31 314 907 цикл, три недели и четыре дня до конца света

      К холоду пришла и головная боль.       Не звонкая и бойкая, пробивающая по вискам режущей пульсация — свинцовая и туманная, заливавшая голову, как вода — чаши купален; наполнявшая череп до краев и раздавливающая его изнутри своей массой — подушечками больших пальцев Аглая интенсивно продавливает костяные выемки по бокам от глазниц, и только боль сильнее предыдущей может заглушить страдания.       Она выдыхает и отклоняется назад, позволив ноющей шее найти под собой шелковую опору подушек, и ноги безвольно отползают вперед, сминая бахрому распятого на полу ковра.       Угнетающая мысль о собственной бесполезности звонко отзывается треском несмазанных позвонков.       «Но что насчёт Преследующих пламя, Аглая» — как-то так, почти лишенным ехидства голосом полюбопытствовал у неё ученый после того, как очередная гряда просителей, как шеренга утят, промаршировала мимо её временных покоев, — «но что насчёт Преследующих пламя, Аглая?» — и, помнится, она лишь притворно-надменно приподняла брови и отвела взгляд, напомнив ему о том, что к миссиям, от которых он отказался, и доступа он не имеет —       на неё посмотрели долго и пристально, под тихое постукивание пальцев по деревянной подложке, ничего не съязвив в ответ.       Разумеется, потому что до этого цинизма и поддёвок ей предоставили в том самом количестве, которого хватило бы, чтобы забросать все рвы у Реки душ и устроить настоящий катаклизм, призвав Танатос раньше времени.       Мальчишка, что прервал их светскую беседу, был чрезвычайно обеспокоен вопросами взаимоотношений своих родителей — сказал, что «мама как-то слишком громко кричит по ночам и, наверно, папа её обижает» —       кто свыше ниспослал на её голову подобные испытания именно в тот день, Аглае неведомо — но этого Титана стоит лишить молитв и подношений. — Очевидно, мы можем наблюдать за вопиющим примером домашнего насилия, — тихо подсказал ей этот шарлатан, пряча взгляд и подрагивающие уголки рта, — несомненно, социальные службы Охемы должны быть уведомлены о произошедшем в кратчайшие сроки. Ты не разделяешь моего мнения, Аглая? — Как и всегда, — сквозь зубы процедила полубогиня, полуприкрыв лицо ладонью.       Что-то, кажется, относительно вразумительное и целесообразное она смогла придумать, возможно, убедив мальчишку в том, что нет никакой нужды срочно зазывать своего «великана-дедушку, который катает меня на своих плечах, прямо как большой геозавр» — под одобрительное покачивание головой, направленное явно не в её сторону, «великодушной посланнице Мнестии» удалось достичь мало-мальского компромисса, заверив мальчика в том, что родителям стоит сделать дома небольшую перестановку, переместив его комнату чуть подальше — и все «конфликты» прекратятся.       Для надёжности она даже перепроверила, не внёс ли кто-либо изменений в выскобленное на дощечке объявление, раз уж к ней стали прибывать со столь своеобразными прошениями — но нет, весь энтузиазм и пафос за авторством Трибби остался нетронутым. Винить можно было разве что пёструю раскраску шатра, которая, возможно, привлекала детей своими яркими красками — и, сделав в голове мысленную пометку о срочной смене декораций, Аглая тотчас же её и отпустила —       у неё не было на то времени.       За столь печальным эксцессом последовала процессия из трёх подруг, что, перебивая друг друга и делая и без того торопливую историю ещё более нескладной, что-то попыталась ей донести о каком-то юноше, что был на пять лет старше главной из просительниц, но, по мнению первой из них, был «ужасающим инфантилом», второй — «беззаботным мальчиком» и третьей — «бедой и любовью всей моей жизни». — О, столь любопытная диалектическая задача, — последовал негромкий комментарий, сглаживаемый её собственным приглушённым покашливанием. — Помнится, старина Гераклит питал склонность к постановке подобных вопросов перед студентами. Не имея ни малейших сомнений в твоей эрудиции и интеллектуальных способностях, Аглая, всё-таки найду важным напомнить тебе один из фундаментальных постулатов, служащих ориентиром при решении аналогичных противоречий, бла-бла-бла, — Кефал, она чудом сумела выцедить голоса и без того расшумевшихся девушек из этого информационного шума, который ей продолжали поставлять с вопиющим самоудовлетворением. — Попрошу тебя удалиться, — наконец расправившись с расхохотавшимися под конец подругами, выдала Аглая, смерив собеседника уничижительным взглядом. — Притом, позволь заметить, попрошу это сделать весьма настоятельно — и незамедлительно.       Не отнимая сложенной ладони от губ и не снимая маски чрезвычайной задумчивости, Анакса посмотрел абсолютно сквозь неё и пропустил деликатную просьбу мимо ушей.       Со вдохом Аглая постаралась втянуть в себя весь кислород, что находился в шатре, в надежде на то, что учёный от дефицита столь необходимого ресурса наконец задохнётся — но, увы, этот сорняк на теле философских школ Амфореуса питался фотосинтезом.       Лишь по прошествии ещё двух посетителей ей удалось, наконец, ликвидировать этот элемент из своей мирной атмосферы, выпустив в его сторону несколько уже более настойчивых и ядовитых намёков — боги, Аглая, раньше тебе требовалось не больше минуты на подобное, — ещё раз прокомментировав в красках весь «весьма занимательный характер её нынешней деятельности», на прощание Анакса зачем-то протянул ей руку.       Да, так зачастую делали на дебатах, после их окончания, и в его сторону — почти всегда с крайне неприязненным и кислым выражением лица, — возможно, след от старой привычки? — мимолётно нахмурившись, Аглая подала ему ладонь.       Кожа к чужой коже, пальцы смыкаются вокруг кисти поочередно; тихое арпеджио по струнам арфы, тепло вливается в костяшки так, что руку хочется одновременно с силой выдернуть и задержать на подольше —       на секунду задержавшись на ней взглядом, Анакса продемонстрировал мимолётный — даже не полу! четверть-поклон? — и удалился, напоследок со смешком пробормотав что-то себе под нос —       Аглая дотронулась подушечками пальцев до груди, и ядро Титана Романтики ликующе облизнулось и, кажется, даже провернулось вокруг своей оси в реберной клетке — она вдавила пальцы посильнее, и тотчас же отряхнулась, будто бы сбрасывая с кисти излишки воды.       …произошедшее было странным и по-своему необъяснимым событием даже в сравнении со всем тем, что ныне случалось в Охеме и, тем более, за её пределами —       во-первых, Анакса никогда не проявлял особого интереса к общественной жизни и предпочитал одиночество, поскольку никто и ему самому не отдавал предпочтения, разве что вынужденно или по святости собственного духа: не раз и не два Спаситель, неловко разлохмачивая собственный затылок, сдержанно улыбался и предупреждал, что будет отсутствовать на какой-либо из тренировок по причине того, что местный тиран из Рощи решил устроить отработки в честь «написанного, как химера лапой, сочинения»; Гиацинтия, бодро встряхнув розоватыми хвостиками, распрямляла плечи и обещала, что «вернется через всего лишь час, не беспокойтесь!», а видели её, порядком изнеможденную, но, как и всегда, бодрящуюся, спустя целых три, если не четыре;       её личные случаи коммуникации не стоят и мимолетного упоминания.       Во-вторых, Великий фокусник не отличался ранее столь явной страстью к нарушению её покоя — да, время от времени, но неизменно раздражающе он то и дело встревал в её дела, возможно, вне зависимости от собственного желания, и всякий раз это оборачивалось умеренной перепалкой, из которой она, разумеется, выходила победительницей —       но, что в-третьих и самое главное —       никогда ранее не проявлял он некоторой… степени интереса?       Полубогиня перекрещивает ноги и распускает нити на минуту, позволив себе остаться в полной темноте.       Некоторой степени — и слово, заедающее на языке, никак не хочет с него сорваться даже беззвучно — она нащупывает его вслепую, как и подобает жрицам Мнестии, и, помимо интереса, ничего не встаёт столь же гармонично — в конце концов, интерес может быть сугубо научным. Возможно, где-то под повязкой у него скрыт незаметный… скажем, механизм для отслеживания отравленных собственным же ядром полубогов. Весьма логичное и рациональное объяснение: она не посвящена и не желает быть посвящена во все нюансы его исследований, но, если проявить нужную толику воображения, возможно, он проводит какие-то эксперименты — это же в его стиле? — абсолютно неприемлемые и непринятые никем, кроме него самого, эксперименты —       ты больше не можешь отрицать, Аглая, к тому же, отрицая, ты берешь плохой пример с человека, не согласного ни с кем, кроме собственного отражения — да и с ним, наверное, он тоже спорит. От великого одиночества.       Стоит признать —       он ведёт себя ещё более странно, чем во все дни с момента их знакомства, что само по себе звучит как нонсенс; но, к тому же, твои «рациональные причины» — не более, чем детский лепет, подобный тому, что ты денно выслушиваешь.       Один из Семи Мудрецов Рощи муз, основатель собственной школы, печально известный богохульник натворил в своей жизни предостаточно грехов для того, чтобы его поведение среди некоторых прослыло сумасбродным, но, увы, ей прекрасно известно, что он более, чем в своем уме.       По крайней мере, был. До прошлой недели?       Стоит узнать, не поглотило ли Рощу черное течение и не возобладало ли оно над способностью создавать весьма человекоподобные копии им поглощённых.       И, отмечает Аглая, вцарапывая ногти в раскрасневшиеся ключицы, стоит узнать — реагирует ли её ядро подобным образом на другое человеческое тепло.       Она поднимается, отыскивая где-то в шелковых свалках подушек дощечку, на которой нашкрябано уведомление о перерыве — Трибиос, конечно же, не упустили ни одной детали, — просовывает её сквозь ширму и, оборачиваясь в мантию, выходит на улицу.       Стоит ещё раз воздать им благодарности: место подобрано действительно удачно, и проскользнуть вниз незамеченной не так затруднительно, особенно когда у тебя в распоряжении есть золотые нити, что предскажут появление любых помех — Аглая обходит город закоулками, надеясь, что Трибби будет в Саде жизни —       каблуки отбивают сухую дробь по разгорячённой солнцем мостовой, и, остановившись в одном из безлюдных тупиков, полубогиня вытягивает белоснежные руки из-под одеяния, поворачивая их тыльной стороной; лучи безразлично обвивают предплечья своей лозой, не оставляя и следа.       Проглатывая вздох, Аглая качает головой и, деликатно отмахнувшись от обеспокоенно поспешившей в её сторону Швеи, вновь отдаёт ей приказ следить за сохранностью города.       Пока что это — её единственный метод помощи.       Колонны демонстрируют свой стройный стан, и их мрамор залихватски переливается своими скульптурными гранями; вода в фонтанчике, куда приходят за благословением, журчит спокойно и размеренно, приманивая к себе перелетных птиц; бродячая кошка, завидев её, поднимает трубой хвост и, едва ли не подскочив на месте, мигом исчезает в решетке изгороди; по ступенькам вверх поднимается Аглая, по ступенькам вниз, нерасторопно переговариваясь, спускается пара седовласых стариков, обтянутых в тоги с гордыми знаками отличия — стриженная смотрителями трава в Саду всё так же зеленеет, и у укромной колыбели под корнями могучего древа стоит — Трибби? Трианна? Триннон? — Аги! — откликается голос, чья обладательница затылком чует чужие шаги, и Аглая тихо улыбается.       Она приветствует учителя кивком, и Трибби, отпустив химеру-менеджера на очередное дисциплинарное собрание, что принесет мало плодов, складывает руки в замок, поглаживая одну ладонь другой, — они коротко обмениваются новостями, и Аглая придерживает самые волнующие из них при себе — одного рассказа о пользующемся недюжинной популярностью гражданине хватает, чтобы заставить деву Янусополиса беспрерывно хихикать с целую минуту, — смотрители вздумали было кинуть неодобрительный взгляд в их сторону, но столкнулись с её собственным и быстро подавили в себе нравоучительные порывы. — О, Аги, это история, которую стоит записать! — отмечает Трибби, отпустив последний звонкий смешок. — Но главное — скажи, тебе становится лучше?       Становится ли ей лучше?       Тяжелый вопрос. — Я думаю, что да, — лжёт Аглая, и васильковые глаза понимающе темнеют.       Трибби, чуть качнувшись, опускает голову. — О, это хорошо, — соглашается она, и её грудь коротко приподнимается коротким вдохом, — да, это очень славно. Признаться, мы беспокоились о том, что тебе совсем не понравится эта работа, а мы тебя как-то заставили…       Нет-нет, убеждает Аглая хранительницу врат, нет-нет, ни в коем случае. Это ведь лучшее из того, что мы могли предпринять — Трибби кивает, и несмелая улыбка расцветает на её лице. — Да, — и она поворачивается в сторону сада, проследив взглядом за особо инициативной химерой, — да, пожалуй, мы согласны. К тому же, Аги, знаешь, последнее, что остаётся с любым человеком до самого момента его смерти — это ведь истории из его жизни, правда? Конечно, хотелось бы, чтобы с любым из нас в последний миг были наши близкие, но… Не всегда это удаётся.       Вопрошающе воззрившись, Аглая вынуждает Трибби неловко улыбнуться и добавить, спрятав руки за спину: — О, нет, мы просто недавно говорили об этом, провожая в последний путь одного из старейшин. Красивая была церемония, знаешь, с цветами и всем таким — Снежок даже произнёс какую-то воодушевляющую речь, что мы даже не удержались и захлопали! Очень трогательно, очень. Сегодня Трианна отправилась помочь малютке Касе с её ядром… — Трибби солнечно прищуривается, и уголки её губ, кажется, едва ли не искусственно притягиваются дальше к ушам, — спустя семь-восемь рассветных часов мы узнаем хорошие новости. — Уведомьте меня, — просит Аглая, и подруга кивает, ещё раз попросив её зря не беспокоиться. — Ты уже очень много сделала для Амфореуса, Аги, — и получая «этого всё ещё недостаточно», дева Янусополиса понимающе усмехается.       Ещё несколько фраз о миссии и о Спасителе, и Трибби уверяет её, что всё в порядке — напоследок у неё есть ещё одна скромная просьба. — Прошу меня простить, — сдержанно выдаёт Аглая, опуская взгляд, и золото локонов спускается к щекам, — но могу ли я вас обнять, учитель?       Полубогиня перед ней широко улыбается и приветственно расставляет руки. — Это не требует разрешения, Аги! Мы всегда рады объятиям!       Аглая опускается на корточки, бережно подобрав края платья, и теплые руки замыкаются у неё на шее, зарываясь в волосы — подернувшиеся кончики губ рождают полуденную тень улыбки, и аккуратно, не задевая крыльев, она тоже кладёт свои ладони на чужую спину.       Тепло, но другого толка — тлеющее и всё ещё согревающее, но недостаточно для её ядра — оно, недовольно фыркнув, как будто бы отведав не самое любимое блюдо и возжелав деликатесов, заставляет сердце убыстриться лишь ненамного —       но если её предположения верны, то проведённый ею же эксперимент приносит противоположные результаты.       Её должны были бы согреть руки тех, кого она любит — или же для Мнестии ненависть чувство куда более ценное и пламенное, чем любовь? — Спасибо, Трибби, — добавляет Аглая, размыкая объятья, и почти незаметные морщинки на лице у девы Янусополиса разглаживаются. — Не стоит! — пастельный румянец согревает её щеки, и полубогиня на прощанье машет ей рукой. — Увидимся завтра, Аги!       На том берегу западного ветра, Трибби.       …       Путь обратно быстр и мимолётен, и окружение прельщает её гораздо меньше, чем желание отойти ко сну — стоило покинуть пределы Сада жизни, как цепкое и шипастое онемение вновь вонзилось сквозь реберные прутья в органы, стискивая их и сжимая; почти до боли стягивается солнечное сплетение, и ядро в нём недовольно клокочет —       на подходе к городу Аглая задирает голову и, всматриваясь в крышу, зовёт того, кто давно не откликается на её голос. — Цифера? — почти безнадежно роняет она, и тишина печально вторит её зову.       …она не придёт. Могла ли она согреть её, могли ли они — дела давно минувшего прошлого и та самая история, о которой говорила Трибби — та, что останется с ней до самого конца.       Она желает наследнице Загрея только самых счастливых снов — и больше не воровать во всяких подворотнях.       …       Улицы почти пустынны, поскольку большая часть граждан уже отошла ко сну: редкие сверчки переговариваются между собой в зарослях, и неспокойный ветер колышет вывески ярмарочных лавок. Он вздумал было поиграть и с её волосами, но Аглая вовремя приподнимает руки, придерживая прическу, и непоседа успокаивается, сбегая шугать лениво разлегшихся на солнцепеке кошек.       Бархатистый индиго в редкой тени их города, что самые глубокие подводные ущелья в океане: редкий зверь, притом и хищный в обители вечного рассвета, но так ей только лучше, пока до временного убежища осталось совсем-совсем немного — нити различают знакомый силуэт, и шаг замедляется сам по себе.       Забавно.       Её давно никто не ждал.       Тем более, он. — Что тебе нужно? — негромко, но вызывающе объявляет Аглая, приближаясь размеренным шагом и складывая руки на груди.       Анакса, не переставая опираться спиной на стену публичного, между прочим, заведения, склоняет голову к плечу и непонимающе приподнимает брови. — Что ты имеешь в виду, Аглая? Я, возможно, упустил тот момент, когда ты добавила новые строки в текущее законодательство. Свободным гражданам Охемы ныне воспрещено находится на улице? С которого, позволь уточнить, часу? — Тебе известно, о чём я.       Он поднимает на неё голову и улыбается.       Непривычно-незнакомо-неестественно улыбается.       Сердце тяжелеет: так тяжело расходится и почва, из-под которой пробиваются новые ростки.       Несомненно, он шутил и не мог действовать всерьёз, и то, что она ему сказала в тот день, не имело ни малейшего значения, как и то, о чём она вскользь задумалась, как и его подарок, о котором стоит прекратить вспоминать; не более, чем злая шутка, иначе —       «иначе» не воспроизводится в голове. Крайне затруднительно, и почти невозможно представить себе то, что ты никогда не испытывал и не представлял возможным испытать:       иногда ей в голову даже приходила мысль о том, кто из них на деле более других далек от любви: но как и от к ней наведывающихся граждан —       скажи, Трибби, ты дала мне возможность поговорить с людьми, чтобы я смогла узнать о том, что любовь глупа, слепа и необъяснима?       скажите, учитель, если вы увидели что-то в будущем — поведайте же мне, потому что       как и от к ней наведывающихся граждан, от взгляда на того, кого она предпочла бы не видеть в своей жизни чаще, чем по праздникам, почему-то в груди веет теплом, людским теплом и чем-то —       учитель, я знаю, что беспокойство о ближнем обручено и празднует свою многолетнюю годовщину, и его верная супруга, что зовётся заботой — не те чувства, что мы питаем друг к другу.       Да и, знаете, любовь…       В конце концов, что она знает о любви, чтобы что-либо утверждать.       Златиус перед ней наконец сокрушенно вздыхает, будто бы она раскрыла самые потаенные его планы, пожимает плечами и чуть разводит руками. — Не могу отказать тебе в хорошей интуиции. — Это не ответ, — холодно возражает Аглая, прищуриваясь. — Я думаю, если мы более детально рассмотрим то, что вкладывается в смысл такого термина, как «ответ»…       Закатив глаза, она молча проходит мимо и поднимается по ступеням мимо него.       Следующих вслед шагов не слышно, и внутри сердце приказывает взять и обернуться, но с давних лет Аглая умеет держать себя в руках. — Тебе нужна помощь, — почти равнодушно заявляет голос из-за спины.       Она резко, едва ли не свернув шею, оборачивается.       Как он мог узнать?..       Как давно он догадался?.. Для этого — для этого ли был его визит, его слова, его поступки, иногда столь возмутительно-       Сложив руки на груди, учёный остаётся на месте, но задирает голову так, что Аглае заметно, насколько серьезно выражение его лица.       Похоже, в этот раз он не шутит. — Пожалуй, я в полной мере познала все те границы, в которых твоё, несомненно, ценное участие может быть полезным в рамках моей деятельности. — Оставь свою деятельность при себе, Аглая, — уже куда более знакомая резкость в его голосе просыпается и скалится ей в ответ, но встреча с привычным отчего-то не успокаивает — напротив, несколько… будоражит? — Я ни в коем разе не претендую на столь благородное дело, ровным счётом как и на твою миссию, твою позицию, твоих Швей, что заполонили всю Рощу, и все остальные вещи, что ты находишь более ценными и важными, чем собственное здоровье.       В Рощу послана всего лишь одна Швея. Пустые претензии. — Я с радостью выслушаю все причины твоих тревог и — или возмущений, как только у меня появится свободное время. Где-то, быть может, в течение пяти-шести лет?       Анакса прикрывает глаза, и натянутая улыбка — дань иронии, что благословила их «союз», — вызывает у неё укол удовлетворения. — Твоё решение в очередной раз доказывает свою несостоятельность, Аглая. Если ты, как всем известно, столь озабочена успехами Преследующих пламя, то тебе стоит- — Прошло много лет с тех пор, когда кто-то указывал мне, что стоит, а что не стоит делать, Анакса.       Руки у него ещё сильнее оцепляют предплечья, вжимаясь в них почти с болезненной силой — явный признак раздражения.       Что ж, взаимно? — Разумеется, — с хриплым смешком заявляет учёный, отворачиваясь и, не глядя, кивая самому себе, — дражайший Золотой Ткач Охемы скорее позволит этому городу сгореть дотла, нежели примет помощь. — Я не приму твою помощь, — цедит Аглая, и от покачивания головой золотые локоны чуть подпрыгивают у лица. — Когда-то, позволь напомнить, я просила тебя о ней. Когда-то я убеждала и чуть ли не уговаривала тебя присоединиться к златиусам — и что я получила взамен?       Он приподнимает брови и, оттолкнувшись от стены, разочарованно разводит руками. — Ты умрёшь, не увидев конца времен, Аглая. Но решение, как и всегда, за тобой. — Спасибо, я знаю.       Самым ядовитым способом пожелав ей крепких снов, учёный удаляется, и она не будет провожать его даже взглядом.       С чего началась их история? Река уже давно вышла из берегов и потеряла свои истоки, сейчас и не скажешь — но обжигающую горечь после разговоров, в которых её выставляли чуть ли не последней дурой, она запомнила хорошо — стыдливо жгучее и расползающееся по груди вверх, к шее, когда она — когда она чуть ли не упрашивала его, убеждая в том, что при помощи всех златиусов, и его тоже — его помощи — они смогут вернуть все ядра Титанов и хотя бы мельком ощутить вкус мимолётной победы — и как ей, строчка за строчкой и аргумент за аргументом, высказывали, насколько абсурдны все их концепции и идеи, и Титаны — ха, кто такие Титаны? — чувство, когда она была ещё моложе и неопытнее, и, наверное, верила в то, что можно решить все вопросы мирно, вопреки наставлениям жриц —       Аглая благодарна ему за то, что эти иллюзии были развеяны.       В конце концов, магия любого фокуса исчезает, как только ты узнаешь правду, стоящую за ним.       И пусть учитель говорила о том, что гордость — нет, гордыня — это несомненное препятствие, и ей стоило бы согласиться — да, ей стоило бы согласиться — рациональнее было согласиться?..       Рациональнее было согласиться.       Она отказалась лишь потому, что пошла на поводу у эмоций.       Она почувствовала — она почувствовала гнев.       Несдержанный, разгорячённый и неприрученный, как лошадь, избалованная чересчур мягкосердечным всадником — искренний и чистый гнев, взращенный на плодородном поле давних обид, заботливо укутанный давней кормилицей, которую прозвали местью — ты мог помочь мне раньше, ты не захотел, а теперь —       Оседая на подушки, Аглая прикрывает лицо и шумно выдыхает сквозь пальцы, поднимаясь ими выше, до самых корней волос, будто бы пытаясь ногтями снять с себя скальп —       да, несомненно, какими бы они ни были, он вызывает у неё чувства.       А это значит, что ей нужна его помощь — от которой она весьма чётко отказалась — и, которую, зная его —       придётся просить.       …нет, эта работа, Трибби, всё-таки не сделала мне лучше. Знаешь, я хочу уволиться.