31 314 907 цикл, три недели и один день до конца света

      Любовь — знаете…       Сложно представить иное чувство, что способно было бы с ней посоперничать — за свой незначительный стаж Аглая усвоила одно: любовь бесстрашно самоотверженна по отношению к тем, к кому она направлена — и столь же беспощадно жестока к тем, кто носит её в своём сердце.       Однако, любовь могла быть и иной, нося другие маски и украшая себя иными венцами — она могла быть наивной, безусловной, слепой, детской, безответной и взаимной, первой и последней, нежной и страстной — если бы любовь расписывала легенды, несомненно, они бы простирались от комедии до трагедии, попеременно перемешиваясь меж собой и порождая нечто большее — но держа всё это в уме…       А какая любовь была истинной?       Ей, признаться, задали этот вопрос.       Вопреки всем её ожиданиям, её скромный шатер не оказался затоплен очередным наводнением бушующих в городе страстей, о существовании которых Аглая даже не задумывалась: нет, нисколько, даже напротив — к ней постепенно стали стекаться люди с проблемами куда более насущными, чем своеобразная дележка не-имущества.       (Судьба печально известного Манолиса, однако, осталась для неё загадкой. Расшиб ли он лоб, попрекая чистоту ступенек Рощи — тайна, известная одному лишь всевидящему Кефалу. И, быть может, нескольким случайным свидетелям). — Госпожа жрица, — позвали её тихим голосом сегодня в седьмом рассветном часу, и Аглая, оторвав сонную голову от подушки, поспешно пробормотала приветствия, попутно убирая волосы за ухо. — Вопрос мой может звучать странно, но выслушайте меня, пожалуйста.       Аглая кивнула, а после, спохватившись, подтвердила свою готовность устно.       «Я знаю, что мой милый — прекрасный человек. Он добрый и заботливый, поверьте мне на слово, и многим лучше всех тех, кого я встречала на своём пути. Оронис отсчитала уже нам три с половиной года, и порою я путаюсь в том, что я к нему испытываю. Я знаю, любовь преобразуется и меняет форму, но иногда, глядя на него, я испытываю величайшую нежность, а иногда — я и вовсе о нём забываю, увлекаясь своими делами. Вопрос мой крайне нахален, и, возможно, даже и не имеет ответа, но кроме вас, дорогая посланница, мне не к кому идти. Мои подруги не поймут моих бед, да и я их, возможно, и не сама понимаю — мои родители души не чают в нём, и я скажу, то заслуженно, но, госпожа посланница —       люблю ли я его?»       А есть ли те скрижали, на которых расписали все то множество заповедей истинной любви, по которым она могла бы судить? Аглая, разумеется, задала несколько наводящих вопросов в попытках уточнить общую ситуацию — но та действительна была столь тонка и полна нюансов, что полубогиня побоялась и навредить, и запутать свою гостью только пуще прежнего.       Впервые за долгое время она достаточно осознанно возжелала некого соседства — возможно, несмотря на всю спесь и высокомерно-нравоучительный тон, один её знакомый снизошел бы до милости и отвесил бы со своего плеча парочку дельных советов — но, впрочем, какой бы с него мог быть толк в такого рода вопросах. — Скажем… Что насчёт каких-нибудь совместных вечеров? — осторожно, нащупывая почву, предположила Аглая, внимательно оглядывая фигуру просительницы — высокая девушка с чёрными-чёрными волосами и гордой спиной напомнила ей о правильности осанки. — О, я понимаю, о чём вы. Да, пожалуй, изредка мы выкраиваем время — и в некоторые такие моменты боль моя чувствуется особенно остро. Я сижу напротив человека, с которым провела три года вместе — и иногда мне как будто бы не о чем с ним поговорить! Иной раз всё по-другому: мы обсуждаем насущную тему без умолку едва ли не до тех пор, пока не пропоют зарянки — но такое не предугадаешь. — Могли ли бы вы рассказать, есть ли у вас какие-то совместные увлечения? То, чем вы могли бы коротать вечера? — О, с большим удовольствием вечера я бы предпочла растянуть, нежели их укорачивать — простите мне мои каламбуры, госпожа посланница. Пожалуй, такие вещи имеют место быть, но случаются также редко в силу занятости — чем больше говорю, тем больше погружаюсь в уныние, прошу меня простить. И то, опять же, вновь гонит меня по кругу — он не заслуживает таких сомнений, и я, быть может, в чём-то слепа и не вижу того, о чём говорят другие, среди которых мы прослыли счастливейшей парой.       Явившаяся к ней за советом за бархатом завесы хмуро улыбнулась и покачала головой. — Думаю, ответ мне ясен. — Представьте его. Быть может, как вы заключаете его в объятия, целуете — представьте и скажите мне, что вы чувствуете.       Немного помедлив, просительница прикрыла глаза, и её губы робко потянулись уголками вверх — совсем немного, но, кажется, неизвестной и того было достаточно для вынесения вердикта. — Пожалуй, правда была мне известна с самого начала. Любовь есть, но она угасает, а вопросы её спасения — это не ваша забота, госпожа посланница. Благодарю, что позволили мне высказаться, — сдержанно-ровным тоном добавила девушка, поклонившись безмолвному шатру и подготовившись к оплате. — …это не только ваша забота.       Женская рука замерла протянутой над разъемом для монет. — Прошу прощения?       Аглая, промяв пальцами переносицу и поморщившись, коротко вздохнула. — Мне, быть может, ошибочно показалось, что вы хотите взвалить эту задачу на себя — но любовь — это дорога со встречным движением. Возможно, вам стоит сказать искренне о том, чего вам не хватает — и если ваш возлюбленный таков, каким вы его описываете, думаю, он будет благодарен вам за честность и поспособствует сохранению вашего чувства. — Быть искренним, — задумчиво повторила просительница, опустив взгляд на оббитую до крошки мостовую. — Хорошо, я попробую. Вы правы — я не могу судить справедливо, пока не честна перед самой собой, а коли быть честной с собой, то и с ним тоже.       Девушка, воспряв духом, повыше подняла подбородок, и краешек губ вновь несмело потянулся вверх. — От имени Фемиды, жрицы Таланта, благодарю свою коллегу. Ας κλίνουν οι ζυγές προς το μέρος σας.       Усмешка разрисовывает лицо.       Коллега, значит — значит, нужно ответить по достоинству, хоть и давно она не роняла таких фраз, и давно уже не перед кем: — Και ας είναι με τα μάτια σας η καθαρή καρδιά σας.       Жрица Таланта с поклоном удалилась.       Быть может, она солгала ей, натолкнула на неверные мысли — быть может, нечего любви плодиться обломками давно затопленных кораблей из воспоминаний; быть может, она не права и ошибается, веря в лучшее — но положив руку на сердце, Аглая сопровождает путь Фемиды короткой молитвой, слова которой едва не выпали из головы —       будьте верными, но более того — будьте верными себе,       не лгите, но более того — не лгите себе,       измена — страшный грех, но изменив себе, вы согрешите многократно,        и помните: любовь — сущность, что не терпит условий и попрекает любые законы, и нет тех стен, что она ещё не смогла взять.       Молитвы жриц Мнестии отличались, отчего-то, особой степенью устрашения, и зачастую пророчили оступившимся чуть ли не вечные муки; зато в той же степени они были легкоотходчивы и прощали многое в случае искренних раскаяний — в общем, молитвы жриц Мнестии были той вещью, которую Аглая уже давно успела позабыть. — Яблоко, — гордо объявила ширма, вырывая её из омута потерянных воспоминаний.       Аглая еле-еле сдержалась от короткого смешка. У её, если так можно выразиться, бизнеса уже появились постоянные покупатели. — Благодарю?.. — Я обещал принести персик, — каким-то чудесным образом одновременно напыщенным и виноватым тоном сообщил мальчишеский голос. — Я обещал принести персик, но я не уточнял, когда — ну, я сказал, что в следующий раз, если быть честным, но всё-таки…       Русая макушка уныло склонилась перед шатром.       А, кажется, он упоминал об этом — что-то про то, что ей приходится работать за еду… Очередное лезвие воспоминаний разрезает рот кривой усмешкой, но, коротко выдохнув, Аглая возвращает ему первозданный невозмутимый вид. — Я приму вашу плату, — соглашается она и смягчается, когда нити рассказывают ей о том, как посветлело лицо мальчишки. — Так-то. О-ой-й, — он обхватывает себя за голову и зачем-то бьет себя кулаком по лбу, — ой-й-й… Не бойтесь, я сделаю тридцать отжиманий за свою оплошность.       Приоткрыв губы от удивления, Аглая поспешно их смыкает.       Нет, точно не Айдония — кремносские порядки видны издалека. — Так вот, — снова приподнятым тоном заявляет мальчишка, попутно почесав нос. — Вот такое дело: я, значит, как вы и сказали, что-то там про вещи и память… Я вначале решил, что надо ей какой-то блокнот купить, ну, чтобы, короче, не забывала вещи. Ну вы поняли.       …она поняла. — Вот так бы и сказал: на, чтоб ничего опять не пропустила. Дура.       …возможно, не то, чтобы жрица — возможно, сама Мнестия тут бессильна?.. — Но! Но. Блокнотов на рынке не было.       Слава Кефалу. — И поэтому я вспомнил, что она проходила мимо какого-то ларька со своими подружками, и они там развели воплей — просто жесть, вот честно, у меня уши аж заложило! — мальчик ещё и сопроводил свой рассказ наглядной пантомимой, скорчив гримасу, полную боли и отчаяния. — И я туда подхожу, смотрю, вижу: лежит какая-то чепуха, типа колечка или чего-то такого, а в колечке вроде как цветочек… Или не цветочек… Ну, я не особо понял. Не в этом дело! Оказалось, за эту фигню вообще чуть ли не за как десять яблок просят!!!       Аглая рассеянно поморгала, стараясь прикинуть возможные варианты, которые могли бы объяснить становление яблок в качестве мировой валюты, заслуживающей самой справедливой оплаты — и она очень надеялась на то, что у её старого знакомого в рационе было что-то, помимо этих фруктов — и помимо мяса. На одних яблоках и стейке, если говорить откровенно, далеко не уедешь. — И знаете, что я сделал? — вызывающе выкатив грудь вперед, выпалил мальчишка. — Боюсь, я не смогу даже предположить. — Я продал! Продал десять персиков из нашего сада! Сам! Сам, между прочим! — обнажив все зубы в широкой ухмылке, юный обольститель громко фыркнул. — Честно, я поэтому-то их вам не принёс — родители заметили пропажу, и теперь я под слежкой. Вообще, я хотел поучаствовать в тех боях, куда папа ходит, но меня не пустили, хотя, знаете, я и дерусь уже ой как! Ещё десять лет, нет, семь, и я смог бы одолеть самого царя Клетия!       Она решает не напоминать мальчику о том, что с этим делом он немного припозднился. — Весьма достойный поступок, — и, проигнорировав гордое «а то как же!», Аглая спокойно продолжает: — И каков был ответ вашей избранницы?       Ответом же ей самой послужило протяжно скулящее молчание. — Господин проситель?       Мальчишка переступил с ноги на ногу. — …я не смог.       Ох. Это проблема, заслуживающая совсем другого разговора. — …Вы никому не скажете, правда? — под тихое и уверенное «разумеется, все ваши секреты под строжайшей тайной» дитя павшего города шумно набирает воздух в грудь. — И особенно моему отцу, хорошо? — Я обещаю, — подтверждает Аглая, внимательно вслушиваясь в чужие интонации. — Клянётесь? — Клянусь. — Поклянитесь чем-то важным. — Клянусь своим именем. — А ещё? — …и всеми яблоками, что мне вручены? В противном случае обязуюсь возместить их в десятикратном размере? — Десятисколько? — Десятикратном. — Сойдет.       Сделка была совершена, и Аглая, не скрывая улыбки, приосанивается и подаётся чуть вперед.       Детство — действительно чудесная пора. — Так вот, — на вдохе начинает совсем притихший мальчик, и голос его перетекает в шепот, — я хотел сделать это ещё поза-поза-позавчера. Да. Я пришел на то место, где они обычно бывают, а они там — они там все! Коршуны! Едва увидели, как все уставились на меня — и знаете что? Знаете что?!       Не дожидаясь её ответа, он выпаливает: — Они начали смеяться! Все, кроме неё, начали ужасно хихикать и пальцем показывать! Ну и вот вы потом говорите, чтобы я их дурами не называл, а они ведь дуры и есть… — втянув сопли, мальчишка вытер нос и без того измученным рукавом. — И я с тех пор перестал ей даже подножки ставить. Всё, хватит с меня — буду обходить за милю, а эту фигню… Хотите, вам отдам? Мне она всё равно уже не сдалась.       …не стоило забывать и о том, что детство — пора, при всех своих прелестях, одновременно и весьма жестокая — не от злого умысла, а от незнания и непонимания. Аглая складывает руки в замок, легонько процарапав ногтями белесые полосы по коже — склоняет голову вправо-влево, ощутив стальные прутья стылых мышц, что не хотели расслабляться, и, промочив горло водой из ближайшего графина, приступает к разъяснениям. — Поймите, дорогой проситель… — Да не хочу я ничего понимать! — мальчишка грозно топнул ножкой и надул щёки. — Вы мне сейчас скажете, что вот там они, ну, допустим, застеснялись или ещё что, вот у них и такая реакция — но если так себя вести, то и получать нужно по заслугам. Пфф. — Но если, как вы справедливо подметили, ваша избранница не стала высмеивать ваши благородные мотивы, то отчего же вы распространяете на неё то же наказание? — мягким и тихим голосом намекает полубогиня, стараясь звучать максимально ненавязчиво. — Хм, — глубокомысленно отвечают ей. — Хм. Ну, с кем поведешься! Сама виновата, что набрала себе таких подружек. — Вы никогда ранее не смущались от поступков своих друзей? — Никак нет. Мои друзья — мои братья, и… ну да, немножко бывало, но это совсем другое!       Под выдержанную паузу мальчишка переступил с ноги на ногу, перевалился с носков на пятки и обратно и сложил руки на груди, насупившись. — Ну вы мне что, говорите, что ли, опять к ней подойти? — Необязательно, — с коротким смешком откликается Аглая. — Вы можете подождать удобного момента. Допустим, когда вы останетесь наедине. — Да они прилепились к ней, как нимфы к кусту амброзии! Буквально! — Просто подождите немного, господин.       Если она правильно сопоставляет фрагменты обращений, то, вполне возможно, его пассия сама первой проявит заинтересованность после случившегося. — Ненавижу ждать, — поспешно уведомляет её проситель. — Нудятина чистая. Ну ладно, посланница, спасибо вам — и держите яблоко.       …её диета не будет отличаться разнообразием. Плод отправляется на маленькую навесную полку в надежде, что ночью он оттуда не скатится и не свалится прямо с небес на её голову — хотя, поговаривают, один мудрец от подобного испытал настоящее просветление. Однако, мудрецы были народом весьма специфическим, и их нормы применять к гражданам менее одарённым было делом весьма смелым.       Кстати, о мудрецах.       С тяжелым сердцем Аглая вздыхает, подтягивая колени к груди, и, помогая себе рукой, поднимается — венец сонливости смыкается на висках, и по глотке с желудка поднимается вверх расплавленная тошнота — дождавшись, пока недуг успокоится и перестанет мутить зрение, показывая ей лишь фрагменты пересечения золотых нитей заместо чёткой картинки, полубогиня делает несколько осторожных шагов, попутно пошатываясь.       Если её расчеты верны, она протянет всего лишь неделю. То, что Трибби сообщила в письме, заботливо доставленном к её двери двумя днями ранее, нисколько не облегчило ситуацию: златиусы провалились в попытке найти Титана смерти, так ещё и значительно сократили срок жизни Трианны, вынужденной открыть врата — сейчас одна из тройняшек под неустанным надзором Гиацины отдыхает в покоях одной из полевых лечебниц Сумеречного двора.       Ей… по пути. Пожалуй, она бы даже могла обратиться к целительнице за помощью, однако, по скромным рассуждениям, к которым она пришла в ходе долгих ночных размышлений, целесообразность подобного стремится к нулю — душа её за долгие года истончена до предела, и если обычными методами её можно было спасти, то возможность давно потеряна; недуг полубогов, для которого не придумали иной терапии, кроме как заливания в себя амброзии, что лишь притупит боль, но не избавит от первопричин, неизлечим и прогрессирует; и, судя по всему, панацеей от него служит лишь человеческое тепло — и, увы, девы Янусополиса давно уже не люди, а пускаться в объятия Кастории — решение столь же сомнительное, что и то, к которому она дерзнула прибегнуть.       Есть только один человек, от которого в текущей ситуации она могла бы получить немного тепла, и пусть лишь в физическом смысле — и будь у неё хоть пара дней в запасе, Аглая бы ни за что не пошла на сделку с совестью, — но пророчество преследует её, толкая в спину, и до того, как она окунется в золото безбрежных вод —       ей нужно обеспечить сбор всех ядер пламени, за исключением последнего.       Табличка переворачивается обратной стороной, прося посетителей подождать до завтра; услужливая Швея предлагает понести её на руках, как только ощущает первые шаги её поступи на городской плитке — нет, не нужно, отмахивается Аглая, и золотые нити ведут её по лабиринту столицы, проводя по самым потаённым уголкам. Сумерки потерянных в вечной ночи городов мелькают вдали, обнажая заместо ровных плитчатых стен скалистые проходы, затянутые пышным зелёным мхом: полубогиня задерживается у замерших в пруду кувшинок, не треплющих от соседства с тихим водопадом, и коконы, сплетённые у пробивающихся сквозь камень корней, освещают тусклый сад, на мгновенье отрекшийся от пророченной ему тьмы ради этих маленьких посланниц Мнестии.       Безликие статуи безмолвными стражами охраняют путь наверх, утопая в голубоватом сиянии цветов — её минуют несколько студентов, обреченно прижимающих к груди свои записи — кажется, она прибыла в час окончания занятий? Они не обращают на её фигуру особенного внимания, и лишь цепкий взгляд одного из них хватается за накидку и тотчас же отпускает, понукаемый своими товарищами; под молчаливым взглядом Титана, запечатленного в дереве, мхе и камне, Аглая кивает Керкес — но хранительница Древа не отвечает на её приветствия.       Тайная тропа приводит её к одному из лагерей целителей: все носятся в спешке, поспешно сменяя повязки раненным, прибывшим из далекого Пафаса, сгоревшего в черном течении — Аглая терпеливо выжидает, пока Гиацинтия, раздав ещё несколько указаний, не смахнет выступивший на лбу пот и не развернется ко входу, расцветая тусклой улыбкой при виде своего лидера. — Здравствуйте, госпожа Аглая! — тотчас же выпаливает Гиацина на выдохе, попутно подхватывая из чьих-то рук полотенце. — Простите, у нас сейчас самый пик забот — сейчас я помогу ещё двум пациентам, и прибегу к вам, обязательно-       Она прерывает златиуса коротким поднятием руки, благодарит её за помощь и просит отвести к Трианне — ответственно кивнув, целительница просит «подождать совсем немного!», и стук её каблуков проносится ветром под небольшим каменным сводом, защищающим койки от дождя — Ика, её верная помощница, пролетает под потолком туда-сюда, и радужная пыльца усыпает давно потрескавшийся мрамор своим блеском. — Прошу, сюда! — объявляет Гиацина, протягивая руку в сторону самого защищённого угла. — Но, хочу предупредить…       Трианна спит: её грудь мерно поднимается вверх, после тяжело опускаясь — алые пряди бережно сброшены с лица и обрамляют фарфоровую кожу своим всё ещё ярким пламенем; привратница сжимает руку в кулак, но, когда ладонь ложится на её предплечье, расслабляется — несколько минут они проводят в тишине, разбиваемой только гулким шумом торопящихся шагов и звоном склянок, — Аглая рассказывает ей какие-то старые истории, сопровождая их теми обещаниями, что они дали друг другу совсем давно —       когда успокоившееся дыхание сообщает ей, что Трианна погрузилась в глубокую фазу сна, Аглая убирает руки и с поклоном удаляется, попрощавшись с Гиациной напоследок.       Ей нужно поторопиться.       Собственные предпочтения в подобных вопросах должны отходить на второй план, как и детские капризы — ты скажешь просто и прямо, Аглая — мне…       «нужна помощь» как неоправданно огромный кусок не мяса, а чистой падали, не проходит сквозь горло.       Она справится. Обязательно справится.       Вдоль Зала милосердия, где золотая пыльца стекает по коре, знаменуя давний союз — она не просто так не посещала обитель Титана разума.       Керкес, будучи созданием безмерно уважаемым и подарившим людям больше благ, чем проклятий, в глазах Аглаи, однако же, совершила непростительную ошибку, украсив свои корни столь многими знамениями своей возлюбленной — приходится прижимать руки к груди, чтобы хоть сколько-нибудь охладить ядро, пробудившееся присутствием призрака своей прежней обладательницы —       о, ядру Мнестии в её груди безумно нравится Роща. Оно хочет пуститься в пляс, как и раньше, чтобы Керкес, наблюдая издали, оценила его танец звонким смешком, а потом затащить её в свой водоворот — в сознании журчит неразборчивый шепот Титана, смеющийся и весёлый —       щёки заливаются болезненным свинцом румянца, лёгкие забиваются пыльцой и лепестками, отчего вдох даётся ей с трудом —       Мнестия приветствует возлюбленную, и Керкес отвечает ей шумящим листопадом, усыпающим землю под её ногами.       Она деликатно обращается к Титанам, прося угомониться.       Истории былого не заложили ни одного камня в фундамент будущего — по крайней мере, не в этом случае.       Минуя амфитеатр, Аглая приближается ко входу Сада стремления к знаниям — говорят, именно отсюда начинается восхождение к вершинам, но она сама сегодня спускается в сам Тартар — шаг, шаг, ещё шаг, опустить голову перед шеренгой мудрецов, спорящих о чём-то своём, — отмахнуться от бабочек, что норовят свить гнездо в золоте её прядей — их, видимо, привлекает всё блестящее, — Библиотека дружбы, её нелюбимое место, где каждое подножие статуи украшено двусмысленной гравировкой, и, боги, Керкес…       Аглая поджимает губы и качает головой. Не привлекать к себе внимания больше невозможно — стайка крылатых детей Мнестии окружает её неснимаемой вуалью, и мудрецы с легкой заинтересованностью окидывают её своим оценивающим взглядом. — Е-если вы ищете профессора, — запинается неестественно высокий студент, шумно и нервно выдыхая, — то вам нужно будет спуститься в лекционный зал. М-мы только что ушли с занятий, госпожа Золотой Ткач, и, скорее всего, он всё ещё там.       Раскланиваясь, как дерево под порывом сильного ветра, студент поспешно семенит куда-то в сторону, и группа его товарищей оборачивается, с любопытством округляя глаза.       Аглая натянуто улыбается и во вздохом сбрасывает с лица накидку.       Оценив её разочарованность конспирационными методиками, Швея поднимается со своего пристанища и отгоняет всех заинтересованных одним лишь своим видом и плывущими движениями — сложив механические ладони там, где начинается юбка, помощница сопровождает её до дверей, что, сложив на замке узор, послушно открываются — спуск на платформе напоминает ей о дорогой ей Рассветной вершине, но, увы, ведёт лишь в почти беспросветную темень, слепо разбиваемую рядом нестройно горящих ламп —       он действительно здесь.       Откинувшись на стуле, Анакса изучает чьи-то записи, сползающие неровной строчкой по длинному пергаменту — тут и там меж чернильных полей распускаются размашистые красные бутоны с резкими замечаниями, и Аглая терпеливо дождается, пока тот наконец отложит лист в сторону и помилует несчастного — — Я попрошу тебя забрать с собой всё то, что ты сюда принесла.       И этот холодный выпад — заместо приветствия?       С сухим хлопком бумаги складываются в неровную стопку, и учёный, потерев переносицу, поворачивается к ней лицом. — Данное место — не пристанище для подобных вредителей, — сдержанно добавляет Анакса, взглядом указывая на трепещущих вокруг её ушей бабочек.       Они пугливо отступают, прячась за её макушкой, но продолжают любопытно выглядывать, аккуратно высовываясь на мгновенье. — Жаль. Похоже, ты пришёлся им по душе. — Мнестия, насколько мне известно, всегда отличалась дурным вкусом.       Удивительно порой, насколько самоуничижительной и одновременно оскорбительной для других может быть одна лишь фраза — любопытно, известна ли всезнающей Керкес позиция собственного наследника и каково её к тому отношение. — Пока весь лекционный зал не усыпало золотой пыльцой, не изволишь ли изложить цель своего визита, Аглая? — проронив свой вопрос холодно-равнодушным тоном, учёный бесцеремонно возвращается к копанию в своей же макулатуре, раскладывая листы с таким шумом, что способен заглушить её некрепкий голос — беззвучно выдохнув, Аглая заставляет губы принять форму мало-мальски дружественной улыбки и —       молчит.       Ну же, скажи — что за глупость и излишнее упрямство — но, сглотнув непрозвучавшие слова со слюной, Аглая облизывает высохшие губы, задев их краешком зубов, и спрашивает: — Как прошло сегодняшнее занятие?       …боги, и есть ли ей на самом деле до этого дело, или же, в спешке пробежавшись мыслями по более безопасным темам, она вслепую выбрала одну из них? И пусть верно последнее, и пусть ответом ей служит скептичный изгиб брови и кривая ухмылка — когда она получает пару ленивых и вальяжных фраз, Аглая нарочито учтиво кивает. — Помимо того, что половина студентов не разбирается в прочтённом материале, а другая половина позабыла и вовсе его прочесть — абсолютная норма, Аглая. В какой день ты намереваешься прийти с очередной внеплановой проверкой — я, признаться, не мог и подумать о том, что ты выкроишь в своём напряженном графике на то свободное время.       «Быть может, придёшь где-то через, может быть, пять-шесть лет?» насмешливым прищуром читается в его взгляде.       Проигнорировав подобную издёвку, полубогиня поворачивается к доске, испещрённой меловыми столбиками — даты и люди на ней смешиваются в белесую пыль, осыпающуюся на землю при прикосновении. — Мифология Стиксии? — вежливо любопытствует она, складывая руки на груди и продолжая изучать размашистые строчки. — Мифология Стиксии, — коротко подтверждает Анакса, разворачиваясь к доске. — Но, как я предполагаю, внезапно нагрянувшая ко мне комиссия нуждается в более распространённом ответе?       С затихающим фальшивым смешком Аглая улыбается ещё шире, сводя губы в искусственно-пластичный изгиб. — Сочту за честь стать слушателем столь известного профессора.       Он хмыкает, и шорох ткани заставляет лопатки свестись на спине и гордо приподнять голову. — Когда-то давным-давно, немногим позже того, как люди Стиксии впервые познакомились с Танатос, они попытались объяснить впервые увиденный ими феномен — феномен самой смерти. Так зародилась легенда о королеве Стиксии, что когда-то потеряла своего ребенка — тот был похищен сразу после рождения и долгое время скитался по Амфореусу в поисках пропитания, прибившись к стайке расхитителей гробниц. У захоронения одной из жриц Фагусы мальчишка увидел дракона — никто, кроме него самого, не видел чудного зверя, и оттого веры в его слова не было. Как гласила легенда, дракон тот и был изначальным, давайте скажем, титаном — самой Танатос и самой смертью, если можно так судить, однако смертью к людям милосердной и их обходившей стороной. Лишь истинным наследникам Стиксии было даровано зрение, что может уловить сей силуэт — когда слухи об этом донеслись до дворца способом, что миф не потрудился уточнить — предположу, что одного из грабителей задержали, или же кто-то из дворцовых слуг, как нельзя кстати, оказался неподалеку — не суть важно, когда слухи донеслись до королевы — та немедля пригласила мальчишку в свои покои. Тот, естественно, был в величайшем удивлении и, уже потеряв веру в нахождение своей семьи, вначале и не поверил своим глазам — однако новообретенная матушка была к нему добра и ласкова, далее по тексту… Разумеется, как и во всех историях времени того и нынешнего, возникнет некий антигерой — завистливый советник, братья короля или ещё какие третьи лица, которым претит обнаружение давно объявленного бесследно пропавшим наследника — так и так, условились, чтобы мальчишка на следующий же день нашел дракона и привел его ко дворцу, чтобы доказать, что в его жилах течет королевская кровь. Мальчик, обуянный страхом, сбежал из дворца, обеспокоенный мыслью о том, что потеряет только что обретённое — и, опять же, как нельзя кстати встретил у стен крепости того самого дракона.       Анакса, провернув меж пальцев перо, коротко усмехается и выдерживает театральную паузу. — И что же произошло далее? — сквозь зубы послушно подыгрывает Аглая, внутренне, признаться, действительно испытывая толику любопытства к неизвестной ей истории.       Ей не рассказывали подобных мифов в детстве. — Несказанно обрадовавшийся своей удаче мальчишка тут же пришел к на первый взгляд рациональному, но не совсем логичному решению, — учёный, мимолетно пожав плечами, отводит взгляд в сторону лишь на мгновенье, вновь с таинственным, по его мнению, прищуром вглядываясь в выражение её лица в поисках крайней заинтересованности. Подавив вздох, Аглая эту заинтересованность предоставила, кивнув, и он с явным удовлетворением продолжил: — Воспользовавшись тем, что дракон был, по своим свойствам, к людям дружелюбен, он его… убил. — Убил саму смерть? — Поэтому я и предупреждаю всех студентов, что, несмотря на всю неоценимую культурологическую ценность, мифы по своей натуре обманчивы и не являются надежным источником познания, скорее — фильтром или же, что вернее, топливом для дальнейших изысканий… Однако, не будем отвлекаться.       Как-то чересчур быстро, похвально быстро он оторвался от многочисленных рассуждений. Настоящее, стоит отметить, чудо. — На следующий день, когда все готовились проводить пафосную церемонию встречи дракона — а, да, запамятовал упомянуть — запланированные поиски были связаны с некой церемонией благодарности смерти за то, что она не приходит в их края — разумеется, сущая глупость, выдуманная не самыми сообразительными летописцами того времени, поскольку, не зная самой смерти, жители Стиксии не могли её за её же отсутствие благодарить, однако — однако. На церемонию дракон не явился, с небес не падал, но с небес сошел призрак? посланник? дух? — никто не обременял себя деталями в то время, что само по себе характеристика весьма содержательная в контексте… — поймав на себе осуждающий взгляд, Анакса деловито прокашлялся, сделав вид, что нисколько не отвлекся на свои многоступенчатые отступления. — Дух или знамение отца-основателя, нашего всемирно почитаемого Кефала, прародителя всего сущего, так далее по списку — и он объявил, что кто-то разгневал богов, создавших ещё самих Титанов тем, что осмелился убить одного из них — и что он пришел забрать душу виновника на пост вечного проводника душ. Так и случилось: мальчик, едва обретя свою семью, её же и лишился, и стал той Танатос, которую мы знаем — беспощадной и хладнокровной. С тех пор в Стиксию пришла смерть, потому что по вечному договору и вечному же проклятью за убийство того, в жилах кого текла золотая кровь, мальчик никак не мог отказаться от своих повинностей. Хотя кто-то утверждает, что он выбрал такой путь из озлобленности на весь мир, что лишил его всего — но нет смысла гадать, ведь вся история — просто нелепая выдумка глупцов, что не смогли принять факт своей смертности.       Завершив легенду на столь прозаичной ноте, он складывает все вещи в портфель и поднимается, оставив часть бумаг одиноко лежать на столе — Аглая тихо переступает с ноги на ногу, приобняв себя за правое предплечье, — и тишина Рощи редким и далёким шелестом листьев усыпает пространство между ними. — С какой целью ты стал преподавать такой предмет, как мифология, если сам столь нелестно отзываешься о мифах?       …право, она не знает, зачем задала этот вопрос: или нужно было разбавить атмосферу, затянувшуюся тоскливым молчанием, что так и выпрашивало её реакции, или же то показалось ей вежливым и соответствующим нормам этики и мораль, которые здесь, кроме неё, было некому блюсти —       или же она никогда всерьёз ничего не спрашивала о нём, ориентируясь лишь на то, что скажут её нити.       На то, что скажет сердце, которое, судя по всему, выжило из ума окончательно и отказывалось говорить с ней на человеческом — или хотя бы полубожественном! — языке.       Действительно элегантно приподняв бровь, Великий фокусник уставился на неё с некоторым недоумением, нахмурившись, и, тотчас же собравшись в ту же самую философскую кучу, что и ранее, принял невозмутимый и беспристрастный вид. — Какими бы лживыми ни были мифы, то не делает их недостойными изучения. Величайшая суть познания есть не заучивание старого и не потакание застоявшимся догматам, а достижение того уровня понимания, когда их декомпозиция и опровержение их пороков порождает новизну. Деконструкция давно изученного не равна его разрушению, это эволюционный путь развития.       Невольно Аглая издает короткий разочарованный вздох, вызвав укоряющий взор собеседника. — Я осмелилась поинтересоваться у тебя, — она легко отводит ладонь в сторону, развернув её в его сторону, — почему ты выбрал преподавание мифологии, а не «почему в этом предмете, несомненно, несмотря на все его ошибочные суждения, скрывается множество полезнейших знаний». Возьму на себя также и величайшую честь процитировать одного мудреца, что сказал… — …правильные вопросы ценнее правильных ответов. Не ожидал, что какие-либо из слов, произнесенных мною, действительно отложились в твоей памяти. — О, их было множество — такое множество, что, возможно, переполнило мою память до немыслимых пределов.       Анакса натянуто усмехается и кивает, явно оценив её выпад.       На тройку с плюсом — что в разрезе его измерительной системы, несомненно, вполне высокая отметка. — Тогда позволю себе распространить свой ответ, который несколько не удосужились дослушать до конца, — учёный слегка опускает голову, и тон его немного смягчается. — Как я уже говорил, изначально я не питал праведной предвзятости к Титанам и всему, ими сотворенному, поэтому не мог отказать себе в изучении различных источников, которые, во многих случаях, на раскрытие их жизней и направлены…       Под тихое цоканье он мимолетом закатывает глаза. — Впервые меня же оценивают в моём же храме знаний, Аглая — нужно отдать должное, пожалуй, ты — единственная, кто решился бы на подобное.       Реплика вызывает короткий смешок, и она прячет его за сжатой ладонью, из-за которой робко выглядывают уголки улыбки — когда Аглая ловит его взгляд на себе, хрупкость мгновенья ложится ей на плечи, придерживая их подрагивающими ладонями —       чувство подобное тому, когда окат рукава совмещается с проймой — любая швея задерживает дыхание и всматривается в ткань, внимательно исследуя каждый стык —       если сдвинуться хоть на миллиметр, вся конструкция разрушится, но точный и аккуратный стежок создаст нечто       прекрасное. — Не могу даже предположить, к чему тебе эта информация — но, пожалуй, мне просто нравилось… читать истории.       Интонация ломается и затихает, словно бы стыдясь самой сути или наивности ответа — но неужели за столько лет он не понял, что искренность украшает любые фразы многим лучше тысячи красивых слов?       Не пряча очарованного удивления, приоткрывшиеся губы Аглая смыкает вновь в тонкий и несмелый изгиб — пальцы, расслабляясь, выпускают предплечья и —       они жаждут касаний. Сердце, опьяневшее от пыльцы бабочек, что никак не хотят покидать её голову, бьется в неспокойном такте.       Мнестия всегда будет тянуться к Керкес, вот и всё. Отголоски потерянного счастья дурманят их разум, толкая к ошибочным выводам. — Выходит так, что краткий ответ кратно лучше развернутого. Позволь и мне дать тебе совет: красота — в простоте, — бросив фразу с легким смешком, её сопроводившим, Аглая поспешно отворачивается, словно пытаясь отыскать в темной зелени доски подсказки. — Мне не хватит слов, чтобы выразить свою благодарность за столь существенный совет, Аглая. Когда полубогиня романтики — нет, сама жрица Мнестии, — вот же несносный… — даёт мне такие наставления, да ещё и бесплатно — немыслимый грех от них отказываться.       Натянув кривую улыбку, они обмениваются ехидными кивками — и, расслабив лицо и опустив плечи, Аглая роняет искреннее «благодарю».       За ним не следует язвительного комментария, и Анакса, замерший в выжидательно-оборонительной позиции, наклоняется и даже как-то вопросительно чуть поворачивается ухом, словно намекая ей продолжить —       Аглая качает головой, и уголки губ на ниточках чуть заворачиваются кверху. — Нет, это всё, что я хотела сказать.       Нарочито-равнодушное «как пожелаешь» в ответ, и он, поведя плечами, кажется, хочет уйти — — Постой, — от собственного голоса она зажмуривается и от неожиданности собственных же слов закусывает нижнюю губу. — Я… Я имела в виду, что искренне благодарна… тебе. За то, что поделился.       Когда тугой комок внутри груди хоть чуточку распускается, Аглая осмеливается запустить золотые нити в сознание, и те демонстрируют ей лицо, которое буквально кричит что-то в духе «да вы, душенька, совсем свихнулись. Видно, тяжело больны». — М-мгхм. Я хотела сказать, что… — Нет, я тебя услышал.       Грудной клетке становится легче — будто бы ребра, до этого сдвинутые до предела, почти схлестнувшиеся друг с другом, распрямляются крыльями новорожденной бабочки, и ощущение болезненной натянутости отступает —       быть может — только быть может, она неправильно понимала его… в некоторой мере? в некоторой степени?       быть может — и только быть может, они могут устранить некоторые… противоречия и — и поговорить — поговорить? — поговорить и разобраться в тех камнях преткновения, что лавиной затопили тропу, по которой можно было пройти дипломатическим путём — быть может, если не союзниками, то они могли бы стать хотя бы —       хотя бы кем?       Она чувствует, как губы разлепляются по ниточке, по кусочку кожи, будто бы та склеилась намертво и всё никак не хочет разъединиться —       зачем тебе это, Аглая? время на исходе, нет времени решать старые вопросы, когда перед тобой столько новых проблем —       но если ты не решишь своих проблем, как же ты разберешься с чужими? как же ты выполнишь свой долг, как же ты выдержишь натиск старейшин, как же ты справишься с Черным течением и Похитителем пламени —       нет, ты справишься в любом случае, что бы ни случилось — с тех пор, как цезарь ушла, ты одна и всегда будешь одна —       таков удел полубогов романтики, и нет другого пути, кроме того, что ведёт к смерти. — Пожалуй, я должен сделать несколько добавлений к своему ответу.       Впервые — наверное, да, впервые — она искренне рада слышать его голос.       Встрепенувшись, Аглая одобрительно кивает, и голова двигается, как отлаженный механизм, с рваной и дерганой паузой между движениями — её собеседник, поморщившись, закрывается ещё больше, приобнимая себя за локти. — Мифы как простейшая форма изложения морали, за исключением сказок, дарят нам немало полезных уроков. Конечно, каждому возрасту своё, но излагал я столь длинную историю не для того, чтобы ознакомить тебя с богатством истории Стиксии, — Анакса выдерживает очередную паузу, скосив усмешку направо. — Поспешные решения приводят к ошибочным ответам, что лежит на поверхности, но и неспособность искренних признаний сыграла в той истории, пусть и кем-то выдуманной, не последнюю роль.       Ядро в солнечном сплетении, пульсируя так, что вот-вот, казалось бы, прожжёт насквозь всю грудь и вырвется наружу, приказывает ей приблизиться.       Оно побуждает её к действиям куда более предосудительным, и стоит предпринять хоть одно — они поползут друг за другом стайкой, звеньями тяжелой цепи, скинутой с обрыва — ядро Титана романтики бьется так, что шумом отдаётся в ушах —       она пропускает несколько обращений, и только когда рука осторожно дотрагивается до её лба, Аглая ловит отдалённые отблески происходящего в сознании —       голова пьяняще кружится, тяжелая, словно после нескольких бессонных ночей, — но ведь она только и делала, что коротала часы, лежа в постели, пусть и несколько импровизированной —       полубогиня отдаёт себе полный отсчёт в том, что, если, допустим, сейчас ладонь переместится с её лба, скажем, на щёку или затылок —       она, как минимум, не сможет сопротивляться.       Ворчливое цоканье сопровождает собирающуюся по кусочкам картинку. Снова он к ней гораздо ближе положенного, и снова он вглядывается в её лицо с нехарактерным и незнакомым беспокойством — Аглая, защищаясь, приподнимает руки перед собой, неосторожно отступив назад.       Неровный хруст каблука раздробляет тишину на рваные кусочки.       Сохранив равновесие, она нервно улыбается, глубоко выдыхая. — Какого искреннего признания ты желаешь? — пытающаяся казаться смелой усмешка на губах затихает, почти не родившись — ей хочется опуститься вниз для того, чтобы не допустить какого-нибудь позорного падения — предостерегающе ладонь ложится на предплечье, чересчур осторожно касаясь оголённой кожи. — Тебе стоит пройти к Гиацинтии, — несколько мрачно и почти обеспокоенно сообщает сквозь туман голос, и Аглая ощущает, как её пытаются развернуть в сторону выхода — слегка откинув голову назад, она прикрывает глаза и с горькой улыбкой признаётся: — …пожалуй, мне лучше остаться здесь. Мне нужна… твоя помощь.       Признание, выпущенное на волю, оставляет после себя дыру с пылающе-трепещущими краями, будто её прожгли раскалённым металлом — признаться, она представляла его лицо после таких слов — самодовольную усмешку, язвительный прищур и лениво-ироничный тон, упивающийся её бессилием —       их нет. Их нет, их почему-то нет —       он выглядит так, будто она донесла до него печальнейшие вести —       и кто-то совсем другой обещает ей «помочь всем, что в его силах».