровых и фиолетовых проблесках между ними прячется тишина вечернего заката.       Алая лента.       Никакой записки.       В тёмные прожилки заострённых листков, коронующих бутоны, ложатся тени. — Это тебе, — бурчит Цифера, пряча глаза под капюшон, будто бы снова нашкодив. — Цифера, — мягко зовёт она её, и рука зависает в миллиметре над макушкой. — Они очень красивы. — Не так красивы, как ты? — неуверенно бормочет девочка, почти проглатывая слова. — Точнее, не так красивы, как лица тех, у кого я сегодня…       Цифера смеётся, скрывая смущение.       Где же ты сейчас?.. — Аги! Посмотри, посмотри, — Трибби обхватывает её ладонь ласково, едва касаясь, утягивает за собой больше голосом, чем жестом, — мы сами их высадили. С третьего раза всё получилось! — Вы прекрасно облагородили двор, — улыбаясь одними лишь уголками губ, роняет она.       Трибби показывает ей широкую улыбку, и даже Оронис не сияет так ярко в своих угодьях, как девочка перед ней.       Она вкладывает ей в руку что-то неописуемо мягкое, и сорванный бутон раскрывается в её ладони.       Берегите себя, Трибби, Триннон, Трианна. — Для того, кто так дорожит своей красотой, подобный выбор — верно, ты наконец взяла себе за привычку удивлять, Аглая?       Он задерживается взглядом на букете, который она скромно спрятала на самом краешке письменного стола. — Что тебе нужно? — она не станет рассыпаться перед ним в дополнительных церемониях: нет нужды в демонстрации фальшиво хороших отношений, которые не спасёт никакое притворство. — Случайный визит. Дороги, по которым нас ведёт судьба, воистину неисповедимы.       Говорит тот, кто переворачивает с ног на голову все представления о судьбе, давно прописанные в скрижалях. — Гиацинтия отсутствует. Направляйся в Мраморный Дворец и, быть может, там ты сможешь её отыскать. — Не могу выразить всю свою радость от того, насколько отвратительна для вас моя скромная компания.       Она поднимает прищуренный от привкуса негодования взгляд, сталкиваясь со слабой улыбкой.       Хотелось — может — хотелось позвать его по имени, но губы попросту неспособны раскрыться: оставалось лишь наблюдать за тем, как растворяется в вечном сиянии Охемы его уходящий силуэт.       Анакса, ты —       в груди теплеет, и уже ставшее привычным онемение развязанными узелками распускается по солнечному сплетению, и теплее от того, что сердце бьется ощутимо быстрее, и, прикладывая руки к груди, сквозь кожу Аглая ощущает его ускорившийся стук —       это всего лишь очередная шутка, Аглая, неуместная и бесцеремонная, как обычно:       губы целует печальное эхо улыбки.       Кроме сердцебиения, она больше ничего не       чувствует.