31 314 907 цикл, четыре недели и два дня до конца света

      Ей снится детство.       Озарённый лучами солнца дом, наполненный тихим сиянием, семья, что обедает в зале, сверкающая вода на подоконнике от недавно пролившего слезы дождя мерцает под дневным светом. Аглая встаёт на цыпочки, чтобы выкрасть из корзинки сладкий кусочек хлеба, выцепляет самую мякоть прямо из серединки и убегает в свою комнату, чтобы никто не заметил преступления.       Сцена сменяется, и вместо мягкой постели, застеленной расшитым золотыми нитями одеялом, храм Мнестии — высокая жрица в повязке, окольцовывающей голову, склоняется над ней одной шеей: вся её спина ровна, точно облицовочная мраморная плитка. — Аглая, что есть красота? — спрашивает её женщина; нет, не женщина, а грация, нимфа, оттиск прекрасного на лице бренного мира, и Аглая останавливается в раздумьях.       Что есть красота?       Красота есть κάλλος, то есть калос к’агафос, гармония внутри и снаружи, телесно и духовно, ответят последователи Таланта. Внешность, лишенная добродетели, пуста, поверхностна и порочна.       Красота есть мера и порядок, ответят ученики Керкес. Золотых нитей им прекраснее золотое сечение, и красота рождается лишь там, где пропорции верны, а уравнения — имеют корни. Красота есть функция и целое, где все части соразмерны.       Красота есть лишь отражение недостижимой идеи, зерцало неподвластного людям, изрекают жрецы Аквилы; столь далекая от рода человеческого, как и небо, навеки от них закрытое.       Красота в лице. Красота в поступке. Красота в словах. — Аглая, что есть красота?       Красота есть сущность объективная, и для слепых жриц Мнестии нет ничего прекрасного в глазах смотрящего. Красива ли твоя мать, Аглая, красивы ли наряды, сотканные твоими руками, красиво ли твоё отражение, а твоё сердце — что насчёт твоего сердца, Аглая?       Черство и уродливо ли твоё бесчувственное сердце?       Жрица вздергивает голову, и облака за ней расползаются гневной сеткой надвигающейся грозы, и солнце испуганно прячется за тучи, и небо нависает над ней, как дамоклов меч, раскачивается и вот-вот рухнет на голову.       Ветер обдирает кожу с рук, и она утыкается головой в собственную грудь, и растрепанные волосы хлещут по лицу сильнее ливня.       Инстинктивно она сжимает ладони, и в сцепленных пальцах что-то путается — достаточно жесткое и податливое одновременно, и Аглая притягивает это что-то к себе, стараясь укрыться им, как надежной завесой. — Всецело понимаю твоё желание избавиться от меня поскорее, но, не сочти за грубость, Аглая: удушение — недостаточно изящная для тебя форма.       Не выпуская из своих рук — похоже, что ткань, да и ткань обыкновенную, чей обладатель не сильно озабочен своим внешним видом и уж точно не способен истолковать ей столь сложное понятие, как красота — Аглая приоткрывает глаза, и нити выстраивают перед ней картину, что она явно не ожидала представить.       Что же, в кои-то веки его инсинуации не беспочвенны: если она продолжит подобным образом утягивать его за воротник, он, возможно, и вправду задохнется.       Отогнав от себя здравую мысль о том, что, возможно, и следовало бы покончить со страданиями подобным дерзким образом, Аглая шумно выдыхает через нос и разжимает пальцы. — Премного благодарен за проявленное милосердие.       Несмотря на сказанное, ни толики благодарности в его тоне нет.       Нет, глаза всё-таки стоит закрыть: порою именно так можно сконцентрироваться, а порою, напротив, абстрагироваться от навязчиво предлагаемых сцен — нити, увы, бессознательны и не всегда догадливы, отчего и продолжают демонстрировать его лицо столь… Близко.       Поле ледяной сирени на фоне гранато-розового рассвета. Должно быть, если бы ему удалось сохранить оба глаза, подобный взгляд мог бы стать одним из его немногочисленных достоинств. Он выглядит (красивым?.. ) таким же, как и обычно, едва ли лишенным своей пренебрежительности и довлеющего чувства превосходства; нет — она резко распрямляется, и сползшая подушка падает ей за поясницу. — Я предполагаю, что ты сам повинен в случившемся с тобой несчастье, — цокает Аглая, расправляя плечи. — Если мне не изменяет память, твое местонахождение несколько изменилось. — Разве, Аглая? — он язвительно усмехается, притворно удивленно приподняв брови.       Нет, таких нахалов не найти даже у берегов отравленной Танатос рек. — Спешу сообщить тебе о том, что сон твой был весьма беспокоен: настолько, что часть граждан, испуганных доносившимися отсюда звуками, разбежались в разные стороны. Не стоит удивляться, если с минуты на минуту сюда прибудет стража.       Аглая болезненно морщится.       И без того неприятная ситуация станет ещё более невыносимой, если её застанут в этом неблагополучном шатре — да ещё и не стоит забывать: в такой неблагополучной компании.       Безупречная и безукоризненная репутация лучшей швеи Охемы останется разве что в манускриптах. — Беспокойный сон? — вполголоса уточняет она, отводя взгляд на бледные и до нездорового заострившиеся колени. — Настолько беспокойный, что побеспокоил даже тебя?       Возможно, он взаправду рассчитывал на то, что она когда-либо поверит его словам всерьёз: жизнь и опыт научили её, что подобные речи нужно фильтровать и просеивать, что едва собранное зерно, и выхода из них — едва ли с десятую долю.       Анакса усмехается уже не так удовлетворенно, мимолетно его брови сползают чуть ниже и возвращаются к обычному, расслабленно-скептичному состоянию.       Призрак довольной улыбки чуть дотрагивается до губ. — Пожалуй, в последнюю неделю я действительно проявляю излишнее беспокойство. Быть может, столь опытная советчица располагает какими-либо мыслями на этот счёт?       Столь непривычное слово для их диалогов оставляет зыбкое, доселе незнакомое послевкусие.       Лучшая тактика для всех его выпадов, что переходят границы разумного — не парирование, а полное ими пренебрежение: интуиция смутно подсказывает ей, что нет ничего хуже для опытного оратора, чем полное игнорирование его тщательно подобранных слов — Анакса никогда не задает вопросов, будучи искренне озабоченным мнением собеседника, лишь очередной маневр, ступенька к тому, чтобы более эффектно перейти к очередному дискурсу — в этот раз, возможно, о глупости её деятельности, которую она сама и признаёт —       она поворачивает голову к застилающей любые солнечные лучи ширме так, будто бы та сможет подсказать ей, сколько часов было проведено в полузабытье.       Нити вздрагивают по мере того, как он пересаживается на то же место, где она в последний раз его и запомнила: несколько непривычное положение для печально известного мудреца из Рощи его, судя по всему, нисколько не смущает, и, подогнув одну ногу под другую, он небрежно сбрасывает ладонь на колено, слегка склонив шею и, несомненно, зачем-то пристально её разглядывая.       Видимо, в попытках отыскать дальнейшие проявления неудовольствия на её лице. Такой чести оказывать, право слово, не хочется — поэтому Аглая приподнимает уголки губ и, не отводя взгляда от завесы, будто в трепетном ожидании следующих просителей, роняет безразличное: — Итак, успел ли ты осчастливить кого-либо за это время?       Она даже не станет молиться за отрицательный ответ: несмотря на то, что время отсчитать в Охеме — задача достаточно затруднительная, привыкшие к подобному образу жизни граждане давно настроили свои внутренние часы, и именно они нашептывают ей предвосхищения не благого: усмехнувшись, он коротко кивает.       Более распространённого ответа за сим не следует: губы слегка дергаются, но, сдерживая поверхностное раздражение, Аглая со всей любезностью просит его поделиться подробностями.       Удовлетворённая её любопытством усмешка не обещает ничего хорошего. — Смею заметить, что твоё дело пользуется большей популярностью, чем я мог предположить. Пока доблестная жрица Мнестии, — он, несомненно, смакует эти слова, уже отложенные в сокровищницу дальнейших насмешек, — наслаждалась отдыхом, на меня легла почти непосильная, признаюсь, задача: выслушать как минимум пять совершенно бестолковых и ещё два ещё более бездумных прошения. Аглая, к слову, не думаешь ли ты в дальнейшем раскрыть свою сущность — несомненно, Сенат одобрит подобную… Приверженность и сострадание к трагедиям ныне живущих?..       На последних словах его голос перебивается легким смешком, и она морщится. — Попрошу держаться ближе к сути дела. — Разумеется, достопочтенная жрица Мнестии, в данном месте ваше слово — непреложный закон.       …боги всего сущего, пожалуйста, смилостивитесь над ней. Никогда в столь долгой, казалось бы, жизни, не пришло бы ей в голову, что Анакса найдёт достойную альтернативу в ответ на использование нелюбимого им сокращения — своё имя из его уст, пожалуй, она услышит нескоро. «Жрица Мнестии» прилепится к ней, как засахарившийся мёд, и не дай Кефал произнести ему это на публике. — Одна из просительниц, чьего имени, признаюсь, я не запомнил, приходила с весьма длительным… монологом? Было затруднительно понять, ищет ли она советчика или простого слушателя для пересказа всех её невзгод, но когда дело свелось к вопросу её разбитого сердца, я, попрошу отметить, даже вспомнил некоторые сказания о титане романтики, что были изъяты у некоторых особо нерадивых студентов… — Что ты ей ответил? — нетерпеливо перебивает она, узнавая в описании свою старую знакомую. — То, что Мнестия обожает самопожертвования? Что-то наподобие «броситься в океан, раствориться в морской пене, переродиться в таинственную сирену, что обретёт любовь в своем новоявленном облике»? Или, быть может, «пролить достаточно слёз в землю, чтобы оттуда проросли кровавые цветы»? Взмолиться титану о спасении и обернуться очередной дриадой или нимфой? Если повезёт, однако — учитывая всё разнообразие воображения многоуважаемой Мнестии, судьба могла быть более незавидной.       …при всей своей безнравственности, он не мог всерьёз посоветовать подобное.       Не мог же?..       Заметив явные изменения на её лице, учёный никак не опровергает сложившееся мнение.       Возможно, со всеми проблемами она сможет разобраться, только узнав, сколько же из них легло на её плечи за считанные часы. — …Продолжай. — Пожалуйста?       Тихий скрип зубов она заглушает шуршанием ткани.       Признать этот раунд за ним рациональнее, чем препираться — через некоторое время она всё равно возьмёт своё. — Пожалуйста.       Он ограничивается довольной усмешкой, заслышав её негодующий вздох. — Далее, стоит отметить, один из наиболее бестолковых случаев: что-то из разряда непрекращающихся бытовых ссор по поводу всяких мелочей в духе непомытых тарелок и разбросанных вещей. Признаться, слушать агрессивное перечисление всех нападок вперемешку с любовными прозвищами было делом весьма забавным. — И что же ты посоветовал? — Несомненно, тотчас же и со скандалом развестись. К чему тратить лишние нервы?       …       Внутренний стон Аглая сдерживает из последних сил.       Если просители явятся к ней хотя бы ещё один раз, несомненно, она сможет поправить ситуацию, но, в противном случае, слушок о том, как жрица Мнестии решает насущные проблемы, разлетится по городу за считанные дни, и ждать возмущённых стуков в дверь придётся недолго.       После произошедшего придётся доложить Трибби о разгромном провале их затеи — увы, несмотря на то, что подобная весть принесёт им сплошные расстройства, у неё остаётся мало выбора.       Многообещающее начало пророчит ей только новые тяготы. — Как ты объяснил изменения в голосе? — склонив голову влево, любопытствует она, пытаясь взять небольшую передышку. — Болезнью, — рука, подпирающая подбородок, разворачивается в изящном жесте. — Думаю, я даже не солгал в этом случае?       Учитывая тяжелую драпировку, скрывающую просящего от просителя и, возможно, хоть какие-то потуги фокусника в имитацию слабого полушепота, его амплуа могло вызвать, в лучшем случае, лишь незначительные подозрения.       По крайней мере, остаётся на это надеяться.       Кивнув под сопровождение сдавленного кашля, что так и норовит вырваться из горла, Аглая приглашает его продолжить.       На удивление, учёный даже не отказывается от подобной почести — вестимо, ему приятны те эмоции, что расписываются у неё на лице при каждом слове. — Приходила юная дева лет семи, очарованная каким-то кремносским мальчишкой — хотя, быть может, базируясь на тех скудных сведениях, что мне предоставили, он был одним из потомков жителей Айдонии — иначе объяснить его стремление найти как можно больше наиболее глупых способов покончить со своей жизнью я, увы, не могу. — Предполагаю, она обратилась к тебе за помощью в том, как обратить его внимание? — Верно. — И каков же был твой ответ? — Заняться учебой и прекратить маяться дурью.       Судя по абсолютно спокойному лицу, Анакса был свято — если так можно вообще о нём выражаться — уверен в правоте своих выводов.       Кто бы, впрочем, сомневался. — Далее, — как же самозабвенно он упивается собственными безрассудными наставлениями, — один из гостей, чье имя я даже запомнил — Манолис, коренной житель города. Он метался в выборе между тремя девушками, что одновременно делили меж собой пост его суженой — постой, я даже припомню его выражения, поскольку нахожу их критически важными для понимания всей ситуации…       Бессовестный преступник, нарушивший сотню заветов Мнестии за раз, беззаботно поправляет волосы и изображает крайнюю степень одухотворённости, приложив указательный палец к губам и о чём-то будто бы глубоко задумавшись. — Ах, точно. Одна из них была прозвана «розой моих ветров»…       Боги. — …вторая — «солнцем и луной моей жизни»…       …сколько нужно заплатить за то, чтобы он прекратил? — А третья — о, пожалуй, это было достаточно выбивающимся из общего ряда прозвищем. Он упоминал её чаще всего, и, признаюсь, я с трудом пережил столь тяжелое испытание. Никогда бы не подумал в своей жизни, что услышу от малознакомого мужчины семикратно повторяющееся…       По спине пробегает трепет мурашек. Судя по его полуулыбке, сейчас она услышит одну из самых отвратительнейших вещей, которая только могла вырваться из его рта.       Приложив руку к груди и глядя ей прямо в глаза, Анакса изрекает: — …«моя малышка».       …       …       Аглая прикрывает лицо рукой, медленно, по миллиграмму выпуская воздух из носа, изо всех сил пытаясь то ли не выкашлять остатки внутренностей на ковёр, то ли не засмеяться —       его плечи совершенно бесстыдно и беззвучно сотрясаются. — …выражаю безграничную радость по поводу того, что сие занятие принесло тебе столько положительных эмоций. Более того, прими мои благодарности — после такой реплики никакие твои слова, пожалуй, не покажутся мне более мерзкими. — Это было лишь прямое цитирование, Аглая. Боюсь, ты немного недооцениваешь мои способности.       Ещё одну гряду сдерживаемых смешков она переживает, нацепив на лицо непроницаемую маску. — Я и не предполагал, что ноша благочестивейшей посланницы Мнестии заключается в том, чтобы час от часу выслушивать подобные обращения, но теперь — — …давай пропустим эту часть, — она резко отмахивается в сторону ширмы, нетерпеливо взмахнув золотыми локонами. — Новые посетители могут появиться в любой момент, а мне необходимо как можно скорее оценить масштаб причинённого тобою ущерба. Ох, прошу меня простить — ознакомиться со всем размахом оказанной мне помощи.       Неторопливо временно-исполняющий-обязанности-разрушителя-её-репутации разминает мышцы спины и шеи, нарочито медленно расправляя воротник, но, сделав глубокий вдох, Аглая насильно растягивает губы в слабую доброжелательную улыбку.       Она ни за что не сдастся без боя и не отдаст ему прямо в руки то, что больше всего привлекает его в этом диалоге — любое проявление её эмоций.       Возможно, попытки их вытянуть — увы, не полностью тщетные — всего лишь очередной выпад в сторону того, что столь несдержанная женщина, разумеется, не должна располагать подобными правами на решение судьбы целого народа, или же, быть может, это его личная услада — мелочно подпортить ей настроение.       Скорее всего, и то, и другое.       Или же он чистосердечно уверен в правоте собственной позиции — хотя подобные утверждения — неужели высокомерный и никогда не прислушивающийся к чужому мнению Анакса на такое способен? Да вы что? — Ещё одна пара, на удивление, явившаяся вместе, доложила о сложностях в отношениях с родителями: семья девушки, что родом, теперь уж наверняка, с Кремноса, никак не хотела принимать слабого охемского мальчишку — не мои слова — и они выясняли, как же можно отстоять свой союз перед глазами родственников. — Дай угадаю: ты посоветовал им разойтись. — Разумеется. Это наиболее рациональный исход — никакими попытками они не склонят консервативных родителей на свою сторону, а вечные увещевания омрачат их покой и, несомненно, приведут к разрыву. Зачем попросту отодвигать неизбежное?       С уставшим недовольством она опускает плечи: последнее — и прямой выпад в её сторону.       Потому, что бороться нужно до конца, даже если тебе заведомо суждено проиграть в этой битве — быть может, свет, оставленный после твоей кончины, озарит путь для других? — Разнообразие посетителей было подчеркнуто мальчишкой, который сообщил мне об отсутствии у него яблок. Не дождавшись моего ответа, он пообещал в следующий раз порадовать тебя персиками — и, Аглая, неужели любовные советы настолько бесценны, что тебе приходится работать за еду?       Она прикрывает глаза.       Разумеется, без этого обойтись было нельзя. — Да, и, уверена, после твоего безграничного труда мне, увы, придётся голодать. Что-нибудь ещё?       Он загибает пальцы, рассматривая сжимающуюся в кулак ладонь. — Да, две дамы, что издавали из себя больше хихиканья, чем слов. Они хотели уточнить у тебя, как лучше разделить мужчину в постели. — …ты, верно, шутишь. — Нисколько. Рассказать о том, какие рекомендации я выдал им от твоего лица?       За всё то время, что она провела в шатре, к ней ни разу не приходили за столь непристойными советами — видимо, первое время граждане просто немного стеснялись и скрывали свои самые потаенные желания, если он, разумеется, не выдумывает оных насмешки ради — но, учитывая некоторую свободу нравов, принятую в ряде полисов, в полном опровержении его высказываний она бессильна. — Пожалуй, я воздержусь, — некрепким голосом выдавливает Аглая, стараясь держать руки ровно на коленях и не закрывать ими лицо от легкой волны стыда, накатывающей с головой.       …всё же, если сказанное — правда, то мнение о работе жрицей Мнестии у него сложилось, судя по всему, весьма неоднозначное. Столь же неоднозначное, сколь и плоды его усилий.       Долгожданное «на этом всё» прекращает её страдания, и Аглая, воздержавшись от излишних благодарностей, рассматривает изукрашенные в белый пальцы.       Бледные и холодные, она перебирает ими по коленям, будто под ними лежат хрупкие струны — первый совет критически отвратителен и требует немедленного исправления, о последнем не хочется даже спрашивать — ей не хватит одной руки, чтобы сосчитать всех людей, кому только что был нанесён, возможно, непоправимый ущерб, и, отбросив пару-тройку не самых трагичных случаев в сторону, ей дорого обойдётся исправление всех последствий.       Она не ожидала от него ничего хорошего, но, быть может, в глубине души обманулась поверхностной заботой его голоса.       Было глупо надеяться, даже в самых сокровенных уголках собственного сознания, на то, что Анакса воздержится от проявления самого себя же. Он не был жестоким по натуре — нет, но…       Желание ей насолить, судя по всему, оказалось сильнее остатков человеколюбия. Более того, скорее всего, советы были даны от чистого сердца — не его вина в том, что он ничего не смыслит в любви.       Хотя, учитывая все его отрицательные черты…       Под разделяемое ими молчание он, кажется, даже немного серьёзнеет, но полубогиня больше не намерена играть с ним в дружеские разговоры — равнодушно отвернувшись, она визуально подсчитывает количество сброшенных в чашу монет, которое только подтверждает его рассказы.       Анакса следит взглядом за её слабыми передвижениями почти неотрывно. — Думается мне, что было бы опрометчиво позволять безвинным жителям Охемы пострадать из-за твоего характера ещё больше, Аглая.       Распрямляясь, она бросает на него колкий взгляд из-под нахмуренных бровей. — Не мог бы ты распространить свои заявления? Сравнивая с твоим обыкновенным поведением, пожалуй, ты говоришь ещё большими загадками. Не могу сказать, что это тебе к лицу. — Благодарю за проявленное внимание. Иными словами, достопочтенная жрица Мнестии, я не счёл нужным проецировать внутренние распри на случайных прохожих. Вне зависимости от моего отношения к тебе или к тем идеям, что ты распространяешь, и их полной несостоятельности — в отличие от некоторых, я действительно умею держать своё слово.       Опуская пустой упрёк в сторону её неблагонадёжности, можно прийти к выводу, что он отсылается к тому, что заверил её «отнестись с полной ответственностью» к столь глупой затее, которой она занимается?       Опрометчиво навешивать на это дело такие ярлыки: несомненно, дела сердечные — не последней значимости в чужих жизнях, но они меркнут в сравнении с той миссией, которой она на самом деле должна была бы заниматься. Она взвалила собственные обязанности на чужие плечи — оставив Трибиос самостоятельно разбираться с ядрами титанов, пока она сама безвольной куклой коротает часы, раздавая пустые советы тем, кто может и не дожить до их воплощения в жизнь, и она даже —       даже такую простейшую задачу делегировала в другие руки — ещё и, спрашивается, в чьи?..       Едкая горечь забивает носовые пазухи. — Получается, ты… — Не раздавал им столь безрассудных рекомендаций, подобных тем, что были мною озвучены? — коротко пожимая плечами, Анакса отводит от неё взгляд. — Верное утверждение. Тех, чьи ситуации оказались слишком затруднительны для моего, увы, столь вопиюще непросвещённого толкования, я попросил обратиться через двадцать рассветных часов в надежде на то, что ты перестанешь к тому моменту обжиматься с подушками, а тем, кто, на мой взгляд, оказался в более разрешимых ситуациях, я дал тот совет, что, как мне думается, ты могла бы дать.       На всякий случай она заставила нити пошевелиться и ещё чётче показать ей сидящего напротив.       Судя по всему, имитатор преуспел в репродукции полной внешности её давнего недруга с вызывающей уважение детальностью — если бы не несусветная и несопоставимая чепуха, что он изрекал, она бы и вправду подумала, что перед ней сейчас толкает подобные нехарактерные речи Великий фокусник.       Тот совет, который она могла бы дать? Даже если бы он мог — а он, несомненно, мог — на протяжении всего их знакомства Анакса не проявлял ни малейшего желания хотя бы издалека, из-за какого-нибудь титанами забытого угла взглянуть на ситуацию её глазами, а когда вопрос зашёл до таких бытовых мелочей, то в нём внезапно проснулось вселенских масштабов сопереживание?       Нет, охотнее она поверит в то, что перед ней сейчас сам Загрей, умело мимикрирующий под чужое обличье. — И даже тому молодому человеку, Манолису?.. — Нет, пожалуй, я немного поторопился с высказываниями. Я посоветовал ему пойти и простоять у древа Керкес на коленях в течение семи дней и семи ночей, периодически ударяясь лбом о корни, пока правильный ответ не придёт ему в голову. За это время кто-нибудь из мудрецов или студентов точно обратит внимание на бессловесно раскланивающегося безумца и, возможно, вобьет в него хоть каплю мудрости.       Мягкий смешок невольно вырывается из груди. — Стоит ли расценивать это как похвалу?       Он улыбается ей без привычного нахальства, без поддёвки или иронии — нежные, шелковые ленты оборачиваются вокруг сердца и укладывают его на невесомую подушку, сотканную из самих облаков.       Аглае кажется, что мягко пульсирующее ядро титана начинает согревать её изнутри, даже переусердствовав в своих стремлениях. — Да, пожалуй, — губы размыкаются неохотно, и голос звучит гораздо тише и плавней, чем ей того бы хотелось, — несмотря на вольную интерпретацию, тебе удалось уловить нужное направление.       Размеренно Анакса ей кивает, и тому спокойному выражению его лица, что показывает ей магия нитей, совсем не хочется верить.       Ему совершенно несвойственно помогать людям задаром — людям, а что уж говорить о «всяких там» полубогинях, коей она и является — доскональные попытки найти подсказку в его мимике не дают ей ни единой подсказки.       Воздух пахнет весной и анемонами. — Прошу меня простить за столь опрометчивую догадку, но ты, Анакса, быть может, почувствовал приближение скорой кончины?       Уже знакомо учёный слегка приподнимает одну бровь, и усмешка его точно также ползёт в сторону. — Боюсь, у меня нет новостей, которые могли бы тебя осчастливить.       С коротким, но тяжелым вздохом Аглая выпрямляет спину, опираясь на выставленные ладони. — Тогда признаю скудность своего воображения — я не могу найти ни одного объяснения для твоего поведения.       Он останавливается на ней взглядом, и кажется, будто далекая нифма печали оставляет на его лице свой легкий оттиск — Анакса отворачивается, и, что-то смахнув с плеча, делится с ней тем, что она не ожидала услышать. — Если ты позабыла, Аглая, то когда-то и я сам верил в наставления титанов. И пусть тот период длился только пять лет, и сознательных — от силы два из них, я всё ещё помню, почему люди так цепляются за веру. Не думаю, что, приходя в укромное место величайшей из всех посланниц титана романтики, они ожидают, что я выдам им лекцию относительно пустословия богов. Если слепая надежда скрашивает их бытие, которому осталось недолго, — его правое плечо неодобрительно подергивается, — кто я такой, чтобы им мешать?       Некомфортен ли ему пристальный взор слепых глаз — вполне вероятно, но отчего-то она не может его оторвать от такой картины, что не развешивают в музеях.       Она мало знает о его прошлом и о том, почему он лишился глаза — но отдалённо долетающие до неё слухи, вкупе с только что сказанным, дорисовывают на холсте нужные детали.       Возможно, он не так уж —       нет, прозвучало сказанное весьма правдоподобно и, быть может, для иных и несколько трогательно — возможно, она бы и сама уверовала в подобные сказки, если бы не вздрагивающая золотая нить, опоясывающая его запястье.       Грязный трюк и непристойное поведение для той, кто возглавляет Охему — она даже не будет с этим спорить.       Максимальное, на что тянет его рассказ — сдержанная полуправда, скорее элегантный миф, весьма успешно справляющийся с одурманиванием окружающих: но столь необычное и послушное поведение — она бы никогда не поставила два этих слова рядом, говоря об Анаксе — аномалия, которая требует чрезвычайно внимательного наблюдения.       Не стал вдребезги рушить её репутацию, имея на то полную свободу? Даже не соблазнился на то, чтобы подпортить её имидж — ладно, возможно, немного соблазнился, но немного? Более того, до сих пор не воспользовался возможностью сдать её с потрохами в Сенат для того, чтобы ещё больше усложнить ей задачу? Нет, разумеется, ему не было никакого дела до внутренних тяжб в управлении города, но столь манящий шанс создать ей ещё больше препятствий — и был проигнорирован?       Она готова поспорить на все ядра титанов, вместе взятые, что ему от неё что-то нужно.       Страшно представить плату, которую он собирается потребовать за проявленное милосердие.       И возможная причина подобному поведению —       нити услужливо вырисовывают стоящий позади неё, тщательно скрываемый и запрятанный букет.       И возможная причина подобному поведению — что угодно, кроме того, что действительно должна была предположить настоящая жрица Мнестии.       Скорее Кефал позволит небесам обрушиться, чем она — позволит таким мыслям проникнуть в её сознание. Разумеется, для чистоты эксперимента и эффективности её внутреннего расследования можно было бы просто задать несколько наводящих вопросов, но — подобного градуса позора она уже точно не переживёт.       В конце концов, не будет же она спрашивать, не в качестве ли выражения симпатии — боги, — симпатии был направлен данный дар? Не ради ли её спокойствия — её спокойствия? — он поскупился на дерзости в процессе раздачи своих советов?       Более абсурдного исхода нельзя и вообразить, и, видимо, на её когнитивных способностях действительно сказывается болезнь.       Нить, ведущая к его ладони, игриво подпрыгивает, подначивая свою хозяйку.       Ну же, шепчет ей ядро титана, просто спроси.       Пара слов, несколько намеков, пока у тебя есть возможность —       губы приоткрываются сами по себе, будто бы над ними довлеет неведомая сила. — Анакса, я бы хотела- — Госпожа жрица!       Звонкий мальчишеский голос заставляет плечи вздрогнуть. Одной рукой она прикрывает рот, будто бы скрывая внезапно нагрянувшую сонливость, и впервые за долгое время прикосновение пальцев к собственной коже ощущается       тёплым.