31 314 907 цикл, четыре недели и три дня до конца света

      Над вечным городом вновь встаёт вечный рассвет.       Лодыжка оставляет у щиколотки влажный след, когда она перекрещивает ноги друг с другом и слегка растирает кожу, пытаясь согреться: тщетно. Мурашки заселяют бедра, переползают под колени, просыпаются на лопатках: очень холодно. Холодно. Холодно.       В голове нет и следа от мыслей: при перемещении тела по плечам расходятся полоски боли; ноющие, уставшие мышцы напоминают о том, что ей снова пора попытаться сделать бесполезную зарядку.       Аглая растирает ладони меж собой, выдыхает в них согретый меж челюстей воздух, и тот испаряется за считанные секунды — пожалуй, её рабочий день не нормирован, и она вполне может покинуть свою временную обитель ради того, чтобы окунуться в золотые воды на вершине горы — колокольчик звонко трещит.       Она вздыхает через плотно сомкнутые, приклеившиеся друг к другу губы. — Да? — нет, ты должна была сказать иначе, Аглая, будь внимательнее: даже ментальный упрёк распадается на сахарные нити и плавится в сознании. — Посланница!       Она узнаёт этот голос. Мальчишка, что вручил ей яблоко заместо платы, и вправду вернулся с новостями.       Уголки губ неторопливо заворачиваются кверху. — Дорогой проситель.       Мальчишка по ту сторону завесы широко ухмыляется, прячет руки в карманы и перетаптывается с места на место. — Кхм, — многозначительно объявляет он. — К-как вы и сказали, дорогая посланница, я постарался понять, что им там на самом деле нравится, девчонкам, то есть…       Благосклонно сохраняя молчание, Аглая приоткрывает веки: слегка поглаживает правую руку большим пальцем левой, подтягивает ноги чуть ближе к себе и даже чуть приподнимает голову. — В общем! Кхм. Неважно. Но я пришёл к нужным выводам! — гордо сообщает ей безымянный мальчик, встряхивая русой макушкой. Он упирает руки в боки, и нити бережно отползают чуть в сторону, картинка перед глазами дёргается и статично замирает — кажется, и её связь со Швеями постепенно истончается, что трухлявое полотнище. — Я с радостью услышу результаты ваших размышлений, — с беззвучным смешком отвечает Аглая, и голова слегка кренится вбок — ей нужно поскорее принять вертикальное положение, иначе прямо тут ей и суждено уснуть, посреди разговора: молочные реки перетекают в сознании свои кисейные берега, и голос мальчишки проникает в него через неплотную пелену.       Сосредоточься. — Да! То есть, конечно, посланница. Э-эм… Я понял, что им нравится много болтать между собой о всякой чепухе. «Это не то, что ты должен был искать, дорогой проситель», — мимолётом замечает она, слабо улыбаясь. — И-и всякие дурацкие вещи, типа каких-то бестолковых брелоков, браслетиков и прочей гадости! Ну, папа всегда говорит, что не нужно захламлять пространство, вот и я не понимаю, зачем им столько всего. — Вещи хранят больше памяти, чем наше сознание, дорогой проситель, — Аглая вытягивает перед собой руку, и золотой венец кольца игриво сверкает пламени свечи, — они хранят в себе большую значимость, чем вы можете подумать. — То есть все их побрякушки важные? — Не совсем, — уголки губ тянутся вширь, и вновь возвращаются на место. — Когда люди создают воспоминания, им гораздо легче привязать их к какому-либо объекту для того, чтобы в будущем возродить их более ярко и живо. Предположим, вы подарите своей…подруге небольшой оберег. Незначительную, быть может, вещицу, но не столь важна форма, как содержание — ваше послание не всегда должно быть выражено словами. — Не совсем понятно, — со вздохом честно признаётся мальчишка, засовывая — стоп, что?! — палец в нос.       Совершенно — совершенно бесцеремонный поступок, но она даже уведомить о его неэтичности не в силах: как же, посланница Мнестии фривольно подглядывает за своими просителями? А если нет, то иначе видит их другим образом, что явно наводит на лишние подозрения: плотно сжимая веки, Аглая втягивает носом воздух и равномерно выдыхает. — Послушайте, — слегка поникшим голосом дополняет она, наконец открывая глаза. — Подарки не обязаны заключаться в материальной форме, однако, она есть самая простая и изящная из тех, которыми вы можете выразить симпатию. Если то, что вы преподносите, выражает ваш интерес — допустим, вы обратили свой взор на то, что сандалии вашей подруги давно истерлись от долгих игр, или же пряди её волос неудобно спадают на лицо во время бега, или же она заглядывается на персики, что разложены в лавке у приезжего торговца — подходящим подарком вы выражаете не меру своей материальной вовлеченности, но степень своего интереса и внимания к другому человеку. — Не знаю, что такое материальная вовле… Ну, в общем, вот эта штука, но что-то я понял.       Звучит крайне многообещающе.       Ещё несколько раз медитативно восстановив дыхание, Аглая раздумывает над тем, как в более упрощенном форме изложить все тонкости любви, но мальчишка за завесой шатра морщит нос и расплывается в улыбке. — О. О-о! Кажется, я понял. Она заглядывалась на одну мелочь… Вроде как. Ну, я разберусь! Спасибо, посланница!       Кажется, советовать всем вручать какие-то презенты — дурная по своей сути идея, не дай Кефал, в Охеме начнётся какой-то всеобщий фестиваль благодарения, и всё с её руки: но по скупым описаниям, что ей неловко выдают пришедшие, достаточно затруднительно выдавать конкретные инструкции: сколь она не пыталась, неугомонный мальчишка не желал не только называть своего имени, но и делиться какими-либо подробностями о своей пассии. Всё, что ей известно: у неё длинная, золотисто-русая коса, что песчаный берег близ лазурных вод под Рассветной Вершиной. — Ваше яблоко, — гордо объявляет мальчишка и улепетывает куда-то вглубь священного города. Она не успевает и возразить, уведомив его о том, что такая оплата являлось исключительным случаем, но — да и что уж тут.       Сочный плод отправляется на столик близ множества подушек, что подменяют собой постель, и на секунду прохлада отступает — только ради того, чтобы вернуться с новой силой.       Ещё полчаса в полусне-полудрёме, и к ней вновь стучатся: юноша, что прозвал себя Патроклом, сбивчиво и туманно объяснял ей свои межличностные перипетии — дама его сердца, которой обещали свидание под луной, почувствовала глубочайшую обиду от затянувшейся реализации данного предложения, вызванного экспедицией в руины затерянной деревни, и отныне отказывается с ним разговаривать до тех пор, пока он не предоставит достаточные объяснения, а камень связи, что взяла с собой походная группа, сломался, а она ужасно ругалась, но вот камень сломался, и потому… — Должное извинение, при нужде, состоит из четырёх компонентов: верно будет сказать, что ваша избранница, судя по вашим словам, была объята волнением за сохранность вашей жизни — сообщите ей о том, что вам известны причины её беспокойства и вы в полной мере осознаёте тот дискомфорт, что могли ей причинить — извинитесь и предложите в качестве альтернативы провести романтический вечер на берегу. Или, быть может, прогулка по городу подойдёт — главное, чтобы вы компенсировали то время, что могли провести вместе.       Данный проситель в качестве благодарности использует не только создания плодоносящих деревьев — очередные монеты скатываются в подготовленную для них ямку, звонко переговариваясь по пути.       Мышцы шеи напрягаются и трещат, и она потирает виски, пытаясь заглушить вспорхнувшую туда боль.       Ты должна направиться в купальни, Аглая, тотчас же: тебя спасут и поддержат только любимые тобою воды; и ноги нехотя повинуются, скользят по полу, и голова столь тяжела на плечах, что, кажется, только она одна от неё и осталась — всё остальное тело, как коляска, которую тащат на себе упрямые лошади, волочится вслед.       Ей нужно добраться до купален.       Аглая не помнит дороги: немые конечности тащатся по мощёной плитке, и её ступни, что облака над Небесным каструмом, ватные и одновременно тяжелые, неподвижно застывающие на каждом шаге: реберная клетка смыкается вокруг лёгких, втыкаясь своими костистыми отростками — ей становится хуже, а потому ей следует избегать Трибиос: она не хочет расстраивать их тем, что их план даёт лишь временное и ненадёжное облегчение.       Возможно, ей требуется больше времени, которого нет — возможно, только результаты её трудов принесут ей утешение, возможно, прошло недостаточно дней, недостаточно людей мимо её шатра, недостаточно — пальцы окунаются в привычные озёра золотой зари, и они —       обволакиваются теплом, но медленно, неторопливо, неохотно, будто бы и вода отреклась от того, чтобы дарить ей своё тихое пламя.       Погружаясь по плечи, она закрывает глаза, и непослушная прядь выпадает из скрепленной заколкой волос, едва дотрагиваясь до глади бассейна.       Нет, она ошибается: становится лучше, верно, становится лучше, и грудная клетка раскрывается и снова цветёт легкостью, и небеса раскрывают перед ней свой победоносный голубой, и непослушное тело начинает откликаться — единственный недостаток лишь в том, что ей вновь не хочется покидать своё извечное убежище.       Быть может, минул час, и в голове минули ненужные мысли: цветы, что она бережно уложила в тонкую, вытянутую амфору, действительно приятно пахнут.       Приятно, даже дурманяще: из раза в раз она бросает на них беглый взгляд, не позволяя себе улыбки — столь изощрённый намёк можно даже назвать жестоким, если —       он не мог предпринять подобный жест никак иначе, кроме как в насмешку, и думать о чём-либо ином — пустая трата сил, если —       нет. Нет ни смысла, ни толку, ни сути в подобных отступлениях: его максимум заключается в едкой подколке и не более: от принесенного ей дара не чувствуется искренности, не чувствуется даже прикосновенья его рук — и Аглая не может представить себе, что такой, как он, отправится в цветочную лавку или даже отправит туда свой запрос — картина столь дисгармонична, что ни один, даже самый выдающийся художник не согласился бы её запечатлеть.       Суетно и бесполезно даже допускать подобные мысли.       Есть место только для слабой надежды, что на этом его потуги завершатся, и, сочтя свой выпад достаточной мерой выражения собственного превосходства, он на нём и остановится — легко встряхнув головой, Аглая морщится и резко поднимается из купальни, опираясь на ладони.       Предплечья вздрагивают, а потом пронизываются резкой болью, будто в них вставили и протащили тонкие, но острые прутья, и она едва удерживается, чтобы не соскользнуть вниз: пальцы нервно обхватывают полотенце, и, почти стирая кожу дотла, она старается вернуть тепло — температура воды в купальнях всегда поддерживается божественными силами, как и температура воздуха, и тотчас же замерзнуть, едва ли покинув воду — весьма необычное событие.       Дрожь впивается ей в кожу, и, проглотив резкий вдох, Аглая вслепую нащупывает отложенную в сторону одежду: невесомый, её же руками сшитый шелк кажется грубым и неприветливым, отпирается и всё никак не хочет усесться на теле, как полагается: нити натягиваются и предупреждают её о том, что к купальням приближается Трибби.       Она ни в коем случае не должна видеть её в столь жалком виде. Они ни в коем случае не должны узнать, что ей становится хуже: это неправда, и сегодняшняя неурядица — всего лишь случайный эксцесс, воля небес, шутка титанов; дева Янусополиса не должна о ней беспокоиться.       Нити показывают ей правильный путь, и стоило бы попробовать побежать, если то помогло бы ей согреться, но тому, в ком течёт золотая кровь, не пристало носиться по городу, будто неугомонное дитя: полубогиня чеканит каждый свой шаг, и каждый её шаг отдаётся новой судорогой от колен до лопаток — холодно.       Холодно, зябко, мерзло, очень холодно — будто купальни назло остудили её тело вместо того, чтобы согреть, и безразличный свет слепо взирает на неё с вершины своего купола.       Накидка, поспешно стянутая со ступень бассейна, плохо справляется со своей задачей — Аглая оборачивается в неё с головой, чтобы не привлекать лишнего внимания, и нити ведут её по уединенным тропам, где нет ничего живого — спуск вниз, трещание ближайшей Швеи, остановиться, вцепиться в предплечья до синяков, не ощутить тепла, бессильно выдохнуть — очень холодно — её колотит, и мурашки рассыпаются от шейных позвонков до щиколоток, и солнечный день равнодушно проходит мимо, не касаясь её и пальцем — нужно продвинуться ещё чуть дальше, совсем немного, — и если в рабочий, будний час дорога до купален была безопасна, отныне площадь, что ей нужно пересечь, чтобы подняться, занята шумной толпой.       Ветер грубо задирает её своеобразную шаль, забрасывая её на голову чуть ли не до самого носа, и плечи резко дергаются кверху.       Она оборачивается. — Я предполагал, что потомки титана романтики неопытны в маскировке.       Натянутая, как струна, игла входит в сердце и зашивает его накрепко. Уставшим взглядом она уставляется на него только ради принципа: всем в Охеме известно, что всеведущая швея слепа.       Аглая готовится пресечь дальнейший разговор на корню, но губы не хотят размыкаться.       Нити показывают ей, как один негодяй слегка приподнимает бровь, прищуривается и всматривается в её лицо. — Аглая?       Да, пожалуй, по обыкновению она всегда реагировала моментально: сейчас есть силы лишь на то, чтобы слегка наклонить голову — всё ещё вьющиеся от пара пряди дрожат, спускаясь к скулам.       «Я в порядке», «что тебе нужно?», «оставь меня» застревают в горле, как плотно затянутый узел.       Её плеча касаются неожиданно — и неожиданно мягко касаются, и проснувшееся тепло растекается к шее, развязывая голосовые связки.       Медленным взмахом руки, не дотрагиваясь, она убирает его ладонь.       Аквила отвёл от неё свой взор, и вместо ясного неба в сознании — непроглядный туман. — Я слушаю, — вынужденно выдавливает она, отворачивая лицо. — Если в твоих намерениях есть передать мне умозаключения по поводу моей деятельности — давай оставим этот разговор на следующий раз. В отличие от некоторых, я обязана многое успеть сделать для города в течение нынешних суток, Анакса. — Например, раздать несколько чрезвычайно важных советов?       Привычно насмешливый голос звучит чуть тише и спокойнее, будто позабыв о своей характерной иронии. — Например, раздать несколько действительно чрезвычайно важных советов.       Нет нужды продолжать этот разговор: ни сил, ни желания разбираться в тонкостях его поведения ей не нужно, а нарастающая зябкость возвращается, распиливая кости, и Аглая ставит ноги чуть ближе между собой, чтобы сохранить последние крохи тепла. — Не знал, что высшим идеалом красоты ныне является подражание Танатос.       А? — бледна, как сама смерть, он хочет сказать, — и да, я умираю, Великий фокусник, но нет тебе нужды ведать об этом: а мне нет нужды о том рассказывать.       Увы, ты и так достаточно умён для того, чтобы догадаться самостоятельно.       Аглая не успевает ответить: мягкое, по-настоящему солнечное тепло оборачивается вокруг плеч, и потом толкается в спину — всем богам стоит удивиться, пока они впервые лицезрят продолжительное, хрупкое молчание, с которым её проводят до шатра, казалось бы, даже стараясь не оставлять её одну всем напоказ.       В его стиле было бы выставить её на всеобщее посмешище.       Чуждое ей поведение заливает в солнечное сплетение неопределенно-вязкое, мутное что-то, но короткого пути не хватает для полноценных разбирательств, а у неё не хватает на них сил.       Ближе к шатру, уже поднимаясь по ступеням, полубогиня удостоверяется в том, что близ неё нет ненужных глаз, и расправляет складки бархата, проникая внутрь. — Это помещение предназначено исключительно для тех, кто верно служит Мнестии, — мрачно предупреждает Аглая, заставляя себя принять благородную осанку и приподнять подбородок. — С недавних пор я — её самый верный сторонник.       Титан проклянет тебя за такую ложь на вечные скитания в одиночестве — хотя, о чём она.       Уже проклял.       Сейчас нужно будет перетерпеть ещё ряд пышущих ядом комментариев, и можно будет отдохнуть. На краешке сознания пылится мысль о том, что следует встать чуть правее, чтобы он не обратил внимание на то, где она разместила его — послание.       Беззвучно выдохнув через едва приоткрытые губы, Аглая незаметно переступает чуть в сторону.       Так подойдёт.       Анакса складывает руки на груди, неодобрительно качает головой и, как всегда, в его лице — сплошное осуждение. — Ты замерзаешь.       Комок в горле затыкает ей рот.       Неудивительно, впрочем, что он увидел: сложно было не заметить океан мурашек даже под грубой тканью её накидки, и в том нет его заслуги. — Воды в купальнях сегодня были непростительно холодны. Я разберусь с тем, чтобы температуру отрегулировали, благодарю за проявленное беспокойство. — Пожалуй, лучшим решением для тебя сейчас будет отдых. Или предусмотрительная жрица Мнестии не предусмотрела для себя обеденного перерыва?       Аглая не сдерживается и цокает языком.       Да и катись в черное течение — гордо вздернув голову, она аккуратно усаживается в своё лежбище, и —       нет, она не может себе такого позволить.       Потерпишь, Аглая.       Для златиуса ты слишком слаба, если тебя можно сломить лишь поверхностным ознобом. — Не нужно притворства, — она смыкает губы и чуть хмурится. — Мне прекрасно известно, что тебе безразлична наша миссия. — Отнюдь. С недавних пор я чрезвычайно озабочен её судьбой. — Лжец.       Улыбка сама возникает на лице, когда он абсолютно нарочито и искусственно усмехается в ответ на её высказывание. — Охема не знает более гордого создания, чем то, что готово обратиться в статую лишь ради того, чтобы не показывать свою слабость.       В неё швыряют поднятое с пола одеяло, и Аглая чуть шипит, когда оно ложится в её руки.       Немного…теплее. — Давай поспорим, — предлагает ей Анакса, вальяжно занимая место в противоположном углу — это моё место, фокусник, убирайся из, — мне в голову пришла весьма смелая мысль: думаю, даже я смогу справиться с той задачей, что ты столь благородно взяла на себя. — Если жители услышат твои советы, боюсь, в течение дня Охема превратится в новую родину для Никадора. Даже черное течение не способно разрушить связи между горожанами так умело, как твои рекомендации, — выдыхая, Аглая присаживается напротив, и плечи облегченно упираются в подушку. — Я по достоинству оцениваю столь редкий талант. — Неужели дорогая швея предполагает, что титаны ошиблись, и я должен был унаследовать ядро Раздора? Крайне занимательная мысль, Аглая, я бы…       Он никогда не замолчит — эта способность не была дана ему при рождении. Что ж, даже под такие колыбельные она сможет уснуть.       Коротко усмехнувшись, Анакса сталкивается с ней взглядом.       Я бы немедля изгнала тебя отсюда, если бы у меня были силы, размышляет Аглая.       Согрей меня, тихо шепчет ядро в груди.       Глаза рефлекторно распахиваются шире.       Нет, нет, нет — такого не может быть.       Ей, верно, от усталости что-то кажется. — Я со всей ответственностью подойду к твоему наследию. Ты можешь спать крепко, Аглая.       От противоестественно спокойных слов действительно закладывает уши, и полудрёма укрывает её своей мантией, и, быть может, в талантах Керкес был дар усыплять людей?       Одно из проявлений небесной кары: быть может, все, с кем она хотела поделиться своей мудростью, неизбежно падали в транс, а теперь её наследник своими велеречивыми нотациями способен…       Впрочем, она действительно устала, и наконец отступивший ледяной мандраж отдал своё место убаюкивающему теплу.       Каким бы он ни был безответственным, эгоистичным, ненадёжным, самонадеянным, самоуверенным, самовлюблённым, высокомерным, — неважно, каким бы он ни был, в одном она может с ним согласиться: в какой-то своей, невообразимой и непонятной мере, Анакса тоже не желает зла простым горожанам, и не покусится на мирную жизнь Охемы при всей порочности собственного характера.       Но мысль на него положиться, разумеется, просто невообразима.       Ядро титана в груди с ехидством усмехается, и голова наливается ещё большей тяжестью.       Увы, с тех пор, как её макушка оказалась заключена в мягкий плен воздушного пуха, у Аглаи не остаётся выбора, и последние попытки не уснуть оборачиваются удручающим провалом. — Плохая шутка, — успевает передать полубогиня перед тем, как Морфей на самом деле уносит её в своё царство. — Ты никогда не ценила моё чувство юмора, — отвечают ей.       А ты никогда не упустишь возможность оставить за собой последнее слово, замечает Аглая, и уголки губ застывают в легкой улыбке.