31 314 907 цикл, три недели до конца света

      Мягкие, слегка влажные ладони ощупывают её щёки, опускаются на лоб — от них немного тепло, но её кожа, словно заледеневшее стекло, мигом преобразует жар в конденсат, охлаждаясь, стоит лишь целительнице убрать руку —       Гиацинтия, коротко охнув, кладёт ей на голову ворсистое полотенце, от которого Аглая мимолётом морщится — нечленораздельное нечто, спутавшийся клочок нервных окончаний где-то посередине груди глухо и мерно пульсирует, и за ним почти не слышно сердца. — Постарайтесь глубоко вдохнуть, — советует юная служительница Сумеречного Двора, и полубогиня следует её указаниям, чувствуя, как с ленцой и с трудом раскрываются рёбра — Гиацинтия, мрачнея, кивает и просит повторить её ещё несколько дыхательных упражнений. — Гиацина, — мягко прерывает она её на одном из инструктажей. — Не стоит. Я понимаю, в чём дело.       …судя по осколочным кусочкам воспоминаний, она — она о чём-то кого-то — да, кого-то, конкретно — некоего… Ах, да.       Она пробормотала что-то в лучшем стиле «дамы в беде» — должно быть, с таким же причудливым придыханием, под полуприкрытый томный взгляд — картина, что Аглая рисует сама себе, многим хуже реальности.       Какой бы она ни была на самом деле — она свершилась.       Возможно, вскользь упоминает она в мыслях, всё, что ни делается — всё к лучшему?..       Достаточно сомнительное утешение.       Тяжелым взглядом полубогиня прослеживает за тем, как Гиацина, что-то перебирая в голове, обрывает себя же на вдохе — прикрыв глаза, целительница неловко улыбается, и, бережно обтерев её лицо, добавляет: — Ваши физические показатели, госпожа Аглая… Они в норме, правда, хоть так и не кажется — скажем, нет никаких проблем с внутренними органами или же вегетативной нервной системой, но я наблюдаю некоторые проблемы с терморегуляцией — нет, я не могу сказать, что у вас поднялась температура, но… Если позволите, я бы провела ещё несколько тестов…       С поверхностной улыбкой, лишь слегка исказив губы, Аглая отмахивается — нет, всё в порядке, Гиацинтия — увы, даже столь умелый лекарь вряд ли сможет помочь ей, не навредив себе.       Собеседница грустнеет — в попытках приободрить её Аглая расспрашивает о недавних вестях, но те лишь представляют ситуацию ещё в более скорбном свете: Трианна до сих пор не пришла в себя, а от Кастории и Триннон, сменившей свою сестру на посту, никаких вестей — «госпожа Трибби обещала навестить вас, как только кто-то из них вернётся, чтобы Охема не оставалась без присмотра — я бы и сама с удовольствием помогла бы, но пока нужно разобраться с пострадавшими»; в попытках приободрить её Аглая расспрашивает о её самочувствии, о том, как ведёт себя Ика — и наконец Гиацина хоть немного, но светлеет, показывая привычный лучезарный взгляд и широкую улыбку — почувствовав невзгоды подруги, единорог украдкой мурлычет что-то прямо у её уха, и целительница нежно и тихо посмеивается. — Если проблема заключается в душе или в ядре, это больше вопрос к алхимии, — словно невзначай упоминает Гиацина, бросив на неё почти что виноватый взгляд и елозя пальцами по складкам юбки. — Н-но, если позволите, я побуду медиатором… — Лечебница будет в безопасности, — обещает ей Аглая, мимолетно усмехнувшись.       Никогда их распри не приводили ни к каким серьёзным разрушениям — дитя Аквилы беспокоится лишь о спокойствии и сохранности нервов своих пациентов.       Чуть более расслабленно Гиацина покорно кивает, качнув волнистыми хвостиками, и бантики у неё по бокам радостно подпрыгивают. Она уведомляет, что сейчас навестит других больных, а потом обязательно вернётся — Аглая без труда отпускает её, опуская веки, стоило только целительнице скрыться за ширмой.       Она уже смирилась с суровой реальностью. Если успех миссии лежит на плечах того, кому она бы не доверила и обрезков самой дешёвой ткани —       нет, пожалуй, доверила бы. Различие в том, что на многие предложения он и не соглашался — но, если получить положительный ответ, на него всё-таки можно положиться — наверное.       Наверное — потому что они уже как много лет не сходились во мнениях, и никаких консенсусов не достигали — что уж говорить о более серьёзных обещаниях. Аглая не помнит свою последнюю настоящую просьбу: быть может, она касалась прекращения богохульных речей в общественных местах, от Рощи удалённых — быть может, она касалась Спасителя и того, чтобы Великий фокусник наконец прекратил ставить свои интересы выше народных — быть может, она казалась ей чем-то значительным, роковым и поворотным, и оттого она и разочаровалась окончательно и перестала даже думать о том, чтобы о чём-то спрашивать.       Она не помнит. В свинцовым венком оплетённой голове туман похлеще, чем над потерянными берегами Стиксии — её душа разлагается по кусочкам, расходится, как на некрепко затянутых нитях одеяние, разваливается, будто чёрное течение пожирает её саму, обгладывая по краям —       от той Аглаи, что впервые ступила на путь Покоряющих пламя, не осталось ничего, кроме имени и золотых волос — да и те, возможно, потускнели со временем.       Зато взамен ей уготовано иное: завидев краем глаза белые одеяния на фоне глубоководного-синего, Аглая приспускает плечи вниз и приподнимается на подушке, помогая себе руками — госпожа Золотой Ткач не должна демонстрировать слабости.       Слабый лидер — всё равно что клеймо проигрыша, спущенное знамя и сорванный ветром флаг — если она хоть намеком покажет им своё беспокойство, их шансы на победу значительно снизятся.       Не то, чтобы у неё была какая-то особая роль. Пророчество не предсказывало ей ни великих побед, ни грандиозных преобразований — ей не обещали показать новый рассвет и радужный мост и не зарекались ознаменовать конец её завоеваний у краёв океана —       даже её смерти не было предначертано обрести какую-либо значимость. Возможно, внести её должна она сама. — Госпожа Аглая, — учтиво, как и обычно, объявляет Спаситель — мальчишка, несмотря на своё телосложение и рост, склоняет голову, как нашкодивший школьник; его душу терзает беспокойство, и то заметно, несмотря на невинную улыбку — похлопав по покрывалу у своего бедра, Аглая приглашает его присесть, но он отказывается — притаскивает откуда-то скромный табурет, о чём-то быстро договариваясь с целителями, и, присаживаясь, с уставшей усмешкой склоняет голову набок.       Она не хочет начинать свой разговор с дежурного «как твои дела?» — Трибби говорила, что с её интонациями подобные фразы — почти что введение в допрос, и Аглая бегло хмурилась, пытаясь разгадать, чем же тогда заменить формулировку — учитель, улыбаясь, пожимала плечами и объясняла, что «наш Фаенончик о-очень за всех волнуется, хоть и пытается быть очень смелым. Просто будь к нему помягче, ладно?».       Она была мягка. Он был ей дорог — все они — ей дороги. Она не хотела возлагать на них излишних ожиданий, но и не могла не предъявлять каких-то требований — где-то далеко-далеко и давным-давно, когда она была просто одной из златиусов, она могла себе то позволить.       Она могла быть другом для всех — осталось надеяться, что хоть для кого-то из них смогла стать хотя бы достойным наставником.       (Если бы кое-кто не развращал молодёжь и не ставил во главу угла им неверные идеалы — было бы гораздо проще).       Фаенон начинает свой рассказ: размеренно и выверенно, будто на очередном из семинаров — своей улыбкой она позволяет ему немного расслабиться, и в его голосе появляется больше жизни. — Кастория уже на пути к ядру Танатос. Снова, — заверяет он её почти что первым делом, после всех лирических отступлений. — В этот раз она точно справится — я знаю.       Она тоже это знает. Это не самое главное — да, миссия златиусов превыше всего, и она не может сместить её с этого пьедестала, как бы её в том не упрекали — но ей, вопреки всем домыслам злопыхателей, далеко не всё равно. — Она очень жалела, что не смогла навестить вас напоследок, — признаётся наследник Элизии Эйдес, складывая руки на коленях и опуская голову. — Кас боялась, что её… знаете, её силы могут как-либо вам навредить даже издалека. Она передала вам письмо, — и она принимает конверт из его рук с благодарностью.       Улыбнувшись так, будто он пытается то ли сам воспрять духом, то ли поднять её настроение, Спаситель тепло прищуривается и вспоминает: — О, перед тем, как отправиться защищать границы, наш кремносский принц всё пытался убедить её в том, что напоследок можно и обняться — ну, это я пересказываю вкратце, потому что в том ворчании именно такая мысль и угадывалась — что-то вроде того, что ему всё равно придётся сотню раз пересекать Реку душ, так что одним разом меньше, одним больше — неважно.       Он коротко смеётся. — Кас не согласилась — слишком сильно уж волновалась, провожая его.       Пауза между ними растягивается тоскливой панихидой. — Он сделал самое главное для своего народа — и для народа Охемы, — подводит черту Аглая, и интонации её должны привнести привкус надежды — но в глубине души она, разумеется, понимает, что одних лишь слов — недостаточно.       Они были очень привязаны друг к другу. Они все были привязаны друг к другу крепче, чем золотые нити меж собой, и бурные конфликты их дуэта, сглаживаемые трепещущими попытками Кастории в дипломатию, вызывали немало негодования среди посетителей общественных бань — живая, нерушимая дружба, расставание в которой тяжело преодолеть даже под самыми благородными лозунгами. — Конечно, — заверяет её Спаситель. — Я знаю. Я сделаю то, что должен. — Тебе не нужно меня в этом убеждать, — мягко останавливает его Аглая, протягивая ему руку. — Я верю в тебя. Верила и всегда буду верить.       С почти неощутимым облегчением он кивает, и рукопожатие кажется ей одновременно горьким и теплым.       Настаёт его черед беспокоиться о ней: с грехом пополам, но Аглае удаётся преодолеть сопротивление из канонады уточняющих вопросов и убедить Спасителя в том, что она почувствовала лишь самое лёгкое, незначительное недомогание, и её пребывание под крылом Гиацины — временная, от силы на день, мера — полуправда-полуложь, на которую соглашаются неохотно, но всё-таки соглашаются.       Фаенон уходит навестить Трианну, почти угрожающе пообещав, что вернётся — и предпримет меры, если к тому времени ей не полегчает.       Аглая тепло улыбается ему на прощание.       Ровно по линии позвоночника её перешивают железными нитками —       ему — определённо — тяжело.       …и она — определённо — увы, мало чем может ему помочь.       Ещё раз поддержать, ещё раз напомнить, заверить и уверить в том, что всё не напрасно — всё не напрасно — та малая доля, которую она может взвалить на свои плечи.       Постыдно мизерная доля.       Аглая склоняет голову к плечу вправо-влево — кажется, будто у основания черепа что-то, похрустывая, перекатывается — она выставляет спину ровно, но кажется, будто каждый сустав и позвонок, как неверно подобранная деталь, не на своём месте — норовит скрипнуть или и вовсе развинтиться и оставить её в полулежащем состоянии.       Нет более печальной участи, чем бессилие.       Стоит постараться сделать максимально многое перед тем, как она окунётся в неё с головой.       Робкий свет из маленького, угловатого оконца, напоминающего перевернутый венчик ландыша, прерывается чьей-то тенью. — Кажется, Гиацина передавала, чтобы ко мне не пускали посетителей. — Кажется, один из моих студентов лишь недавно покинул твою скромную обитель.       Она с удовлетворением завершает обмен любезностями самой доброжелательной улыбкой.       Анакса не спешит занять освобождённое гостевое место — прохаживается по ней взглядом, как известнейший эксперт в медицине, что может определить болезнь по одному лишь визуальному симптому — что-то, по обыкновению, фиксирует сам для себя и без лишней иронии интересуется её самочувствием.       Между «приемлемо» и «было гораздо лучше, пока передо мной не возник чей-то одухотворённый лик» она выбирает деликатное «мне становится легче, благодарю», ограничившись этой безвредной ложью. — Вчера, позволь напомнить, я получил одну весьма любопытную просьбу. — Опустим формальности, — прерывает его Аглая, грубо выдохнув.       Тише — в конце концов, именно ты обращаешься к нему за помощью.       Сглотнув, полубогиня пытается подтянуть уголки губ кверху.       К её собственному удивлению, движение выходит весьма естественным. — Ты прав, — глухо прокашлявшись, добавляет она, кивая для большей убедительности. — Я действительно хотела бы попросить тебя об одной услуге. — Опустим формальности, — не без ядрёной капли иронии повторяет её незваный гость, косо усмехнувшись. — Изложи, пожалуйста, что конкретно потребовалось в очередной раз возложить на алтарь в угоду твоих интересов? — Напомнить ли тебе твои же слова, прозвучавшие лишь несколькими рассветными часами ранее? — Твоя память весьма избирательна, Аглая — совершенно чудеснейшим образом она упускает всё то, где… — Ты собираешься меня отчитывать? — Не перебивай меня. Стоит заметить, что из-за чьего-то безрассудства мне пришлось потратить около получаса на то, чтобы заверить проникшихся к тебе сочувствием студентов, что я ни в коем разе не причастен к твоему состоянию, и дело не в «в ваших ужасающих нотациях, которые любого могут довести до обморока, профессор!». Кто-то — можешь воспринять это за комплимент — принял тебя за несчастную студентку, что из-за неудавшейся работы — — Профессор!       От опрометчивого «беру свои слова обратно» её спасает прибывшая на помощь Гиацина, упершая руки в боки и взирающая на своего наставника взглядом, полным праведного негодования. — Я же предупреждала вас о том, чтобы вы не тревожили больных, — больше расстроенно, чем рассерженно укоряет его целительница, неодобрительно поджав губы. — Пожалуйста, профессор Анаксагор, я понимаю, что вы обеспокоены состоянием госпожи Аглаи, но… — Я не обеспокоен, Гиацина. Всё, о чём я хотел… — Профессор Анаксагор!       К кому она обращается?       Аглая сдерживает язвительный комментарий, наблюдая за тем, как успокоительная тактика Гиацины медленно, но верно даёт свои плоды. — Итак, — авторитетно заявляет Гиацина, добившись тишины. — Прежде, чем удалиться, хочу напомнить вам о трёх главных правилах Сумеречного двора. Пока вы находитесь на территории, пусть и временной, но лечебницы, я возьму на себя смелость выставить…некоторые… условия.       С каждым словом под тяжелым взглядом её голос становится всё тише и тише, пока, набрав в грудь воздуха, Гиацина не восстанавливает самообладание и, поправив складки на юбке, объявляет: — Первое и самое главное — мы не тревожим покой других пациентов, обеспечивая их скорейшее выздоровление. Второе — мы бережём здоровье друг друга, как физическое, так и психологическое.       Получив два сдержанных кивка в знак согласия, Гиацинтия озаряется широкой улыбкой. — Третье: мы помним, что госпожа Аглая действительно искренне попросила о помощи, и подобное доверие заслуживает только самого доброжелательного отношения. И-и мы не забываем о том, что профессор обладает весьма… необычными, но тоже очень искренними способами выражения собственной обеспокоенности.       Почти что завершив свою эпопею дежурным «Спасибо, что доверились лекарям Сумеречного двора!», Гиацина чуть меркнет и предупредительно исчезает за ширмой.       …она не в первый раз пробует себя в роли посредника — и, нельзя не отметить, не совсем безуспешно — с полминуты они молча пилят друг друга мрачным, зависшим взглядом, но хотя бы на равных условиях — по крайней мере, Гиацина удостоверилась в том, чтобы каждому из них досталось по отдельной личной рекомендации. — Она права, — смиренно соглашается Аглая, прерывая молчание. — Мы можем обсудить условия где-нибудь в менее оживлённом месте?       Ей несколько не хочется посвящать случайных свидетелей в нюансы их гипотетического… Договора? Можно ли его так назвать?       Пока ей позволяют неспешно привстать и собраться, в голове полубогиня перекладывает предполагаемые варианты: если начать издалека… Откуда — издалека — стоит начать? Насколько издалека? Следует ли сообщать какие-либо подробности?       «Мне нужен некоторый физический контакт» не скрасит никакой дежурно-сухой тон, и то ей прекрасно известно — если, скажем, облечь просьбу в фальшивые декорации, приукрасить действительность — не говорить прямо, но ограничиться расплывчатыми намёками —       пока никто не видит, стоя к нему спиной, Аглая проводит пальцами по лицу, останавливаясь на переносице и крепко её массируя с обеих сторон — на секунду она полностью прячется в ладонях, шумно в них выдыхает и распрямляется, кивком сообщая о своей готовности.       На прощание она обменивается успокаивающими взглядами с задумавшейся над чем-то Гиациной — заметив их краешком глаза, златиус впадает в некоторый ступор, но быстро возвращает губам улыбку и одобрительно качает головой.       Роща спокойна — она всегда спокойна и безмятежна после окончания занятий. Гул и галдёж студенческих общин сменяется шелестом листвы и почти неслышным стрекотанием полупрозрачных крыльев; золото рассыпается поблескивающим песком в воздухе, оседая на мшистой каменной плитке — спускаясь по широким, когтистым ветвям, один из мудрецов, теряя по пути ворох бумажных заметок, спешит куда-то вглубь академии — они останавливаются у уединённого уголка, скрытого где-то за поворотом очередной лестницы, где одинокая скамья печально взирает на разрезающее горизонт древо.       Интересно, это его любимое место?       Нет, определённо нет — определённо неинтересно, и, определённо, он предпочитает глухие, запертые под тяжелыми сводами гранита подвалы, куда не проникает и капля солнечного света.       Дитя подземелья.       Останавливаясь и разворачиваясь к нему на каблуках, Аглая предупредительно складывает руки на груди. — Я думаю, что до того, как мы договоримся, будет полезным разобраться в некоторых разногласиях, — объявляет она, внимательно прослеживая за реакцией на его лице.       Реакция ожидаемо предвосхищает очередной иронизирующий выпад. — Боюсь, что для этого потребуется больше времени, чем есть у нас в запасе, Аглая.       Что ж, хоть где-то он оказался прав. — Начнём с малого, — предлагает она, слегка повернув к нему ладонь в выжидающем жесте. — С чего-то, например, в духе «алтаря моих интересов». Кажется, тебе есть, в чём меня упрекнуть?       Выражение его лица замирает в той же скептичной маске и, дрогнув, принимает более серьёзный вид. — Если говорить честно, Аглая — да, мне есть, в чём тебя упрекнуть, и тебе это известно, — он останавливается, подпирает лицо ладонью и на секунду демонстрирует ей не самую приветливую усмешку. — Но, если ты нуждаешься в подробностях — я готов их в очередной раз предоставить. Я действительно считаю, что ты очень многого ждёшь и требуешь от других людей — ровно столько же, сколько ждёшь и требуешь от себя, что, разумеется, в некотором смысле похвально. Но то, во имя чего ты это делаешь — для меня лишь бессмысленная и бесплодная трата времени, в которой я не желаю принимать ни малейшего участия. — Ты можешь отказаться, — слабым эхом отзывается Аглая, отворачиваясь в сторону обрыва, откуда лозой вниз спускается жилистая листва. — Я не имею ни малейшего желания тебя к чему-либо принуждать, — о, она под кожей чувствует этот сомневающийся взгляд, — и я не собираюсь этого делать. Но если ты действительно собираешься мне помочь — прими мои благодарности и избавь меня от нотаций.       Он едко улыбается в ответ, нарочито безразлично поправляя манжеты.       Хорошая попытка выиграть время. — Тебе настолько претит сама мысль того, что ты можешь, пусть и косвенно, помочь моей цели? — вырывается у неё, и, расслабив нахмуренные брови, Аглая мельком бросает на него колкий взгляд.       Тени разочарования в её голосе не скрыться — хотя, казалось бы, она и не успела хоть как-либо очароваться — его отношение к ней давно было всем известно. — Нет, — почти незамедлительно откликается учёный, резко одёргивая себя, будто бы передумав и дав себе мгновенье на переосмысление. — Мне претит сама мысль того, что во имя фантомного и несуществующего счастья, в основу которого положено неподтверждённое, кем-то домысленное предсказание, люди, включая — да, включая тебя, Аглая — тратят свою жизнь на то, что не стоит и капли их внимания. — Спасение нескольких тысяч жителей, их семей, их счастья, их будущего — не стоит и капли внимания? — Аглая, неужели ты и вправду никогда не задавалась вопросом, почему твоё счастливое будущее обещано тебе лишь после смерти? Действительно ли наступит та эра, о которой вы все мечтаете — и кто из вас останется в живых для того, чтобы хотя бы подтвердить её существование?       Вдох — выдох.       Прикрыть глаза, расслабить лицо, не повести и бровью и ничем не выдать своих отголоска старых эмоций. — Я не принуждаю тебя верить в то, во что верю я. Я в целом мало знаю о том, во что верит человек, не признающий власть богов, — выдержав ровный тон, отвечает Аглая, приподняв голову. — Закончим на этом?       Наполовину вопрос, наполовину утверждение — в ответ на него лишь едкое «разумеется», в котором слишком много предзнаменований того, что их затянутой дискуссии не суждено окончиться —       вежливое кряхтение обрывает её на полувздохе. — Непримиримость позиций, — возвещает хрипловатый, старческий голос за спиной, — извечная проблема в наших кругах.       Прокашлявшись, незнакомый ей мудрец, поклонившись, проходит мимо, придерживая руку у сердца. — К тому же, госпожа, переспорить этого нечестивца не удавалось ни одному из моих коллег. Их споры порождали не истину, а лишь ненужные ссоры и распри, и я, признаюсь, взял себе в дурную привычку пресекать их накал страстей на корню. — Твои уважаемые коллеги не могли довести до конца простейшие умозаключения, Титус, — с проглядывающейся в холодных интонациях симпатией парирует Анакса, кивая своему товарищу. — Можно сказать, что ты лишь спасал их от неминуемого позора в глазах их же учащихся. — Да-да, разумеется, — посмеивающееся откликается старец, прошаркав ещё чуть ближе к краю платформы. — Негоже, мой друг, столь неприличным способом выкрадывать у меня возможность представиться самому Золотому Ткачу.       Улыбнувшись и обнажив стайку галочек-морщинок, Титус учтиво кланяется, и Аглая жестами пытается предупредить его, чтобы тот не сгибался так сильно — старик закашливается, и ему с беззлобным молчаливым упрёком помогают распрямиться, придерживая за плечи.       Она не ожидала такой внимательности от того, кто ни разу ни подарил своим коллегам ни единого доброго слова — по крайней мере, в её присутствии. — Не хочу отвлекать молодых, — предупреждает Титус, повернувшись к ней лицом и как-то по-хитрому блеснув глазами. — Однако же, златиусы устроены иначе, чем простые обыватели, поэтому прошу простить мне эту вольность в обращении. Я лишь ненадолго оторвался от своих лекций, что кем-то недавно были невзначай прозваны сборником неразборчивой софистики, и, чтобы утолить свою печаль, решил немного освежиться. В моём возрасте полезно изредка наслаждаться дарами этого мира.       Он вызывает у неё мимолётный проблеск улыбки — пока Титусу какими-то мимическими ухищрениями намекают удалиться, мудрец, изображая из себя святую простоту, задумчиво разглядывает Древо Керкес, словно видит то впервые в своей жизни. — Великолепная картина, госпожа Аглая, — роняет он, не глядя. — Проходя мимо каждый вечер, я продолжаю с каждым днём находить в Роще всё больше прекрасного — увы, мне не с кем разделить моего восхищения. Более всего мне греет душу небо — и пусть оно приветствует меня каждый раз всё так же неизменно, в этой стабильности есть нечто по-своему привлекательное, не находите?       Она обращает лицо к горизонту, но, увы, не может дать ему в полной мере искренний ответ.       Есть причина, по которой та, что поклоняется красоте, увы, не может разглядеть её в простых вещах.       Заметив её замешательство, Титус дружелюбно хмыкает и переступает с ноги на ногу. — Что ж, не осмелюсь более отвлекать вас. Знаете, одиноким старым людям свойственны подобные вторжения в чужую жизнь — в своей они не находят былого интереса. — У него сын в Охеме, — добавляет Анакса, насмешливо прищуриваясь в сторону пробурчавшего что-то себе под нос старца. — Любимое дело Титуса — притворяться самым несчастным и всеми оставленным мудрецом во всей Роще, хотя он сам уже целый год не навещал собственное дитя. — Не слушайте его, госпожа, — ворчит Титус, отмахиваясь. — Этот негодник сам бы мог меня посетить, от Рощи я никуда не денусь…       Пробормотав несколько вежливых фраз на прощание, он удаляется, и скрипучий шорох его шагов растворяется в природной тишине. — Я думал, ты не упустишь возможности пуститься в долгие рассуждения относительно красоты Рощи, — с насмешливой полуулыбкой заявляет Анакса, вопросительно склонив голову набок.       О, теперь мы делаем вид, что ничего не произошло. Хорошо, в эту игру можно играть вдвоём. — Я не питаю склонности к излишним рассуждениям, — нацепив вежливую мину, отвечает Аглая, прищуриваясь. — Однако, ты — к моему величайшему удивлению — подметил действительно любопытную деталь.       Легким жестом её приглашают продолжить — поджав губы, полубогиня с минуту молча всматривается в собеседника.       …она может не признаваться в этом. В целом, в том нет никакого смысла — и никакой трагедии.       Желание воздать чем-то за его случайную вчерашнюю искренность выученной из детства привычкой подначивает её продолжить. — Раз уж мы начали — пытаться — говорить честно, — медленно произносит она, опуская веки, — я давно не видела неба.       Шея опоясывается терпкими узлами, и Аглая делает несколько коротких вдохов и выдохов, не приоткрывая губ, пока неприятная тяжесть в горле наконец не рассасывается. — Нити, — продолжает она, и золотой шёлк, материализуясь, невесомо ложится между пальцев, закручиваясь завитками, — не достают так высоко. Я чувствую приближение людей и приближение беды; я вижу, как прохаживаются лениво городские кошки, заглядываясь на мясной прилавок; я знаю, как дрожит листва на покачивающихся от ветра деревьях и как дети спешат домой к матери. Цвета и очертания, что иным заметны издалека, доступны мне лишь вблизи — оставшаяся реальность фрагментарна и расплывчата, но достаточна для того, чтобы осознавать, что происходит вокруг меня. Многое… приходится додумывать. Это не похоже на те болезни зрения, что приходят к старцам под конец лет — нет, боюсь, я не смогу облечь свои ощущения в достойную форму. Мне известно, что над нами — один и тот же рассвет, такой же, каким я его запомнила много лет назад, и нет смысла лишний раз поднимать голову для того, чтобы разглядеть ту же картину, но… Помнится, ты говорил, что небо над Рощей отличается.       Анакса чересчур коротко усмехается, словно перебив самого себя, и, кажется, действительно ненадолго обращает свой взгляд к заоблачному куполу над ними. — Я упоминал сей факт лишь в связи с тем, что предполагал, что хотя бы одно место в Охеме остаётся скрытым от взора всеведущей швеи, — он поворачивает голову и смотрит ей прямо в глаза. — Признаться, факт того, что я оказался прав, меня даже немного удручает. — Воистину удивительно, — по привычке сухо парирует Аглая, тотчас же зажмурившись.       Сложно играть по нотам, которые видишь в первый раз — или в первый раз за долгое время. Ей была знакома в этом дуэте иная партитура — и она вновь и вновь продолжает возвращаться к ней по старой памяти. — Я приношу свои искренние соболезнования, Аглая, — ровным тоном, почти действительно с привкусом некого сочувствия, сообщает ей учёный, складывая ладони в замок. — Однако, как ты совершенно верно заметила, ты теряешь немногое. Небо над нами нисколько не изменилось с тех пор, когда ты видела его в последний раз.       За сотни лет — действительно завидная стабильность. Предсказание, изречённое жрецом Аттикусом с Рассветной вершины, обещало, что мехагелиос будет озарять своим светом священный город и его окраины до конца времён.       Пока что его невозможно было упрекнуть во лжи.       Её тревожило «пока что», неведомо откуда взявшееся — хотя, стоит заметить, чьи-то из раза в раз повторяющиеся речи внесли в её тревогу свой немалый вклад — и возникавшее в мыслях всякий раз, когда она размышляла о том, что же будет с Амфореусом после их гибели — обретёт ли он долгожданную вечную свободу от всех бедствий?       Ответ один, и ответ положительный — потому что только счастливый конец ждёт тех, кто соберёт все ядра пламени.       Их жертвы не будут бессмысленными.       Их жертвы — не будут — бессмысленными. Кто бы что ни говорил. — Пожалуй, — соглашается Аглая, слабо улыбнувшись. — Облака всё так же похожи на изящное кружево, а раскидистые ветви древа познания раскраивают небосвод, инкрустируя его блеском тысячи изумрудных кристаллов?       До неё доносится почти беззвучный, грудной смех. — Если сильно приукрасить действительность — тебе нельзя отказать в толике истины. — Эстетика — важная составляющая любого мира. Но, впрочем, не могу с тобой не согласиться, — мягкая улыбка незаметно и постепенно сходит с губ. — Эти сравнения придумала девочка, что редко покидала отчий дом; девочка, почти не видевшая других мест, кроме храма, дома и дворца, где проводились празднования — не думаю, что у неё хватало времени в одиночестве для того, чтобы вдоволь наглядеться миром вокруг.       Её собеседник чуть опускает голову, отводит взгляд и мимолётно хмурится, почти моментально возвращая свою беспристрастность. — Ты не жалеешь об этом?       Неожиданный вопрос. — Я попрошу дополнительных разъяснений. О том, что стала жрицей Мнестии? О том, что стала носить её ядро в груди? О том, как проводила беззаботные дни в незнании своей судьбы?       Он сухо цокает языком и говорит — «обо всём из тобою перечисленного». — Нет, — Аглая качает головой, поглаживая пальцами огрубевшую кожу на костяшках. — Нет, не жалею. Если бы у меня был ещё один шанс, я бы поступила так же — возможно, не допустила бы каких-то старых ошибок, возможно, совершила бы новых в той мере, что поставила бы меня в ещё более плачевное положение — «не жалею» в целом не означает, что я ни в чём не раскаиваюсь.       Анакса несколько раз кивает, будто бы её ответ был известен ему заранее.       Если она не отличилась оригинальностью — пусть так. Она не солгала ни в одном слове. — Я бы действительно многое бы отдала за то, чтобы увидеть мир в прежних красках — воспоминания, откуда я достраиваю далекий от меня облик, блеклы и почти бесцветны. Многое — но, как ты, должно быть, понимаешь, — далеко не всё. В мире гораздо больше иных трагедий, за избавление от которых я готова была бы с большим удовольствием заплатить ту же цену.       Они напополам делят фаталистично-печальную тишину. — Если этот вопрос всё ещё беспокоит тебя, — и он делает непривычно-неестественную, почти дрогнувшую паузу, — небо над Рощей отдалённо напоминает цвет твоих глаз.       Простите, не повторите ли ещё раз?       У неё вырывается короткий смешок — Аглая быстро прикрывает рот ладонью и, спрятав лицо, старается смеяться совсем-совсем беззвучно и незаметно — увы, в какой-то момент с задачей она не справляется, получив в ответ заслуженный тяжелый вздох. — Прошу меня простить, — на выдохе извиняется она, восстанавливая дыхание и стараясь вернуть съезжающие в довольную улыбку губы в первозданный вид. — Я нисколько не хотела как-либо принизить всё, кхм, изящество сказанного.       Её попытки сгладить ситуацию не приводят к ожидаемым результатам — ощутимо помрачнев, учёный с явным недовольством покачивает головой, про себя явно осуждая подобную несдержанность.       Несдержанность?.. — Это было прелестно, — бросает Аглая вдогонку, и язык явно вновь опережает мысли — теплота разливается по щекам вниз, по плечам к груди и к сердцу —       она узнаёт свой голос с трудом.       Таких приподнятых, весенних и лёгких интонаций она не слышала в нём уже давно.       Как можно судить по приподнявшимся бровям, не одна она изумлена подобной метаморфозой.       И, кажется, несдержанность — и, кажется, она рассмеялась в ответ на сущую глупость, которая не заслуживала ничего иного, кроме хмыканья и лаконичной благодарности —       и, кажется, ей от этой глупости приятно.       …и, кажется, часом ранее любой бы подтвердил, что они недалеки от того, чтобы собственноручно расправиться друг с другом — а теперь она, как юная, несмышлёная девчонка, вторит подброшенной ей —       …можно ли назвать это комплиментом? Нет, разумеется, вряд ли, да и звучит он очень странно, но —       с уколом необъяснимой тревоги Аглая замечает — возможно, ей недавно рассказывали похожую историю.       После ещё одного вздоха, полного осуждения до краев, Анакса от неё отворачивается и пару десятков секунд тратит на то, чтобы придумать, какие же из многочисленных многогранных эпитетов сопроводят упрёки в столь недостойном поведении — но, к её искреннему удивлению, из его уст доносится нечто иное. — Благодарю за столь лестную оценку моих слов, Аглая, — тихим и почти угрожающе-низким голосом сообщает ей Анакса, вновь сделав небольшую паузу. — Я… допустил, что для того, чтобы ты смогла более явно представить цвета, давно позабытые — стоит найти ту аналогию, что будет тебе знакома более других.       Добавив в свой монолог ещё одну порцию молчания, учёный делает кистью кругообразный жест в воздухе. — Предположив, что, несомненно, твой же облик и будет тебе наиболее близок, я потрудился подобрать максимально подходящее сравнение, что помогло бы тебе вообразить то, что ты давно не видела.       Она не знает, что на это ответить.       Помочь ей — не к чему придираться к словам, он и так пообещал это сделать; поблагодарить — возможно, стоит повременить перед тем, как разразиться ещё несколькими ужасающими своей вопиющей наглостью репликами; почти неосознанно она кивает, медленно поднимая голову обратно. — Наиболее рациональным в такой ситуации представляется гипотеза, которая предполагает, что, с учётом того времени, что ты провела в весьма специфическом состоянии…       …он же отдаёт себе отсчёт в том, что дополнительные пояснения лишь делают ситуацию ещё более странной? Стоит ли напомнить ему о том, что тем же днём он объявлял её чуть ли не деспотом, что довлеет над несчастными златиусами, что обречены жить по её указке?       Наконец замолкнув и почти что махнув на неё рукой в буквальном смысле, Анакса разворачивается и вышагивает к одной из скамей, оставленных для любителей наблюдать за цветением вечного древа — присаживаясь, он складывает руки на груди и проходится по ней с ног до головы весьма неодобрительным взглядом. — Забудем — и перейдём к более насущной теме, — он несколько торопливо принимает донельзя сосредоточенный вид, сложив руки на колени. — Не кажется ли тебе, Аглая, что именно столь долгая и неразрывная связь с ядром Мнестии стала, скажем, незавидно сказываться на твоём самочувствии? Вызывать у тебя несколько нехарактерные реакции?       В ответ на резкий, похолодевший взгляд он лишь лениво разводит руками.       Весьма удобно сменить тему, перебросив ответственность на собеседника — внутренне вздохнув, Аглая признаёт, что им нет нужды отвлекаться на лишние детали.       Переход прямо к делу играет ей только на руку.       Забудь, Аглая — правильно, забудь. — Всего лишь незначительная догадка, — доносится до неё вдогонку.       М. Какой же он — догадливый.       Ей почему-то кажется, что её собеседник крайне усиленно старается показать эмоции, несколько отличающиеся от тех, что он на самом деле испытывает —       невидимые нити послушно натягиваются, предчувствуя запрос хозяйки, но она, спокойно выдохнув, приказывает себе дежурно улыбнуться. — Пожалуй, ты не ошибся. Но есть небольшая деталь — через несколько минут после того, как я выдерну его из груди — я умру. В целом, это и есть та причина, по которой я вынуждена обратиться к тебе за помощью.       Не стоит смотреть на неё с таким сочувствием.       Усмехнувшись, Аглая бегло пожимает плечами. — Я прожила многим больше отведённого мне срока, и ты знаешь об этом.       В тишине нет ничего, кроме глухого цокота каблуков и хрупкого шороха шёлка — полубогиня присаживается рядом, соблюдая дистанцию, и позволяет себе вслушаться в дыхание Рощи. — Мне жаль.       Искренне. Даже без приторно-фальшивого «…это слышать» на конце — да, пожалуй, его действительно не радует эта новость.       Достаточно взаимно — она не будет обманывать себя, уверяя, будто аналогичная весть с его стороны хоть сколько-нибудь бы успокоила её душу. — Мне тоже, — с улыбкой откликается Аглая. — Да, мне тоже.

⋅⋅⋅⋅⋅⋅⊱⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⧖ ⧗ ⧖⋅⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⊰⋅⋅⋅⋅⋅⋅

— Аги! — её нос щекочут коротко стриженные пряди, и Трибби, всплеснув водой, разбрызгивает по ступенькам радужную пену — сегодня, после выслушивания очередных упрёков со стороны пышущих особых жаром старейшин, она решила отправиться в купальни — и учитель, краем уха уловив заветное слово, не преминула к ней присоединиться. Она тормошит её волосы, которые Аглая поспешно укладывает обратно, и наконец погружается в воду — на поверхности тотчас же распускается алый цветок, а потом Трибби выныривает и довольно глотает воздух, не забывая промыть нос. Хранительница врат сохранила в себе то, что Аглае давно недоступно. — Аги, — с заботой повторяет Трибби, всматриваясь в неё небесно-голубыми радужками, в которых поблескивает мягкий огонь от свечей. — Ты не хочешь немного отдохнуть? Аглая качает головой. — Сейчас не время, учитель. — Вре-емя, — тянет Трибби, подплывая чуть ближе. — У нас никогда не будет достаточно времени, Аги! Есть ли то, что ты давно хотела сделать, но всё никак не получалось? — Завершить нашу миссию, — с сухим смешком отвечает она, получив в ответ надутые щёки и притворно-сердито сдвинутые к переносице брови. — Завершить нашу миссию успешно? Нет, этот ответ Трибби не устраивает — она бурчит что-то про то, что такие шутки им совсем не по душе — и Аглая выслушивает её шуточное негодование с улыбкой. То, что я давно хотела, учитель? Давно хотела выйти на прогулку, не привлекая чужих взглядов и не вовлекаясь в опостылевшие мне обсуждения, хотела бы жить в своём маленьком доме на окраине, высаживать в саду цветы, которые можно было бы дарить вам на праздники — хотела бы приглашать вас к себе, примеряя всевозможные наряды — хотела бы создать что-то настолько прекрасное, чтобы с одного взгляда понять, что я более не превзойду себя в своём же мастерстве — хотела бы пить тёплый травянистый чай вечерами и видеть солнце, которое уходит за горизонт, не боясь, что оно больше не вернётся — хотела бы мечтать свободно и дышать свободно — а ещё, учитель, я бы давно хотела узнать, что же такое на самом деле любовь.