31 314 907 цикл, две недели и пять дней до конца света

      Первое, о чём предупредит вас профессор Анаксагор, прежде чем вы успеете даже переступить порог учебного зала — об имени.       Вы, несомненно, забудете, поэтому следующей же фразой он вам об этом напомнит.       Третье правило — разумеется, не перебивать профессора, иначе перебиться можно и без полученного диплома.       И, наконец, коли вам выпала честь попасть на вводный урок —       он скажет вам, что ни одному из мифов нельзя полностью доверять.       Суждение о правдивости — ваше собственное решение, предупредит профессор, добавив, что многие из них приукрашены донельзя, а в некоторые из них добавлены части, столь вопиюще несоответствующие реальности, что даже бумага стыдится и заворачивает свои уголки, нося на себе символ этого позора.       Вы, возможно, поморгаете и приткнёте новый, только-только купленный томик сочинений о Керкес и Мнестии между бедёр, стараясь усидеть на нём, не повредив, как курица-наседка — собственное потомство, но все ваши усилия, увы, окажутся тщетными.       Отчего же профессор питает такую нелюбовь именно к этим сочинениям?       «Отчего же, профессор, вы питаете такую нелюбовь именно к этим сочинениям?» — любопытствовали у него не раз и не два, и уже на нулевой попытке он сдался и решил не прибегать к излишним разъяснениям.       Кто-то разнёс слух, что он крайне презирает Керкес, что не совсем соответствует реальности, но куда ближе к ней в сравнении с россказнями о том, что одинокий профессор брызгает кислотой в сторону любой, хоть мало-мальски удобоваримой романтике.       Этим тезисом они ещё и подкрепляли свои недостойные даже малейшего внимания сплетни об одной полубогине, с этой темой неразрывно связанной, что грозило строжайшим выговором, граничащим с исключением.       Увы, исключать студентов за такое ему не было дозволено, что вызывало у Анаксагора ещё более острые приступы возмездия.       …он найдёт много иных способов пресечь подобную болтовню на корню. И пусть они припишут ему хоть отвращение к однополой любви, хоть зависть к чьей-то мифической близости —       настоящую причину он унесёт с собой в могилу и ею же и укроется, а вслух скажет что-то в духе:       Мне больно смотреть на то, как ваши головы заполняют пустые, бессодержательные и бесполезные романы.       Из века в век рассказывают истории о несчастной любви, и, наверное, только докатившись к эре воскресающей земли, они наконец сочинят хоть один счастливый конец —       но на самом деле у него есть легенда куда интереснее и сокровеннее, чем те, о которых вновь и вновь талдычат старцы. У легенды этой лишь один рассказчик, потому что второй напрочь позабыл о ней, оставив растворяться в небытие, да и ему самому давно пора предать Танатос этот нескладный рассказ.       Мальчик и девочка родились в одном государстве, в разное время — кровь цвета топлёного золота стерла меж ними различия и свела их на одном перекрёстке только ради того, чтобы они пошли разною дорогой. Мальчик жил на окраине города, помогал сестре да читал книжки, чаще оставленные в подарок соседями, чем купленные на самом дешёвом рынке — девочка росла на мягких подушках, начинённых только самыми отборными и мягкими перьями, в особняке на углу центральной улицы, и, выходя наружу, она видела, как перед ней расступаются веточки цветущей сирени, украшая её путь опавшими лепестками. Девочка была светла, мила, приветлива и образована и делала всё то, что пристало делать девочке её происхождения, пока по велению руки титана не ослепла, не выпустила из рук золотую нить и хрупкую тогда ещё иглу, не оставила свои графитные наброски в родном гнезде и не выпорхнула из него в храм — и стала тогда дерзкой, высокомерной и донельзя упёртой женщиной, конец истории.       …не девочка, а девушка, приведённая ему тогда ещё близко не знакомой, но известной девой из Янусополиса — присела на последний ряд, подобрав стекающие на плитку оборки платья, казавшиеся мягче солнечного света, чинно выпрямила спину и украдкой бросала взгляд на свою наставницу, по поведению куда больше смахивающую на непослушную ученицу — не мальчик, а молодой, весьма талантливый, одарённый и всячески положительный человек скользнул по ней взглядом и отвернулся обратно к доске, поспешив заполнить лакуны в конспекте; девушка ушла после лекции, забирая с собой светлое мерцание, молодой человек направился домой, и более они не пересекались, конец истории.       …молодой человек не стеснялся парировать своих куда более уважаемых и чтимых наставников, поэтому не ограничивал себя в словах, подбирая самые едкие — в ответ на один из комментариев, повисший в подрагивающей тишине, не осквернённой даже шелестом листвы, девушка тихо прыснула, спрятав свой смешок в рукаве, которым она прикрывала лицо — они столкнулись взглядами, и в сердце молодого человека ничего не потеплело, не расцвело, зацвело или сгнило, что там приписывают этому несчастному органу — они только прищурились и разошлось, конец истории.       …бойкая дева-предсказательница, знаменитая хранительница врат, подтолкнула девушку под локоть и захихикала, как ребёнок, шутливо ласкаемый матерью, на что девушка с локонами, сотканными из чистого золота, только скромно стёрла улыбку с лица и кивнула, неведомо кому и куда, но в тот момент молодому человеку определённо не показалось, что столь незаметный жест был направлен в его сторону, поэтому они не обмолвились и словом и расстались на долгие годы, конец истории.       …волею судеб девушке-ткачу не было предсказано ни работать в собственной мастерской, ни посещать Рощу — часы её, отведённые собственной любви к искусству, были подсчитаны вплоть до последнего и скупым рассуждениям о прошлом и будущем в её жизни не было места. Девушка не обратилась к нему в конце лекции, уточняя что-то мимолётное, но невозможно ценное, и он не ответил ей без лишней резкости, которую растратил на профессоров, и он не приносил ей разрозненные записи лекций и никогда её больше в жизни не встречал, конец истории.       …девушка могла бы хвастаться своими нарядами и знакомством с бродячей кошкой, давно заплутавшей на дороге своей жизни, но нашедшей приют; девушка-ткач с Мраморной Ярмарки могла бы растягивать перед ним тонкое полотнище, уточняя, похоже ли оно больше на парное молоко или на проплывающие по небу облака, и молодой человек, ничего не смысливший в эстетике и подборе цветов, мог бы тратить лишний час или два или три после учёбы, рассматривая бездарнейшие сборники с нарезными квадратиками материй неясного происхождения, и мог бы шутить, что одного видящего глаза на них двоих недостаточно, а она могла отвечать, что его прозорливости и проницательности в подобных условиях можно было позавидовать; но никто из них не стал, потому что этого не случилось, конец истории.       …так было придумано не им, но юная швея в своей небольшой лавочке мечтала о доме где-то вдалеке от городской суеты, выращивала цветы, которые, увы, даже под вечным солнцем не выдерживали то ли её напора, то ли его присутствия, и бесславно помирали самой бесславной смертью из всех, что можно было только придумать; так было придумано не им, что из гостинцев-подношений, что укладывали на прилавок благодарные невесты, девушка-ткач оставляла ему, как какой-то залётной птице, свою долю просто потому, что так изволила её душа; так было придумано не ею, но набиравшаяся опыта мастерица набиралась ещё и множества историй, которые молодой человек рассказывал ей о мире, который ей не дано было увидеть, а ему — не дано было ей показать. Чужие желания беспристрастным ходом времени не рассматриваются даже мимолётно, поэтому сказанное — выдумка, конец истории.       Девушка не заботилась о нём, как порою заботятся о бродячем животном, потому что он сам забывал позаботиться о себе; не направляла в Рощу гонцов с домашним обедом, с которым она справлялась кое-как, но старательно; не смотрела на его круги под глазами с беззлобным укором и не выслушивала с лёгкой улыбкой на устах длительные возмущения, вызванные очередным беспрецедентным и вопиющим инцидентом всяческого отсутствия интеллекта среди ныне живущих — всё, кроме отсутствия интеллекта, всего лишь легенда, и только этот факт в ней — правда, конец истории.       Девушка позабыла о своём прошлом, потому что с тех пор прошло столько времён, что оно вправе называться мифом; точно так же оно обросло ненужными, чьей-то чужой рукой вставленными подробностями и потеряло много существенного, и в этом нет катастрофы, только естественный ход событий — девушка не спрашивала его о цвете неба над колыбелью знаний, и он ей не ответил, конец истории.       Она стала лидером некоей сомнительной шайки, в которую молодого человека пытались преступным образом затянуть, утверждая, что химического состава его крови достаточно, а сам он — явный избранник полоумной старухи, посвятившей свою жизнь пустым разглагольствованиям; девушка, нет, женщина, очевидно, помнила лишь то, что касалось её миссии, потому что слепота её дара застелила ей глаза; потому что всё, что хоть как-либо связано с чувствами, принадлежит забвению, потому что всего этого не было и это — лишь старая, кем-то выдуманная сказка, конец истории.       Им, если следовать этой сомнительной истории, было суждено расстаться, когда девушка направилась на испытание, дарованное ей свыше такими же, как и они, но гордо величавшими себя «титанами» — и никто не вспомнит и не объяснит, почему же Мнестия выбрала такую плату, но гипотезы и сомнения не изменят действительности. Неизвестно, кто вернулся, но то была явно не юная швея со своими мечтами — неизвестно, что предрекли ей местные божки, но она это послушала, хотя он и предупреждал — неважно, бестия, с которой молодой человек встретился в дальнейшем, была подобна монстру, уготованному герою в качестве последнего препятствия на пути к величественному титулу; она была резка, жестка и не терпела разногласий; она пришла к нему за чем-то, что считала должным, и, возможно, крайне возмутилась его отказом. Конец, кстати, истории.       Разумеется, он с ней спорил. Разве вы бы не стали переубеждать человека, несущего, по вашему личному мнению, полную чушь, приправленную сомнительными верованиями и мистикой — разве вы не стали бы чуть более рьяно оспаривать того, кто, по легенде, ранее разделял немного другие цели и стремления? Разве вы бы не стали пытаться его —       неважно. Похоже, мы немного сбились с курса и отступили от рамок написанного.       Помимо крайней убеждённости в неверных идеалах, женщина-лидер из сказки перетягивала на свою сторону невинных студентов, запудривая им мозги своими безнравственными рассуждениями. Как бы её ни называли местные горожане и как бы ни проклинал Совет старейшин, второй оказался к истинной терминологии куда ближе — и, пропустив парочку десятков бессодержательных и бесплодных дискуссий, приправленных всё более язвительными комментариями, молодой человек решил во имя сохранности собственных нервов, жизни и прочих сомнительных ценностей от мифического монстра отдалиться, засев в Роще на долгие годы и даже краешком пятки не заглядывая на территорию города, где обитали чудеснейшие создания…       Кхм.       Легендарного героя этой сказки в воды Стиксии, увы, матушка заботливо не окунула, и ни к чему ему был подобный риск.       Признаться, для ясности стоит внести ещё один пункт: величавая дама в своих величавых одеждах пару раз приходила просить, а не приказывать —       и легенды поговаривают, что ему было по-настоящему сложно, до терпкой горечи в горле, отказывать призракам давно минувшего прошлого.       Тот, кто добавил в легенду ту часть, что говорила о болезни предводительницы златиусов, был, очевидно, отпетым маньяком и ничего не смыслил в сложении историй, потому что последующие события никак не могли соответствовать реальности.

⋅⋅⋅⋅⋅⋅⊱⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⧖ ⧗ ⧖⋅⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⊰⋅⋅⋅⋅⋅⋅

      Профессор Рощи, один из семи мудрецов, Анаксагор услышал о недуге своей, мягко скажем, коллеги, случайным образом. Чересчур взбудораженная студентка, которую он доселе ни разу не видел на своих лекциях, с таким пиететом и содроганием вперемешку доносила до всей Рощи эту новость, что даже нимфа, сидящая на самых высоких ветвях векового древа, в полном ошеломлении спикировала вниз и больше не показывалась на людях.       Те слухи, которыми студентка сдобрила свой бессвязный рассказ, показались ему более абсурдными, чем ответы некоторых из его слушателей. Уже чуть позднее, притихнув и приобретя чуть более заговорщический вид, неизвестная, прикрывая лицо рукой, прошептала своим спутницам о том, что в городе открылась некое сомнительное пристанище жрицы Мнестии, вызвавшее ещё более сомнительный ажиотаж среди местных.       Жрица Мнестии ему была известна только в одном экземпляре, да и то в таком, что вряд ли бы поддался уговорам и открыл бы столь мошенническое заведение на улицах столицы. И у него совершенно не возникало никакого интереса проверить данный факт, просто так совпало, что именно на той неделе Титус в очередной раз позабыл забрать с почтового отделения письмо собственного сына, и то упорхнуло обратно, не обещая вернуться.       Старый хрыч всяческими способами выпинывал его из Рощи. Возможно, не потому, что столь дорожил письмом — скорее собственным одиночеством и возможностью созерцать окружающий мир без беспрестанного бубнежа в качестве фонового сопровождения.       Анаксагор подобного мнения не разделял, искренне полагая, что делится наиболее ценными сведениями, и неважно, в каком формате они изложены и присутствовал ли какой-либо факт согласия слушателя. (Порою ему и вовсе казалось, что гордый старец скучает по сынишке, но отказывается в этом признаваться. Под незначительным градусом под конец лет Титус смягчался, и те обзывательства, которыми он раскидывался в разные стороны, отпугивая заезжих птиц, округлялись и переставали резать своей колкостью — прервав порыв ностальгии, Анаксагор полюбопытствовал у коллеги, отчего же он не вернётся в Охему и не навестит сына. Ответом послужила очередная семейная запутанная история, на которую он сам же по неосторожности и напоролся. В конце Титус даже смахнул скупую слезу, прокряхтев что-то про то, что пожилые должны уступать дорогу молодым и не мешать им жить собственной жизнью. «Но это не означает вечного одиночного заточения на окраине цивилизации», парировал он, не зная, стоит ли похлопать товарища по спине, или от этого пробудится его застарелый ревматизм — Титус поднял на него заслезившийся взгляд, и неловкие объятия на умеренной дистанции, к которым он прибегнул в качестве утешения, показались ему даже немного теплыми. На следующий день дед опять бухтел, как не в себя, обозвал его последнюю статью «недостойной даже первой буквы имени Керкес», вступил с ним в очередную дискуссию и оказался занесен в черный список на день. И никакой он не пожилой, а живучий, как те самые сорняки, что оплели их библиотеку с головы до ног. Старый хам).       Тем не менее, волей-неволей, а скорее неволей он отправился в путь, стараясь избегать тех мест, что казались наиболее подходящими для размещения вражеских устройств под кодовым названием «золотые нити». Дорога вывела его к площади, где и была обнаружена почтовая служба, с явным неудовольствием и через долгие препирательства вручившая ему заветный конверт, и, уже разворачиваясь обратно, Анаксагор задрал голову наверх в спонтанном желании воззриться на этот восхваляемый всеми кусок гравийки, прозванный величественным Кефалом, Отцом всего сущего и несущего, или как там — но вместо этого заприметил криво нацарапанную вывеску с весьма вопиющим предложением, над которым он не мог немного не поиронизировать.       Существовал иллюзорный шанс того, что некая…       …       Это и впрямь была она.       …несколько озадаченный этой новостью, Анаксагор продолжил своё исследование, забросав жрицу Мнестии первыми пришедшими в голову вопросами — никакого вразумительного плана ввиду отсутствия планов вообще у него не было, поэтому диалог сложился таким, каким сложился —       но сомнений не было никаких. Он узнал её по первому слову, по холодной интонации, в которую, сколь ни старайся влить тепло, не выйдет ничего выше «прохладно», расслышал лёгкое «тск», которое она так же, как и всегда, прячет, неявно выражая своё недовольство —       и чувство, которое он обозвал интересом, залили на самое донышко сердца, точнее того, что от него осталось, учитывая многочисленные эксперименты — неважно. Кто не испытывал здравого интереса к экстраординарному? Даже ради опровержения его мистической сути — и того достаточно для того, чтобы вдоволь насладиться каплей растерянности в её не — не нежном голосе.       …он подумал, что этого вполне достаточно. Для лёгкой тяжести в груди достаточно и незначимого обмена словами, и он не хочет возвращаться к этой теме, к этой женщине и в этот город вовсе.       Против подобного решения лишь маленькая воровка, придумавшая ему новое прозвище и сгоравшая от желания им поделиться — как всегда, говоря, но не говоря, она намекнула ему о состоянии Аглаи, не проронив ни слова о том, откуда она могла бы это узнать — доказательства правдивости её сведений выслушивать из уст наследницы Загрея было предприятием ещё более провальным.       «Информация стоит до-орого, у тебя такого нет, проф Накс», почти полупропела мошенница, ловко запрыгнув на крышу и натянув свой ушастый капюшон. «Интересно — сам проверь».       И была такова.       Из праздного любопытства он проверил — и эта женщина действительно оказалась донельзя бледной, скитающейся по одиноким, сумрачно затемнённым тенью узким улочкам, шатающейся, как подбитая музейная статуя, готовая рухнуть с постамента — и как только ей не хватило здравого смысла оставаться дома, в горячих источниках, на Рассветной вершине под присмотром Трибиос — вопрос, ведомый одной лишь Керкес, если той опять было нечего делать.              …она замерзала под вечно сверкающими лучами насквозь фальшивого солнца. Почему она замерзала?       …это не должно было его беспокоить. Нисколько не должно было и не беспокоило, но когда Аглая наконец прекратила изливать своё возмущение, он полночи провёл, наблюдая, как она беспокойно морщится во сне, переворачивается, пытаясь ещё сильнее обернуться в одеяло, и ему бы хотелось её —       покинуть и оставить дальше клубиться по полу, но чувство гражданского долга не позволило.       Отдельным удовольствием стало следующее утро, когда его расстреляли вопросами, предназначенными для жрицы Мнестии, от которых лицо кривилось так, что не возвращалось в исходное положение ещё долгое время — и вот такое она выслушивает каждый день? Не зря он думал, что у Золотого Ткача нездоровые фантазии, учитывая её методы допроса — и, возможно, она бы дала каждому из пришедших такой же ровный, неэмоциональный и бесполезный совет, какие раздавала направо и налево его же ученикам —       но если бы он сказал так, он бы солгал самому себе. Даже зная о его великой нелюбви к Охеме, Фаенон все равно пытался склонить его к посещению города то своими показательными тренировками, то фестивалем на шесть человек, где они с Мидеем собрались поупражняться в кулинарном искусстве; Кастория нет-нет да и подкинула бы ему какие-то невзрачные билеты в амфитеатр, утверждая, что совсем никто не будет с ними соседствовать; даже Гиацина, невзлюбившая конфликты от самого рождения, старалась уладить их распри, смягчая и переводя любую реплику Аглаи на более мягкий и человеческий язык, утверждая, что то полубогиня и подразумевала на самом деле —       все они, несмотря на хоть мало-мальски присутствующее уважение, и на том спасибо, в один голос рекламировали Аглаю так, будто бы она была новомодным товаром, а они — командой юных торгашей, вознамерившимися сбыть её с рук; столько упражнений в риторике можно было бы провести по одной лишь этой теме, что хватило бы на целый курс —       но ему прекрасно известно, что тяжелую ношу Спасителя мальчишка несёт на своих плечах потому, что Аглая не только водрузила её туда, но и помогла удержать; ему, несомненно, заметно, как осмелела и преобразилась Кастория после того, как начала ассистировать полубогине, и для него не секрет, что каждый раз она устраивает отдельную ванночку для Ики, позволяя Гиацине немного расслабиться от дел.       Аглая добра ко всем, кроме противников, а он где-то там, в глубине или середине этого списка; она ни за что не отведёт ему первое место чисто из вредности.       По пробуждению эта милосердная — по всем охемским сводкам, кроме правдивых — женщина решила его, за неимением более рациональных решений, придушить; но вместо мыслей о собственной безопасности он был занят вопросами усиленного не-разглядывания её вызывающего декольте и проницательных глаз, в которых полевая трава перетекала в пшеничное поле; он был крайне внимателен и ни разу не оступился и не подал виду, кроме того раза, когда не удержался и пересказал ей занимательное содержание одного из прошений, состоящего из пары вопиюще неловких обращений —       она так умилительно попыталась скрыть смех за маской невозмутимости, что этот факт сам по себе заставляет его улыбаться.       …и это отвратительно.       Только в самом конце, когда Аглая, к счастью, обрывает непрозвучавший вопрос, на который он бы, несомненно, нашёл бы самый подходящий и элегантный ответ, и пусть этот эпитет ей к лицу куда больше — цепкое осознание прогрызло трещину в груди, забралось внутрь и оттуда протянуло свои неестественно вытянутые руки и придушило его:       тебе же хочется, чтобы она смеялась?       Не-ет, едко повторило осознание, заглушая протест разума, нет, тебе хочется, чтобы она тебя признала. Ты ждёшь её похвалы ровно столь же, сколько раздумываешь о порицании, и какой бы ни была реакция, и пусть в девять случаях из десяти она будет негодованием или презрением, ты прокрутишь барабан и приставишь дуло к виску, потому что даже такая эмоция — последнее, что осталось от твоих воспоминаний.       Тебе и вправду неважно, что она чувствует по отношению к тебе, рассуждает осознание, заставляя чуть запрокинуть голову назад и через силу вдохнуть-выдохнуть воздух. О, ты же знаешь, нет и малейшего шанса на симпатию, пока ты не поползёшь за ней на коленях, уверяя в собственной верности, на что ты не способен по природе и из принципа, но даже минимального отголоска эмоции тебе достаточно.       Осознание уверяет его в том, что он жалок, и у него много поводов согласиться.       Но он не будет.       Оно ошибается, какими бы доводами ни располагало, и Анаксагор способен найти более тысячи причин для своего поведения, не назвав самую главную.       Это всего лишь очередная забавная игра, тест для самого себя на прочность, социальный эксперимент и проверка гипотезы, в худшем случае — мало-мальски правдоподобная забота о ближнем на уровне принадлежности к одному виду, не более; и он не будет искать повода коснуться заледеневших пальцев и найти для себя ещё одно оправдание — ведь если она больна, то никаких иных объяснений не требуется: ты заботишься в отсутствии других кандидатов, и «заботиться» в данном ключе следует воспринимать формально.       Он не ждёт её прихода, расчерчивая узкую площадку между лестницей и проулком на круги и не делает непринуждённого вида, не переходит ни одной границы и не даёт ни единой причины усомниться в его наклонностях, а все они сугубо отрицательные.       Будет даже легче, если она будет считать его законченным негодяем, потому что отчасти он и сам примет такой титул с честью — из чьих-то уст, поглядите — но и у неё не будет ни единого симптома для того, чтобы определить, что её помощник ничуть не более здоров в сравнении с ней.       Она наконец придёт к нему сама, в Рощу, которую она отвергала с тех пор, как он во всеуслышанье обозвал её своим пристанищем — это можно и нужно счесть за триумф и победу, нужно устроить настоящее язвительное пиршество и ликование, но вместо этого он вновь и вновь оступается и рассказывает ей того, чего не стоило —       ты ищешь её понимания и принятия       и когда она наконец по-настоящему просит, вместо запланированного наслаждения он почти моментально, а, возможно, преступно без «почти» соглашается.       Хотелось бы сказать, что Мнестия одарила её даром бескрайнего убеждения, но более несправедливого и ложного утверждения не найти; она всегда была такой. Такой же уверенной и упёртой, вечно скрывающей исколотые иглой пальцы и улыбающейся так сухо, что от этого, наверно, все её флористические эксперименты и заканчивались так плачевно; она всегда была прекрасной — к большому его сожалению. Но давным-давно она была живой; немногим ранее — не живее срезанных цветов, две недели назад опущенных в вазу; на самом берегу Танатос она отчего-то решила развернуться, случайно рассмеяться невпопад, отпустить действительно искреннюю благодарность на волю, взять в руки знакомую иглу и зашить ему дыру в сердце золотыми нитями, хотя никто об этом её и не просил.       Она что-то там говорила про раскроенный ветвями небосвод и кристаллы, и он рассмеялся ей в ответ не потому, что формулировка звучит излишне пафосно и романтизирует состояние вечного рассвета, к которому нужно ещё привыкнуть, засыпая при ярчайшем свете под плотно закрытыми ставнями —       нет, Аглая, когда-то очень, очень давно ты говорила то же самое.       В тебе не могло остаться и частички человечности, но если это не она, то иное объяснение он найдёт нескоро.       И поэтому он ответит ей теми же словами, что и когда-то очень, очень давно —       и она точно так же спрячется, бросит своё «прелестно», и худшей пощечины для него нельзя было и придумать.       Он проведёт ночь, переливая собственную кровь буквально — из пустого в порожнее, потому что ни смысла, ни толка в экспериментах нет, покуда ему неизвестна истинная причина и точный набор симптомов: где, как, когда началось, когда усиливается, колющая, режущая, стреляющая боль и многие другие характеристики, денно и нощно собираемые Гиациной —       почему не спросит сам? Куда легче потратить немного собственного времени и собственной плоти, чем нервов — стоит хоть на секунду ослабить бдительность, как эта златовласая мегера сожрёт тебя с потрохами и выплюнет в сторону мехагелиоса, висеть очередной бирюлькой с подписью «ядро титана Разума» или чего похлеще; не страшно, но не хочется слышать от неё сухое «благодарю, не стоит беспокойства» — да и не было никакого беспокойства, женщина, всего лишь непреступное любопытство — услышать нечто иное хочется, но страшно.       Принцип равноценности лежит в основе алхимического обмена. Для того, чтобы покрыть карту её ноши, нужно иметь на руках солидные козыри, а если он их не найдёт —       придётся выколоть себе ещё один глаз, чтобы посмотреть на навеки ушедший призрак прошлого.       Замечательные перспективы.       Золотая кровь смешивается с очередным экстрактом, слегка бугрится, выпадает в осадок, делает всё, кроме того, что ей надобно делать — Анаксагор выдыхает, обещает себе попробовать в последний раз и попробует ещё раз десять.       …Всё исключительно из-за любви к науке и непреодолимому желанию добиться успеха. Не более — не менее.       (…лгать другим, может быть, и сложно, но вот лгать себе — задача без истечения срока давности).       Скоротав время за беглым диалогом в больничной палате, держащейся на честном слове Гиацины, он пойдёт за ней, прекрасно осознавая, с какой целью полубогиня отводит его от мира смертных в свою скромную обитель и куда конкретно она ведёт — если Аглая чему-то и научилась у своей старой подруги-сирены, так это сладкоголосым речам, на которые можно огрызаться, но всё равно подчиняться — дом ткачихи пропитан ею же, как бы она это ни скрывала, и в нем шаги жрицы Мнестии звучат по-старому.       Выдержав благородную паузу и раскидавшись парочкой ничего не значащих предупреждений, любительница нестандартных развлечений приступит к своим пыткам. Вовсе неудивительно, как неудивительна и вся история, партия, проигранная ещё до первого хода, отмечает Анаксагор, криво усмехнувшись —       полубогиня романтики оплетёт его золотыми нитями и всё-таки добьется своего. Скажет ли он прямо (не о чем говорить прямо), или будет увиливать — не суть важно, когда итог одинаков; Аглая тем или иным способом добьётся того, что даже он сам не назовёт истиной —       и воспользуется этим по своему усмотрению.       Холодно проигнорирует, свернув нити и всю свою затею на корню, выставит его за дверь и захлопнет её за собой, вычеркнув своё существование из его мира, снова, и они снова пойдут разными дорогами — развлечение на пару недель, не более, история, не предназначенная для чужих ушей, которая канет в Лету, — растеряется лишь на миг, для того чтобы собранно вернуться к делу и попросить, чтобы никакие обстоятельства его не осложняли —       горечь закрадывается в лёгкие, и воздух пахнет полынью, сворачивающейся на языке. Разглядывать собственные руки куда приятнее и комфортнее лицезрения её лица, хищницы, учуявшей запах добычи; он не собирался начинать игру в невыгодных условиях и выбирать то, в чём он менее хорош, пусть выбора ему, между прочим, как всегда, даже и не предоставили —       пускай думает, что ей угодно, но в лицо он будет отрицать ей всё так же, как лжёт самому себе.       Не просто не смотреть на неё, а и вовсе скрыть выражение лица, постаравшись притвориться раздражённым; хотя бы мысленно вырезать сердце из груди, потому что остатки этого органа тоже стоило бы пустить на алхимический камень, чтобы перестало гудеть так, что слышно, пожалуй, даже на улице —       ему холодно, жарко и невыносимо хочется прекратить её допрос одним простым действием.       (Нельзя).       Свою изощрённую методику с пошаговым приближением Аглая выдумала только для того, чтобы слаще пытать своих врагов, но она не задумывалась о том, что и для неё подобное может представлять некоторую угрозу.       Стоит и смотрит сверху вниз так, что подсознательно хочется с ней поравняться — идёт по ступенькам уточняющих вопросов, почти небрежно спускаясь к самому главному —       его греет мнимое сопротивление, то, как она чуть прищуривается, в очередной раз заслышав вместо бинарного ответа неконкретную болтовню; то, как она покачивает бедрами, когда взвешивает его слова в голове, чуть приоткрывая потрескавшиеся губы; когда она нащупывает правильную нить в своём бесконечном лабиринте, на него накатывает чувство безнадёжности, перемешанное с трепетным предвосхищением продолжения банкета —       если Аглая догадается, а она, несомненно, идёт к этому во всех смыслах этого слова, то у него — хотя бы на мгновенье — будут развязаны руки.       Как бы то ни было, жернова времени его душу переткут в нечто иное, его сердце давно разделано на куски, и у него плохая история с жертвованием собственных органов.       Ей нечем поживиться —       чего бы ни добилась полубогиня, он всегда сможет — сможет — сможет, допустим, объявить о том, что это ложь, что она ошибается, что она запуталась в своих же нитях, что она, в конце концов, всё и подстроила, как бы беспомощно это ни выглядело перед лицом той, что чувствует твоё сердцебиение и распознаёт малейшую неправду так, будто нюх у неё посильнее, чем у самых натренированных химер —       Аглая касается его щеки, и только через секунду приходит осознание, что губами —       простой физический закон: если наполнить объект до краев, когда-нибудь что-то прольётся наружу —       если смешать обиду и возмущение, переплавленные в ненависть, разбавить концентрат долей уважения, чуть подсластить интересом взаимных бесед и близостью контакта, едва-едва выцедить каплю восхищения и взболтать всё в тоске совместных воспоминаниях и на собранный комплект щедро взмахнуть горстью приватности и любопытным положением —       получится, растеряв остатки контроля, посадить её к себе на бедра и прижать поближе, чтобы почувствовать на себе весь мягкий вес её тела.       Литературных выражений для подобного инцидента у него нет. Возможно, нелитературных — тоже.       Есть только то, что он говорит, почти не осознавая, вглядываясь в то, как растерянно расширившиеся глаза принимают привычный облик и загадочно щурятся —       его пальцы чуть подрагивают у неё на пояснице, потому что одна часть убеждает вцепиться в неё до белесых полос, притянуть ещё ближе, и будь, что будет; а вторая, очевидно, куда более рациональная и здравая, говорит что выхода, кроме как со смертельным исходом, нет, но они всё ещё в силах что-нибудь придумать. О-однозначно.       Аглая, как и всегда, бросает ему вызов надменным взглядом из-под тёмных ресниц, и когда её бедра ощутимо сжимаются, инстинктивно самому хочется скользнуть ладонями ниже, вульгарно и бесцеремонно, и дорогого ему стоит воздержаться.       Но её тело, как бы оно ни было прекрасно — излишне прекрасно и притягательно, стоит заметить — не сравнится с её душой.       Как бы банально он ни прозвучал, наверное, если бы следующая жизнь и существовала, то она бы стала нимфой — одной из тех, что так докучали им по пути — и, быть может, всякий раз наследницы Мнестии и встречаются с такой незавидной судьбой.       Когда он касается её лица, трещина от сердца расползается выше, к ключицам и шее, или ему так просто кажется — чтобы ей удобнее было достать то, что принадлежит ей по праву и покрасоваться своим трофеем — Анаксагор пожалеет об этой перехватывающей дыхание лёгкости позднее, но сейчас —       сейчас можно, почти не дотрагиваясь, — не контакт, а лишь намек на него — погладить костяшками пальцев её по щеке до скулы, не обращая внимание на то, что изрезанная им же раз пять кисть начинает чуть пульсировать; развернуть её и позволить ей вложить ему прямо в руки свою голову.       Аглая сохраняет зрительный контакт, но улыбка на её лице тает, медленно исчезая — она кажется не столько озадаченной, сколько опечаленной, и неосознанная тревога понукает его отдёрнуть руку, немедленно подняться, извиниться, не извиняться, придумать Оронис знает что, лишь бы выпутаться из этого переплёта —       она прикрывает глаза и убирает одну руку со спинки стула, чуть-чуть распрямляясь, а другой приковывая его чуть выше колена, словно бы приказывая не двигаться — её поведение и без того настолько необъяснимо, что он и не вздумал бы тронуться с места.       Пальцами Аглая касается собственной груди и словно растерянно её ощупывает одними подушечками пальцев, пытаясь что-то отыскать.       Ему даже не хочется съязвить — только поскорее разгадать её очередную загадку и вернуться в состояние равновесия, каким бы оно ни оказалось. — Прошу прощения, — наконец сдержанно, почти полушёпотом сообщает Аглая, не поднимая взгляда. — Дай мне одну минуту.       «Столько, сколько угодно жрице Мнестии» самым саркастичным тоном из возможных из глотки не вылезает — полубогиня, чуть качнувшись, опускает плечи, прикрывает глаза и ослабляет хватку.       Она ступает на землю, оставляя после себя уже привычную, но похолодевшую пустоту; ему остаётся лишь привести себя в порядок, церемонно свести лопатки, выпрямить спину, скорчить невозмутимую мину —       Аглая начинает дышать чуть глубже, неслышно, но учащённо —       и ме-едленно опускается на пол, не забыв подобрать и закинуть себе на колени сливочно-белый подол платья.       Одной ладонью она прикрывает лицо, другую выставляет перед собой, словно бы отмахиваясь от любых расспросов, и несколько ошеломлённо Анаксагор их сдерживает:       со стороны кажется, будто плечи у неё чуть вздрагивают, но он охотнее сошлётся на неведомый ему охемский холод, чем на слёзы — Аглая, один-единственный раз хрупко всхлипнув, замолкает и замирает почти неподвижно.       Лучше бы высказала что-то про то, насколько отвратительны были испытанные ею ощущения, раз они вызвали такую реакцию, и внутри что-то ответно в солнечном сплетении стягивается в скрипнувший узел, и горло пережимается, словно от удушения, и в голове — не менее сотни вариантов, от робкого утешения до насмешки, пока Аглая не роняет короткое и звонкое, донесшееся из прошлого       прости       в совсем не тех красках и интонациях, что ей привычны — нет, в одном-единственном слове эмоций куда больше, чем в сотнях фраз, что она предназначала ему до этого, —       эмоций?..       Аглая поднимает чуть поблескивающий взгляд, и на правой щеке у неё прямо под чёрным ободком нижних ресниц — неровная, влажная полоска; и сами ресницы чуть склеились, ещё больше подчеркнув растерянность в расширившихся зрачках —       она приобнимает себя за колени, прикрывает глаза на мгновенье, снимая с них остатки слёз, и слабо, но светло улыбается. — Выглядишь так, будто собираешься мне посочувствовать, Великий Фокусник, — чуть вздрогнувшим и севшим голосом обвиняет его Аглая, смешно шмыгнув носом, и —       нет, не обвиняет.       Кажется, Ткачиха пытается шутить.       Голосом, в котором звучит юность, голосом, в котором отголоски тех времён, когда она не возлагала лишних надежд ни на себя, ни на других, голосом, свободным от изречений бездушной судьбы.       Своим голосом.       И улыбка боязливо, с опаской выглядывает на его лице; и кажется, что момент настолько эфемерен и невесом, что его можно разрушить одним лишь шорохом лишнего движения, и, быть может, жрица Мнестии действительно шутит, только куда более жестоко: вернёт себе привычную закостеневшую маску, сузит глаза и бросит своё надменное «хватит» или что там у неё в арсенале —       но Аглая почти что неловко пожимает плечами, почти что извиняясь, и желание крепко её обнять раздирает когтями грудную клетку и раздвигает рёбра. — Нет, — наконец слышит Анаксагор собственный растерянный тон, и рефлекторно его сглаживает. — Собирался за тебя порадоваться.       …полубогиня ему в ответ по-весеннему свободно смеётся.