31 314 907 цикл, две недели и шесть дней до конца света

      Снова госпиталь — белая, но не белоснежная ткань подминается под пальцами, когда она ощупывает постель, и нити, собираясь вокруг, оплетают окружение, собирая картинку по фрагментам: помнится, после того, как они разошлись, Гиацина окинула её оценивающим взглядом и посоветовала-приказала-настояла на том, чтобы она осталась ещё ненадолго — её товарищ по несчастью, Трианна, ненадолго проснулась, прощебетала что-то приободрительное и вновь провалилась в сон —       незримые тучи над Охемой сгущают свои краски.       Аглая продолжает притворяться спящей. Не такая трудная задача: ей пристало ходить с опущенными веками куда чаще, чем иным людям.       К тому же, на краю её постели бесцеремонно восседает некий профессор, задвинувший её ноги в угол и совершенно не обременённый подобным соседством.       Какие приятные гости.       Анакса расчеркивает пергамент резкими, почти процарапывающими бумагу линиями: либо это чья-то домашняя работа, либо профессор так избавляется от комментариев своих оппонентов в местном еженедельном сборнике. Словно ощутив озарение, он подтягивает к себе приставной столик, чуть не смахнув свои же записи, и принимается взвешивать в руках содержимое некой колбы, в которой поблескивает жидкое золото, поглотившее нечто болотисто-зелёное — оценив его по каким-то неведомым ей параметрам на свету, Анакса тихо цокает языком, возвращается на место и вычеркивает еще один пункт из своего исследования.       Пора прекращать притворяться.       Аглая приоткрывает глаза, переводя взгляд с собственных рук, неподвижно распластавшихся на постели, на еще не приметившего её златиуса: когда он наконец удосуживается оторвать голову от своих сочинений, она натягивает улыбку.       Анакса что-то вполголоса бурчит себе под нос, усмехаясь, и игнорирует её дружелюбные происки. — Надеюсь, во время сна я не пала жертвой чьих-то экспериментов, — вместо приветствия сообщает полубогиня, колко уставившись на своего гостя — он со вздохом картинно приподнимает плечи и почти что закатывает глаза, и, встряхнув рукавами, демонстрирует ей забинтованную кисть. — Я не использую для опытов даже студентов, — информирует её Анакса, просверлив в пергаменте жирную точку и наконец обратив на неё взгляд. — Все мы одной крови, но кровь госпожи Ткача, очевидно, ярче и ценнее других.       Успешно проигнорировав евгенистические комментарии, Аглая озирается, столкнувшись с все так же сторожащими её покой ширмами справа и слева: то ли сейчас обеденный перерыв, то ли раннее утро, но топота спешащих куда-то лекарей нет ни с той, ни с другой стороны. — Успешно? — скорее от вежливости, чем от любопытства интересуется она, вернувшись к всё ещё копошащемуся в своих инструментах златиусу, и тот, замерев, через секундную паузу качает головой. — Я принялся за решение твоей проблемы, так что благодарности будут своевременными, Аглая, — наконец выдаёт он, нахмурившись и отвернувшись куда-то вбок. — Но спешу сообщить тебе: двадцать вторая попытка оказалась неудачной, так что похвалу я могу получить разве что авансом.       Чуть растерянно полубогиня моргает, пока картина перед ней не расплывается и не собирается вновь, ещё чётче, чем до этого — если ей не изменяет память, она не выдавала никаких конкретных инструкций, и её насупившееся выражение лица явно сообщает о подобных сомнениях. — Я рассудил, что проблема может проистекать либо из твоего ядра, либо из твоей крови, поскольку подобных синдромов не наблюдалось у иных пациентов, курируемых Гиациной и её коллегами, — он приподнимает пухлую папку, покоившуюся у его бедра, и та хлипко хлопает, резко опущенная на койку, — но так как мы не можем использовать твоё ядро или же любое иное для эксперимента, оставалось перейти лишь ко второму варианту. К сожалению, без дальнейших исследований любой опыт — чистой воды профанация, и все мои попытки в целом были обречены на провал изначально.       «Но ты же зачем-то их все равно сделал», хочется противопоставить Аглае, но она сохраняет деликатное молчание и позволяет ему продолжить.       Кому, как не ей знать, насколько Великий Фокусник наслаждается своими монологами.       Увы, он в очередной раз не оправдывает её ожидания: замолкает на полуслове, утыкается в пергамент и морщится, когда по привычке переворачивает в обвязанной ладони перо. — Спасибо, — едва разлепляя губы, рефлекторно проговаривает Аглая, ощущая, как голос только-только постепенно теплеет после сна.       Бросив на неё беглый взгляд, Анакса снова возвращается к своим бумажкам, как будто бы в них сокрыта вся истина мира, и качает головой. — Не стоит. Мне не впервой использовать собственное тело для исследований, и цена вполне оправдывает мой научный интерес.       Он добавляет ненужное «в этом нет ничего такого, Аглая», как будто бы она уточняла эту деталь каким-нибудь сочувственным взором или чем-то подобным — ей не нужно ощупывать собственное лицо, чтобы ощутить на нём легкий отблеск печали. — Приношу свои извинения за то, что не донесла эту информацию сразу, — слова выталкиваются с усилием, но полубогиня старается держать взгляд прямо и сохранять невозмутимый вид. — …Мне уже известно, как решить мою проблему. Я всего лишь хотела удостовериться в том, что ты подходишь в качестве кандидатуры.       Он едва ли не лениво перекатывает голову в её сторону, приподняв брови и скорчив возмутительно скептичную физиономию. — Ты имеешь в виду, что часы моего бесценного сна были потрачены впустую, и госпожа Золотой Ткач уже самостоятельно нашла выход из ситуации?.. — он вальяжно проворачивает кисть в её сторону, словно выступая перед некой восхищённой публикой. — Впрочем, ничего удивительного. — …Да, — пропустив дополнительные комментарии мимо ушей, соглашается Аглая, мимолётно нахмурившись. — Боюсь, тебе он не понравится. — Ни на что иное я и не рассчитывал.       Что-то там причитая про то, «какая же честь — пройти испытание самой посланницы Мнестии и быть признанным годным», Анакса почти что раздражённо утрамбовывает все записи в единый блок и достаточно явно демонстрирует всё своё негодование, продолжая что-то там ворчать себе под нос. — Нам нужно будет отправиться в город, — информирует Аглая, и, судя по его недовольному виду, её будущий «помощник» находится в шаге от того, чтобы начать её передразнивать.       …Ему уже давно не пятнадцать, но из этого возраста, кажется, он до конца ещё не вышел. По крайней мере, этот комментарий она до поры до времени придержит при себе.

⋅⋅⋅⋅⋅⋅⊱⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⧖ ⧗ ⧖⋅⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⊰⋅⋅⋅⋅⋅⋅

      Дорога в Охему проходит гладко и молча: потратив достаточно времени и усилий для того, чтобы переубедить Гиацину в своей жизнеспособности, Аглая устало выдыхает, когда целительница нехотя соглашается — она прощается с Трианной, так и не очнувшейся за время её бодрствования, дожидается своего отнюдь не поторапливающегося коллегу, и они наконец отправляются в путь.       Молча. Можно сказать, даже абсолютно молча.       Некоторым образом, возмутительно молча.       Нельзя сказать, что она питала какие-либо смутные надежды на состоятельный диалог — нет, но простой, будничной и бессодержательной беседы было бы достаточно для того, чтобы отвести подозревающе-сочувственные взгляды, и ей неведомо, к кому конкретно они направлены: то ли случайно повстречавшиеся студенты раздумывают над тем, не ведут ли их профессора на вполне заслуженную казнь, то ли сожалеют о том, что она сама нашла себе такую компанию — но их совершенно тихая прогулка явно способствует и первому, и второму впечатлению.       В отличие от неё, Анакса даже не испытывает нужды состроить хоть какое-нибудь пристойное удовольствие от лицезрения пейзажа: нет, лицо у него такое же неприветливое и мрачное, как и — как и всегда, наверное. Не так уж и часто они видятся для того, чтобы проводить какие-то параллели — и, хмыкнув, Аглая перестаёт имитировать хоть какое-то благополучное расположение духа во имя спокойствия окружающих.       Теперь они вдвоём, мрачные и недовольные, заставляют толпу на всякий случай огибать их скромную процессию полукругом, вовремя сходя с тропинки.       Ни приветливому журчанию ручья, ни прохладному ветру не дано избавить её от тягостных размышлений. Увиливать больше нет ни смысла, ни толку, ни пользы, и ей предстоит, наконец, проронить одни из самых неприятных слов в своей жизни с улыбкой на лице.       Ещё больше её тяготит тот факт, что слова более не кажутся такими уж неприятными.       Заблудшая нимфа, пролетевшая за ними свой долгий путь, венчает её макушку, присаживается на кованые лепестки заколки и затихает.       Нет, тянущая и клубящаяся где-то в солнечном сплетении тревога осталась, не покидая пригретого местечка; нет, она всё ещё погружена в раздумья относительно правильных формулировок и правильного выражения лица в ответ на десятки выдуманных ею же острот, но       кажется, она чем-то необъяснимо смутным обеспокоена — и это что-то заворачивается в сердце, оплетает его своими нитями и заставляет, как марионетку, выступать по своим правилам. — Мы посетим моё имение, — предупреждает Аглая скорее глухую тишину, чем своего сопровождающего, и неудачно подобранное слово скисает прямо на языке — ей не хочется называть это «домом», потому что в таком случае приглашение будет звучать ещё более вызывающе.       Продолжая о чём-то усиленно раздумывать, в ответ этот прохиндей выдаёт вначале неопределённое хмыканье, а после сопровождает его и настолько притворным «как изволит госпожа бла-бла-бла», что у неё сворачиваются уши. Что ж, слепая и глухая лидер, очевидно, подвергнется ещё большим нападкам Сената, и в этом его роль — набрав побольше воздуха в грудь, Аглая ступает на пепельно-сапфировую плитку и тем знаменует своё возвращение в город.       Как там её новоприобретённое рабочее место? Не зачахла ли лавочка под вечным сиянием солнца, не пробегала ли мимо случайная кошка, выкравшая табличку с часами работы и указанием временного отдыха? Аглая слабо улыбается — скорее отдаёт дань привычке, чем всерьёз приветствует мехагелиос, и величавые титаны-колонны расступаются, обнажая безбрежный, как всегда ясный небосвод.       Русая девочка с двумя хвостиками, поддерживаемыми алыми ленточками, пропрыгивает мимо них, подражая армейскому маршу, вытягивает руки вверх и вниз, по швам, заглядывается краешком глаза и оказывается подхвачена своей матерью; полубогиня благосклонно кивает им и получает полупоклон в ответ; стража у ворот под потрескавшимися плитами, усеянными звёздами, отдыхает, освободившись от тяжелых шлемов; одинокий рапсод, развалившись на крае клумбы, затягивает лиричный мотив, призывая гостей остановиться хоть на минуту — Аглая доходит до расписных ворот, словно грозно вопрошающих о причине явки, и, оборачиваясь, не обнаруживает подле себя сопровождающего.       Беглый анализ фиксирует его подле одного из смотрителей, и учёный, задрав голову, с явным восхищением рассматривает могучего геозавра.       …ах да. Его… увлечения.       Аглая складывает руки на груди и сверлит его взглядом до тех пор, пока он наконец не оборачивается и с выраженным недовольством не спешит к ней. Спешит — сказано, разумеется, с натяжкой, потому что даже мимо проходящий старик, опирающийся на трость, способен обогнать её чудеснейшего помощника.       Кажется, он его действительно обгоняет.       Они должны каким-то образом миновать мастерскую, иначе останутся тут до тех пор, пока солнце не закатится за горизонт — неторопливым и властным кивком полубогиня указывает путь налево, тайно стараясь своей широкой спиной загородить беснующееся празднество. — В эпоху наивысшего расцвета на Амфореусе обитало более тысячи двухсот геозавров. Воистину удивительное число, — сообщает ей несказанно приободрившийся Анакса, то и дело оборачивающийся вслед новообретенному знакомому. — А сейчас — всего лишь чуть больше трёх сотен, — дополняет его Аглая, поднимаясь по ступенькам. — Несомненно, причина тому — бездарное правление городского лидера.       Она искренне понадеялась на то, что самоирония предотвратит любые гипотетические подколки: однако, невообразимо оживившись, профессор, слушая её вполуха, согласно кивает и раздаёт пару сомнительных комментариев в адрес Совета старейшин.       Подарить ему, что ли, плюшевого геозавра?.. Возможно, таков ключ к успеху и после этого вся Охема обогатится, чёрное течение отступит, студенты завершат своё обучение с отличием, исследователи отыщут старинные фрески, проливающие свет на таинственное прошлое, Кефал изречёт новое пророчество, предрекающее неминуемую победу?..       Про себя Аглая незаметно улыбается.       Вряд ли одно действие приведёт к столь радикальным изменениям — но, возможно, ради интереса она однажды попробует.       (Осталось двадцать дней).

⋅⋅⋅⋅⋅⋅⊱⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⧖ ⧗ ⧖⋅⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⊰⋅⋅⋅⋅⋅⋅

      На мозаичных стенках застыла живая история: как и ожидалось, никакого пиетета перед запечатлёнными на них титанами Великий фокусник не питает, и проходит мимо, почти что её обгоняя — будто бы ему известен тот путь, что они избрали — водопады мерно стекают серебром моря, и лилии в своих колыбелях покачиваются от мерных волн, веселя приезжих детей; агора встречает их свежим и терпким запахом фруктов и специй; под голубыми тентами лавок, растянутыми парусами вдоль дороги, торгуются местные, выбивая ещё один золотой за корзину припасов — свернуть налево и направо в самом конце, у проулка, цветущего сиренью — от её старого дома осталось только название, но раз в месяц-другой Аглая всё ещё навещает затерянную обитель, смахивая застоявшуюся пыль и запуская сквозь ставни немного солнечного света.       Прижимистая дверь, словно требуя платы, поддаётся не сразу, и она расправляется с ней, слегка растрепавшись.       Сомнительное начало. — Родные пенаты, — почти что незамедлительно комментирует её компаньон, с каким-то особенно въедливым любопытством разглядывая запустевшую прихожую.       Ничего преступного ему здесь не обнаружить — всё вычищено и вылизано до блеска, и только потемневшая медная табличка, спрятавшаяся в зарослях плюща, способна хоть что-то отдалённо сообщить о хозяевах.       Людей, обитавших здесь, давно нет в живых, за исключением одной; её поступь легка и не пробудит миражи прошлого. Не пройдёт здесь, качнув мощными бёдрами, кухарка, несущая дымящийся ужин на приготовленный стол; не пробегут слуги, готовые поднести госпоже насыщенно-алое вино, не расплескав из бокала; не подзовёт её к себе статный отец, оглядывая пристальным взглядом — что было, то прошло, и кроме могил, ничего не осталось.       Могилы в нынешнее время — поверьте, уже достаточная роскошь.       Полубогиня минует голые стены, лишившиеся своих украшений: какие-то из картин она отдала в галереи, какие-то — продала, чтобы не бередить прошлое; ему довольствоваться остаётся лишь парой опустевших амфор, одиноко взирающих со своих пьедесталов, кухней с потрескавшейся, щелями испещрённой фреской, где коленопреклонённые жрицы воспевают главную из них, да редкими иссохшими цветами, которые она когда-то хотела использовать для нарядов, но позабыла об этой идее —       кажется, ему и того достаточно, и Аглае кажется, что даже опустевший, сиротливый дом расскажет Великому фокуснику все свои старые истории через проползающие по плитке трещины. — Присаживайся, — великодушно предлагает она, указывая на еле-еле держащийся на ногах стул, и учёный смеряет то ли его, то ли её саму скептичным взглядом. — Я, пожалуй, воздержусь. — Нет, прошу, присядь. Я настаиваю.       Ей нужна более прочная опора под ногами и взгляд сверху вниз — так легче просить и легче спрашивать, и легче заставить невозможно приподнятое чувство в груди замолчать.       Ядро Мнестии вновь принялось за свою работу: ему по душе секретность и приватность, оно питает нездоровую склонность к слову «наедине» и готово потреблять его вместо завтрака, обеда и ужина, как небесную амброзию; оторвавшаяся от своих подружек нимфа, прошествовавшая на её голове весь путь от Рощи к Охеме, кажется, в ровно такой же мере удовлетворена происходящим и не чувствует себя потерянной — она беззаботно перелетает на стол, к высушенным камелиям, пытаясь вкусить эхо давно ушедшего, заинтересованно косится на её гостя и замирает. — Нужно обязательно уточнить в уставе, являются ли нимфы собственностью Рощи, — приглушённым голосом заявляет Анакса, точно так же рассматривая существо, разбросавшее вокруг себя уже горсть мерцающей пыльцы от испуга или от восхищения. — Это свободные создания, — с уверенностью утверждает Аглая, не зная ни строчки из той главы, что могла бы быть посвящена нимфам. Учитывая склонность учёных записывать даже самое незначительное событие на скрижалях, такая глава, возможно, действительно присутствует, но её содержание ей неведомо.       Как, впрочем, и ему.       Приблизившись с противоположной стороны стола, полубогиня проводит по нему ногтями, выцарапав лёгкий скрип, морщится и выдыхает.       Прошло слишком много времени.       Слишком много времени для того, чтобы продолжать скрывать правду — пожалуй, она уже настоялась до нужной консистенции. — Я отплачу за твою помощь всем, что будет входить в рамки разумного, — начинает полубогиня, пряча украшенные тонкими узорами предплечья за спиной и мерно останавливая шаг. — Любая просьба, не нарушающая границ дозволенного, будет удовлетворена. — Многообещающее начало, Аглая. Ни на что, кроме пары золотых, не стоит и рассчитывать.       Пусть думает, как ему будет угодно.       За победу она готова дорого, очень дорого заплатить.       Мягкая ткань на бедрах раскладывается в ровные складки, и Аглая проходит мимо Великого фокусника, не обращая на него внимания из принципа, достигает середины комнаты и разворачивается на каблуках. — Моя… просьба достаточна деликатна, и я прошу отнестись к ней с… пониманием. Насколько оно тебе подвластно.       …можно было, разумеется, и опустить последнее — почти инстинктивно она всякий раз защищается превентивно, ожидая недоброго — возможно, будь она — чуть более открытой, а он — чуть более мягким, всё бы сложилось иначе.       Но продолжение истории зарождается в самом её начале, и ни одному златиусу не под силу переписать прошлое.       Анакса складывает руки в замок, откидывается на спинку всхлипнувшего стула, чуть ведет бровью от большого восхищения состоянием её интерьера и отвечает почти незатуманенным согласием. — Ты можешь опустить прелюдии, Аглая, — почти что подсказывают ей, и полубогиня недоверчиво щурится, обхватывая себя за предплечья и чуть поглаживая. — Я не настолько избирателен в выборе средств, и мне, признаться, действительно любопытно твоё состояние. Кто знает — может быть, через неделю и мне суждено окоченеть где-то у корней всевидящей Керкес.       «Надеюсь, что нет» она проглатывает, не разжевывая.       Осталось всего лишь провести один, чисто формальный ритуал, въевшийся ей в привычку подкожно и внутривенно — сложно доверять людям, особенно тем, от которых ты не ждёшь подвигов изначально — одним движением Аглая собирает волосы и позволяет им распасться за спиной и смотрит прямо в глаза собеседнику. — Я расскажу тебе обо всём, ничего не утаив. Но для начала — мы должны пройти стандартную процедуру. Ты знаешь правила.       Заместо согласия ей — короткий и приглушенный смешок, на грани с нахальным хмыканьем — не убирая локтя со стола, всё в той же вальяжной, расслабленной позе, подперев голову ладонью, Анакса неохотно кивает. — Воистину чудо — госпожа Золотой Ткач не воспользовалась своими возможностям до сего дня. Ты не перестаёшь удивлять, Аглая.       С легким прицокиванием она пропускает эту колкость мимо себя.       Колкость. Наверное. — Ввиду отсутствия Кастории её роль ляжет на меня, — отступая, она отсчитывает шаги, деликатно опустив взгляд. — Значит ли это, что мне стоит подготовиться к тому, что мою шею проткнут особо длинной иглой вне зависимости от результатов? — Ты знаешь правила, — беспристрастным эхом отзывается Аглая, нащупав каблуками правильную позицию. — Итак, ты готов?       От вздыхающего «не знал, что для допроса с пристрастием требуется явное согласие» у полубогини подергиваются уголки губ.       Нет, от него у неё дергается только глаз. — Начнём, — холодно объявляет Аглая, и золотые нити, послушно обнажившись, в своём виртуозном танце молнией проскальзывают к его запястьям, бережно, но туго обхватывая их и заползая между пальцев. Она старается не задеть повреждённую кисть и почти что справляется с этим, вызвав в качестве укора лишь легкое прицокивание языком. — Если мне не изменяет память, использование обеих рук… — Тебе изменяет память, — прерывает она его с неуловимым смешком и, нахмурившись, возвращает себе серьёзный и невозмутимый вид. — С каждой твоей ложью я буду делать один шаг вперёд. — А с каждой полуправдой? — Полшага. — Нельзя упрекнуть твои методы в нелогичности. — Несомненно. Итак, первый вопрос, — как тетива стрелы, нить натянута до предела, и Аглая внимательно прослеживает за ней цепким взглядом. — Намерен ли ты использовать полученную от меня информацию против меня? — Мне нужно всерьёз задуматься над- — Только однозначные ответы, пожалуйста.       Анакса склоняет голову вправо-влево и, наконец выбрав диспозицию, замирает и отдаёт ей своё тяжело-недовольное «нет».       …как лидер Преследующих пламя, она не может рисковать. Любые сведения о её состоянии отзовутся невзгодами и множеством палок в колёса, которые Сенат не преминет вставить между каждой спицей, а о «безоговорочном доверии» она читала только в сказках.       Возможно, и ей было, чему поучиться у своих последователей. — Следующий вопрос, — и в груди отчего-то от отказа становится чуть легче и свободнее, — намереваешься ли ты как-либо контактировать с Советом старейшин, задействуя полученную тобой информацию? — Аглая, я боюсь, я не могу в полной мере предсказать… — Да или нет? — Ты когда-нибудь прекратишь меня перебивать? — он негодующе сводит брови и переносице и, попилив её осуждающим взглядом, выдыхает и качает головой. — Я думаю, стоит напомнить, кому из нас действительно требуется помощь.       Она… скажем, обязательно принесёт все необходимые извинения позднее. Данная процедура — лишь формальность, способ обезопасить себя и миссию от внештатных ситуаций, вызванных её положением — он мог бы говорить что угодно, не будь она тем, кем она является, но любое поползновение в сторону Совета старейшин недопустимо и наказуемо.       Чистильщики придут по её душу быстрее, чем Швея закончит свой последний наряд.       И, возможно, она многого хочет — она всегда хотела многого и требовала сверх того, он прав; и кто-то назовёт её властной, высокомерной и надменной женщиной, и, возможно, этим кем-то будет он же — и будет прав, но без гарантий она не двинет и пальцем, и Талант будет свидетелем того, что на весах — слишком тяжелая ноша и слишком великий груз.       …Неважно, в итоге — правда. Получается, действительно правда — допустим. Следующий вопрос.       Пройдёт совсем немного времени, прежде чем она сделает свой первый шаг. — Является ли твоё согласие добровольным актом? — Не думаю, что нашлись бы люди, способные меня к тому принудить. Я достаточно самостоятельный человек, Аглая, если ты не заметила, — он пожимает плечами и невинно улыбается, перекладывая ногу на ногу. — По крайней мере, я хотя бы не рассчитываю на магическую помощь откуда-то свыше. — Ты будешь следовать инструкциям хоть раз в своей жизни? — Нет.       Аглая шумно выдыхает, вперившись в него убийственным взглядом. — Да-да-да, моё согласие носит добровольный характер, — наконец выдаёт учёный, отведя взгляд куда-то в верхний угол. — Ты удовлетворена?       Мгм — что за странный, однако, подбор формулировки… — Относительно, — бросает Аглая, прищурившись и перенеся вес с одной ноги на другую и обратно, чуть поведя бедрами. — Следующий вопрос: имеешь ли ты, помимо чистой доброты душевной, в которую я с трудом верю, какой-либо иной умысел? — Я не совсем понимаю твой вопрос. — Объясню ещё раз: ты помогаешь, рассчитывая на что-либо, помимо моей благодарности? — …Нет.       Нить, до этого стабильно зависшая в воздухе, подёргивается.       Попался, с жадным удовлетворением отмечает Аглая, не замечая хищной улыбки на лице.       И делает полшага вперёд.       Сухой цокот каблуков режет невинно притаившуюся тишину.       Скользнув взглядом вниз, Анакса мимолётно приподнимает бровь и тут же расслабляется, вернув себе всё тот же уставше-равнодушный вид. — Твой корыстный умысел… — Ты склонна к поспешным выводам, Аглая. Не забывай, что под «иным умыслом» может рассматриваться, например, альтруистический позыв, что в некоторой форме является видом выражения нашего эго… — Следующий вопрос, — на полтона ниже, она почти грудным голосом прерывает его на полуслове и в ответ не получает привычных парирований.       Забавно. — Твой корыстный умысел заключается в том, что ты хочешь что-то от меня получить? — …Нет.       Как забавно он перестал распускать перья ровно после того момента, как его поймали на горячем. — Это полуправда, — с легким наслаждением в голосе замечает Аглая, раскручивая нить меж пальцев.       Уголки губ сами тонко изгибаются в довольной усмешке. — Может быть, ты сама перестанешь их дёргать? — ощутимо огрубевшим, но всё-таки — взволнованным? — голосом откликается Анакса, поморщившись. — Следующий вопрос.       Он натянуто улыбается и складывает руки на коленях, чуть наклонившись. — Ты хочешь получить от меня какую-то услугу? — Нет.       Снова не совсем ложь, не совсем правда — — Что-то материальное? — Нет.       Аглая останавливается. — Значит, нематериальное, — задумчиво тянет она, непонимающе сдвинув брови. — Одновременно и не услугу — хотя, признаюсь, всё очень сильно зависит от того, что ты определяешь, как услугу. — Очередная загадка мудрецов из Рощи, — неопределённо отзывается учёный, не поднимая на неё глаз. — Мы разобрались с этим вопросом? — Пока нет, — полубогиня улыбается на одну сторону и приветливо склоняет голову к плечу. — Но ты можешь признаться самостоятельно. — Мне не в чем тебе признаваться, Аглая.       Врунишка. — Хорошо, давай так… Ты хочешь получить что-то от меня взамен на помощь. — Нет.       Ещё полшага вперёд. — Может, ты всё-таки открыто признаешься? — с явным недовольством повторяет полубогиня своё предложение, потерев виски. — Нет. — Значит, мы будем и дальше играть в загадки, — со вздохом замечает она, прикрывая глаза.       Ей непросто будет разложить эту головоломку — в конце концов, слишком много ответов подходят под столь размытые параметры, и ей нужно сузить круг подозреваемых, подобрав —       это была полуправда.       Он всё же ответил на вопрос — и это была полуправда.       Медленно Аглая делает ещё полшага вперёд, задумчиво возвращая голову в естественно-прямое положение — да, пожалуй, такая реакция у нитей на подобный вопрос может говорить о том, что он и сам, пожалуй, в ответе не уверен.       Он собирается ей в чём-то признаться?..       …будет действительно славно, если он раскроет ей свой       …коварный замысел. Да, пожалуй.       Она поднимает глаза — только для того, чтобы скользнуть по нему мельком, и тотчас же их спрятать —       почему-то смотреть на него почти что невыносимо.       …должно быть, от великого       отвращения. Да, пожалуй.       …       Ядро титана в груди в напряжении пульсирует, отзываясь в лёгких, в предвкушении, преддверии и страхе чего-то незнакомого — тянется недвижимая нить, хочется приложить ладонь чуть ниже ключиц и охладить что-то очень смутное, но очень трепетное, похожее на любопытство, но не носящее такого имени. — Хорошо, давай попробуем иначе, — со вздохом Аглая трет переносицу и несколько раз моргает, отвлекаясь от ненужных мыслей. — Скажем… Ты планируешь как-либо воспользоваться сложившейся ситуацией? — В каком ключе, Аглая? — уставшим голосом любопытствует Анакса, и, кажется, с какого-то момента всё действо стало ему действительно неприятным? — сердце сжимается, как выжатая тряпка, но полубогиня ограничивается лишь виноватой улыбкой. — Допустим, — она пожимает плечами, и слова, пятясь, с трудом выходят наружу, — допустим, ты планируешь как-либо осложнить миссию… — Нет.       …правда. — Мне искренне всё равно на успех твоей миссии, Аглая — ты можешь оставить разговоры о ней в стороне, поскольку я не буду вмешиваться в неё ни при каких условиях. Будь то твоя безоговорочная победа или же громогласный разгром со стороны Совета — мне, если быть откровенным, нет до этого никакого дела.       Раз — два — три.       Пальцами Аглая показывает количество недоговорок, и Анакса, шумно выдохнув, издаёт какой-то сдавленный звук и опускает плечи. — Позволю себе заметить, что громогласный разгром сейчас испытывает кто-то другой, — с неуловимой насмешкой в интонации замечает полубогиня, покачав бедрами. — Да-да, давай закончим с этим поскорее. Какие следующие вопросы — покушаюсь ли я на твоё место лидера среди златиусов? Или, нет, быть может, горю страстным желанием завладеть твоей лавкой сомнительных предсказаний? — Кажется, ты немного нервничаешь, — она прикусывает нижнюю губу, но улыбка всё равно непослушно растягивается на лице. — И это не «лавка сомнительных предсказаний». — Самый значимый храм Мнестии во всем Амфореусе. Запомнил.       Саркастичный негодяй.       Аглая всерьёз задумывается перед тем, как задать следующий вопрос — расстояния между ними хватит на четыре полноценных шага, прежде чем она встретится с ним лицом к лицу и едва ли не стукнется коленями — нужно подобрать всё с умом, не тратя лишнее время — что самое важное она не успела выяснить?       …она наверняка может закончить прямо сейчас, верно? — Ты будешь хранить молчание? — Изящный способ, Аглая — но нет, увы, ты не сможешь заткнуть мне рот даже под угрозой смерти. — Нет, сохранишь ли ты это в секрете?       Она получает своё первое искреннее «да» — и неосознанно делает ещё один шаг вперёд.       Он смотрит на неё вначале с недоумением, а потом с явным возмущением —       приоткрыв губы и не отрывая взгляда, полубогиня задаёт ему следующий вопрос. — Ты ненавидишь меня?       …не делай этого, Аглая. Тебе ни к чему уточнять подобное. — Да, очень сильно.       Шаг — вперёд.       Протяни руку — и почти что дотронешься до его лица.       …зачем ты продолжаешь, Аглая?..       Она сглатывает, и звук глухо отдаётся по перепонкам так, будто бы вокруг не существует ничего, кроме полнейшего вакуума — — Чего ты от меня хочешь? Извинений? — Аглая, скажи, на который раз ты наконец уверуешь — к слову, с твоей-то склонностью, весьма иронично — мне ничего от тебя не требуется. Я ничего от тебя не хочу, и мне ничего от тебя не нужно.       Анакса задирает на неё голову почти что с вызовом, и от того, насколько сильно он сцепил между собой пальцы, на коже проступают бледные пятна.       Пол — шага — впе — рёд.       Дальнейшие вопросы будут большой, большой ошибкой. — Не понимаю, — почти шепотом признаётся она, глядя на оставшиеся клеточки плитки между ними — их совсем-совсем немного, тебе осталось совсем-совсем немного, Аглая. — Допустим. Допустим. — С какой целью ты интересуешься? — вздрогнув, Анакса разводит руками и непонимающе покачивает головой. — Я знаю, что, если верить слухам, госпожа Золотой Ткач имеет необъяснимую тягу к допросам — но признаю своё поражение: где-то посередине я потерял нить твоих рассуждений, Аглая.       Нить.       Она непроизвольно улыбается на эту игру слов, на выдохе расслабляясь, опуская плечи и непринуждённо, со смешком чуть ведёт плечами, почти отпуская золотой шелк из рук. — Да, ты прав, — неловко признаётся Аглая, осторожно поправив лямку платья. — В какой-то момент я запуталась — тебе, должно быть, известно, что по движениям нитей я слышу, как бьётся твоё сердце? Так вот, насколько испуганными могут быть только отпетые —       …       ?..       …       …?!       Она ещё никогда не видела, чтобы за мгновенье тишины у человека так быстро расширялись зрачки. — …лжецы, — растерянно завершает она на рваном выдохе.       Тепло прокатывается с головы до ног, задерживаясь на щеках — почти впервые за долгое время жар кажется не лихорадочным, не болезненным, а отчасти приятным — словно окунуться в самый теплый источник, подставив ему изнеможденные веки.       Хочется дотронуться до лица и почувствовать тепло, согреть леденеющие подушечки пальцев о собственную кожу, но подобное действие покажется странным; хочется дотронуться до него, подставив ладонь и ощутив, как на неё опираются — но подобное действие ещё более нерационально и абсурдно.       Хочется спрятать лицо, отвернуться и отдалиться, выдержав неспешный темп — хочется подумать и отвергнуть самое логичное объяснение, которое ложится на происходящее, как на специально выкованную для него форму для литья — самое невозможное и самое правдивое объяснение.              …таким — таким — взволнованным и напряжённым одновременно, слегка постукивающим каблуком по звонкой плитке и этого совсем не замечающим — донельзя сконцентрированным и одновременно словно немного потерянным —       да, определённо, таким она его ещё не видела.       В этом есть что-то — особенное — заставляющее всё внутри, кроме сердца, замереть в невесомости, и слышать только глухой стук, бьющийся по перепонкам, и она не может признать в сердце своё собственное, много лет спокойное и размеренное — что-то особенное, отчего лицо тяжело теплеет и покрывается свинцово-пятнистой краской —       Аглая знает, что ей немедленно нужно отвернуться, но взгляд не слушается, не подчиняется и не хочет смотреть никуда иначе, кроме как на его лицо. — Ты что-то ещё хотела у меня узнать? — и голос, как у приговорённого к смерти перед лицом гильотины, горько-иронично-сдавшийся и одновременно умиротворённый, будто бы совсем смирившийся со своей судьбой — с чуть вздрогнувшей усмешкой, такой же высокомерной и вызывающей, как и всегда —       любой вопрос будет опрометчивым.       Ты сделаешь ещё один шаг вперёд, Аглая, приблизишься и наклонишься, чтобы почувствовать на коже чужое дыхание —       а что ты сделаешь потом? что ты будешь с этим делать? а как ты ответишь? и что бы ни было сказано —       тебе известно, что нити не лгут — не лгали много десятков лет до этого момента, но ты боишься обмана; тебе известно, что более правдоподобных поводов не найти, но больше поверишь в очередной абсурдный эксперимент, чем в это; и хуже смерти тебе стыд и бесчестье —       и нет ничего более вечного, чем то, что жрицы Мнестии издревле рассказывают о любви, но никогда её не испытывают.       Та заевшая нота, что играет твоё разгоряченное сердце, выплавляя внутри узоры — не более, чем иллюзия, не более, чем плохая шутка от давно сгинувшего в Танатос титана.       Анакса разрывает зрительный контакт, отворачивается, отводит взгляд в сторону и почти бегло, криво усмехается сквозь прячущие его выражение лица пальцы.       Нужно — нет, просто необходимо — плотно сомкнуть губы, содрать с них кожу почти что до крови, сглотнуть, хотя абсолютно иссохшему горлу это — не подмога, восстановить дыхание, спокойно-равнодушно-беспристрастно сказать ровное «вопросов больше нет», деликатно прояснить ситуацию, не углубляясь в детали —       нужно — нет, просто необходимо — полезно, рационально и логично —       Аглая нервно выдыхает, и от почти невесомого прикосновения он вздрагивает, чуть приподнимает плечи и медленно поворачивается —       осторожно, бережно и не веря самой себе, она наклоняется, убирает пряди волос за ухо и целует его в щёку. — Мне помогут прикосновения, — почти поторопившись, почти оправдываясь, почти вполголоса признаётся Аглая, приковывая взгляд к полу и накрепко сцепляя пальцы, — так вышло, что Мнестия — большая их поклонница. Её жрицы постепенно теряют чувства, а вместе с ними — и чувствительность, поэтому в конце жизни они —       чужие руки обжигают поясницу, чересчур властно притягивая её к себе — рефлекторно она упирается ладонями в спинку стула и инстинктивно шумно вдыхает — — Таких прикосновений достаточно? — уточняет у неё Анакса, прерывисто, приглушённо, подняв на неё чуть затемнившийся взгляд, и его уверенность тает по мере того, как она опускается к нему на бёдра.       У неё в голове нет ни единой разумной мысли.       Те, что касаются его неровного дыхания, раскачивающейся грудной клетки и ладоней, что почти подрагивают у неё на талии, не считаются. — На первое время — да, — изучая удивлённо расширившиеся глаза, Аглая не сдерживает улыбки и чуть сильнее сжимает бедра.       Власть? Контроль? Любовь? Неважно, они пьянят одинаково — титан романтики может смеяться над ней столько, сколько изволит, но из любого, даже самого специфического соревнования она выйдет победительницей —       просто получит то, что ей нужно —       и на сей раз её же собственная уверенность рассыпается под нежным прикосновением чужих пальцев к щеке.