31 314 907 цикл, две недели и два дня до конца света

      Три дня спустя госпожа Золотой Ткач вновь сидит за своим станком.       Нет лучшего отвлечения от дурных мыслей, чем монотонная работа: правая ремизка поднимается, через каждую петельку уже продета одна-единственная нить основы; левая опускается, и саржевое плетение складывается перед ней по кусочкам — не нужно даже открывать глаз, чтобы увидеть —       к слову, она начала видеть, и этот факт весьма затруднителен и мешает привычной работе.       Окружение до головокружения смутное и размыленное, чётких очертаний в нём не угадать, кроме неразборчивых цветовых пятен, и лучше бы она и дальше оставалась полностью слепой, размышляет Аглая, пропуская челнок через голодно раскрывшуюся в основе станка щель.       Оно только путает её мысли и заставляет крепко зажмуриваться при пробуждении, когда беспощадное светило начинает застилать глаза. Зрение ощущается инородным, и хочется достать его из-под собственных век, как случайную ресницу, и потому госпожа Золотой Ткач предпочитает держать глаза закрытыми и даже подумывает о повязке.       Нет лучшего отвлечения от дурных мыслей, чем монотонная работа: робкие зазоры в ткани затягиваются, и плотность материала приятно ложится на руки; бердом Аглая притягивает волнистую нить и повторяет всё то же самое, только в противоположном направлении: плетение всё равно что заученный назубок танец или сыгранный на клавишах вальс, где знакома каждая нота —       в юношестве она, бывало, даже покачивала головой в такт собственным движениям, но подобная излишняя прихоть давно ушла у неё из привычки.       Она вовсе не повторяет тот же самый жест, и что-то в груди вовсе не нежно и вовсе не сжимается от воспоминаний прошедших дней.       Нет лучшего отвлечения от дурных мыслей, чем —       Аглая с раздражённым выдохом отдёргивает руки от станка, и тот разочарованно скулит протянутыми нитями, наматывая распутавшуюся ткань на вал.       Назойливые кадры из прошлого, как постоянно попадающийся на глазах свиток, чьи копии развесили в любом более или менее приличном доме, не покидают её сознания, хотя оттуда она выпроваживает их старательно и с недюжинным усердием.       Что же так терзает непоколебимую Госпожу Ткач?       …только тяжесть собственных ошибок.

⋅⋅⋅⋅⋅⋅⊱⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⧖ ⧗ ⧖⋅⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⊰⋅⋅⋅⋅⋅⋅

      Первое, что она помнит —       раскаяние.       Оно заявилось к ней первым, не представляясь и не объясняясь, залило краснеющим пожаром лицо и затребовало немедленных действий, отчего полубогиня спешно пригласила своего внезапного гостя разместиться — где-нибудь, где он сможет это успешно сделать — и, выстукивая неровный, торопливый ритм каблуками, скрылась в собственной спальне.       Вопрос о том, что же она наделала, оставался без ответа.       Вместо этого Аглая нервно расчесала кожу головы, начиная с висков и двигаясь к затылку: от этого всё только больше начало покалывать и заставляло её испытать невиданное ранее желание скрыться в тёплом бассейне искристых вод на Рассветной Вершине с головой.       Она осталась в собственной старой постели, давно не по размеру; ноги, вытягиваясь, стукались о деревянную раму, и их приходилось, скрючившись, подтягивать поближе; иллюзорная безопасность нашёптывала ей на ухо дурной совет: спрятаться под одеяло, как в детстве — единственный разумный выход.       Не поддавшись уговорам, кое-как, переворачиваясь с бока на бок и отгоняя от себя мечущиеся в голове мысли, Аглая уснула —       впрочем, лишь для того, чтобы повстречаться с кошмарами прошлого.       Высокая, неестественно высокая женщина, закутанная во всё белое, вытянула руку и напомнила ей:       Ткачиха — жена собственного станка. Не более.       … (Величавая фигура верховной жрицы для юных послушниц — всё равно что громоздкая, громадная статуя Мнестии, возвышающаяся на своём постаменте, не в человеческую величину, а многим больше — и глаза, покрытые белой повязкой, прожигают её и стоящих перед ними насквозь. Жрицы Мнестии освобождены от человеческих нужд и страстей, говорит Сестра — никто не знает её имени, поэтому все они кличут её старшей Сестрой — их сердцам неведомы ни горечь разлуки, ни сладостность сближения. — Вас никто и никоим образом не ограничивал, — объявляет Сестра, и её руки поднимаются, и за ними тянется тяжёлая, слоящаяся и струящаяся шелковая ткань, словно завеса, и она накрывает всех послушниц глухонемой, непроглядной тенью, что непроницаемым куполом, — вас вознесли. Вы выше человеческих страстей, за ними вы лишь наблюдаете; вы далеки от прений и конфликтов, в них вы лишь советчицы — преуспев, вы будете способны избежать величайшей боли. Сестра проводит пальцем ровную полосу, словно ногтем расцарапывая невидимую стену между ними, прорезая скальпельную рану ровно посередине хребта — юной Аглае кажется, что зоркая жрица глядит прямо, внутрь и сквозь неё, и всё грязное и неправильное, что в ней есть, подсвечивается для наставницы тонкой линией мерцающей пыльцы).       …просыпается Аглая посреди ночи — насколько она может судить по собственным ощущениям — и касается груди в поисках того самого иллюзорного шрама, разделяющего её на две ровные половинки.       Это всего лишь детский кошмар. Ничего не случалось и ничего не произошло.       Похоже, одну болезнь она просто променяла на другую — быть может, так оно и есть. Ко лбу будто бы приложили вымоченное в кипятке полотенце, и как ни смахивай его рукой, жар не спадёт — он перетекает на переносицу и чуть-чуть сушит глаза, и в груди что-то ноет и колет, словно трескающаяся горная порода — кажется, что внутри раскалываются маленькие трещинки, и в них заливается тёплое золото.       Восстановив дыхание, Аглая поднимается, не в силах уснуть от разрозненно мечущихся в голове мыслей; выглядывает в коридор она осторожно и наощупь, благодарная старой привычке: нет бы — нет бы выгнать его сразу же, хлопнув дверью и вытолкнув в спину — о-о, нет, она решила совсем иначе.       Одно лишь воспоминание об этом заставляет щёки жечься и всё лицо обдаёт теплом. Пусть никто и не видит, но хочется зажмуриться и спрятаться в собственные ладони, чтобы не смотреть хотя бы самой — даром, что бессердечное сознание глухо к её мольбам и воспроизводит вновь и вновь недавние события, как растерявший весь свой репертуар арфист.       Считанные рассветные часы тому назад, позорно рассевшись на полу, она от переизбытка незнакомых ей чувств, что больше напоминали эмоциональную одиночную камеру, расплакалась — нет, не столько постыдно разрыдалась, сколько проронила пару-другую слезинок, не более — поставила и себя, и его в крайне неловкое положение, пробормотала какую-то нелепицу, постаралась нацепить на лицо более-менее приличную маску и что-то там разъяснить.       Услужливая память затёрла слова ровно в тот момент, когда они слетели с её языка: от них осталось только сжимающе-затягивающееся ощущение в солнечном сплетении и непривычная нервозность; стоя перед зеркалом — мутным, в чёрных от смолы полосах по краям, — Аглая покривила лицом: попыталась нарисовать на нём улыбку, изогнуть брови вниз, вверх, приподнять одну, прижать другую; ущипнула себя за кончик рта и оттянула его в сторону, показала самой себе зубы и не нашла во всех гримасах ни капли естественности.       Словно кто-то вырезал ей похоронную, из глины и мрамора маску, запечатлев её столь отвратительно, что одним лишь взглядом она могла обращать людей в камень; отступив на пару шагов назад, полубогиня оставила свои тщетные попытки.       На неё смотрело чуть печальное отражение: с едва-едва раскрывшимися губами, исполосованными в трещинки от покусывания; с лёгкими полумесяцами теней под нижним веком, отдающими лёгким фиолетовым в прожилках вен; привычные локоны растрепались и легли хаотично, а где-то даже распрямившись и осев на плечах, но глаза —       глаза выглядели по-другому.       Паника неизвестности перехватила горло узлом, и, подтянув нити поближе и придвинувшись к зеркалу, Аглая попыталась рассмотреть собственную радужку детальней — нет, она всё ещё ничего не видела, и хрусталик дергался где-то в полости, не фокусируясь; нет, внешне, кроме влажного от старых слёз блеска, ничего, пожалуй, не изменилось; заколотившееся сердце чуть успокоилось и опустило вожжи, позволив ей вновь чинно распрямиться и расслабить мимику.       Вот так.       Спокойное, нейтральное, ничего не выражающее лицо — почти лучшее в её арсенале.       Выдохнув, а затем выдохнув ещё раз, полубогиня удостоверивается в благочинности собственного вида и медленно крадётся из ванной в сторону собственной спальни — всего лишь небольшая вылазка, не более того, —       и в темноте болезненно морщится и прячет лицо в собственных ладонях, по натяжению нитей определив приближение чужих шагов. — Аглая, ты —       внутренне она проклинает его трижды за то, что он вообще нашёл в себе дерзость и смелость явиться в её дом, трижды попрекая себя за то, что сама же это допустила; пропускает мимо ушей гаснуще-вопросительное «в порядке?», в котором, чёрное течение его побери, действительно слышится забота —       слепо утыкается носом прямо ему в шею, поспешно и гневно извиняется, чувствуя, как стыдливый румянец закрашивает щёки, напоминает Анаксе, что никто не приглашал его чувствовать себя, как дома, получает в ответ уже чуть более знакомые огрызательства —       и чересчур спешно удаляется.       Закрыв за собой дверь, Аглая прикрывает глаза и медленно сползает на пол.       …на следующий день она выставляет его вон.       Под крайне благородным и благовидным предлогом того, что ей пора работать, и все эти ехидные возражения по поводу того, что Охема падёт без очередного романтического совета — совсем ни к месту.       …улыбается ей учёный так довольно и так нахально, что хочется стереть эту наглую усмешку с его лица любыми методами, даже противоправными — но, стиснув зубы, Аглая скалится точно так же доброжелательно и даже желает ему хорошего пути на прощание.       Ничего не случилось, убеждает она себя, завершая приготовления к выходу в город — ничего из того, что способно было бы смутить взрослую и опытную женщину —       за исключением того, что весь опыт подобного рода для жриц Мнестии был под строгим запретом, и даже те редкие поползновения, что она позволяла в юности, прекратились много лет тому назад.       …нет в живых уже ни Сестры, ни других послушниц, что могли бы её осудить, но Аглая отлично справляется с этой задачей самостоятельно.       Никак не способствует её внутреннему успокоению то, что знакомая ей жрица Таланта, видимо, заслышав незримые изменения в её голосе, как-то таинственно усмехнулась и обещала помолиться за её благополучие.       …       Изначально Фемида пришла лишь для того, чтобы передать свои благодарности.       …в её интонациях не было ни радости, ни тоски — лишь тяжелое и безграничное спокойствие, которому оставалось только позавидовать. — Лишь время покажет, — пожала плечами странница, и нити взволнованно дёрнулись, отразив, как темноволосая жрица отводит свой взгляд, — вы сделали всё, что могли, и то же самое сделала я.       Губы разомкнулись, чтобы выдать несколько утешающих наставлений, но Фемида опередила её легким смешком. — Ничего страшного не произошло, госпожа посланница, — с мягкой улыбкой на губах поведала ей девушка, полуприкрыв глаза. — Разговор, что вы мне посоветовали, вышел недурственным, но его плоды взойдут только тогда, когда пройдет ещё одна осень. — Настолько много времени требуется, чтобы понять, истинна ли любовь? — сорвалось с языка, и Аглае хотелось бы прикусить его на корню — она совсем не в том положении, чтобы задавать вопросы, когда призвана на них отвечать —       тихо Фемида откликнулась, уже покрывая голову капюшоном: — Нет, дорогая посланница. Каждая любовь — уникальна, и хоть по чужому опыту мы и склонны предсказывать свой, пути человеческие неисповедимы. И самый крепкий союз может рухнуть за день, и самая непредсказуемая пара может выстоять годы. Я лишь осмелюсь посоветовать вам       не бояться слушать собственное сердце. Разве не им ли вы и зрячи, посланница?       …девушка удалилась, а вслед за ней пришли новые просители: их просьбы нельзя было назвать тривиальными, и Аглая приложила все усилия, чтобы не отвечать невпопад, но тревожащая её растерянность все никак не хотела отступать и меняться — бесконечный цикл прервал лишь чересчур взбудораженный юноша, окативший её с ног до головы своими восхищёнными речами. — О, дивная дама сердца моего! — провозгласил неизвестный, заставив мурашки пробежать по коже и её саму — поёжиться от такого напористого энтузиазма. — Всякий раз, стоит мне взглянуть на неё — и сердце замирает. Словно сама Мнестия сошла с небес, чтобы явить свой лик в красках и линиях. Не кисть художника водила рукой, а дыхание муз направляло каждый штрих!       …допустим. А чем она, позвольте, может здесь помочь?       Оборвав вздох на полпути, Аглая выдавливает из себя улыбку и кивает, подбадривая саму себя. — Дорогой проситель, — деликатно начинает она, чуть потерев вновь заболевшие глаза, — прошу, откройте мне: ваше сердце терзает пылкая страсть? — Пылкая страсть?! О да, — возбуждённо соглашается с ней юноша, мечтательно подняв взгляд к небу. — Просто представьте, посланница: вот её очи — как два озера, где отражается небо Охемы, солнечный диск и луговые поля; вот улыбка — будто грядущий рассвет над морем, обещающий нам свет и тепло. А этот изгиб плеча — он словно повторяет линию волны, что вечно бьётся о скалы в надежде коснуться небес, а это декольте —       у просителя перехватывает дух, и его дальнейшие восхищённые вопли захлёбываются в прерывистых вздохах.       Перебивая её неуверенное «чем же я могу вам помочь», взбудораженно юноша продолжает, едва не толкнув бедром всю хрупкую конструкцию шатра: — Я говорю не о камне, не о краске, не о дереве, на котором она явлена. Я говорю о живом сиянии, что пробивается сквозь эти краски. О том, как каждый завиток её волос дышит, как ткань её одеяний струится, будто под дуновением ветра с Рассветной вершины. О великая швея — как бы я хотел, чтобы она крепко взялась за нить моей жизни и сжала её в своих ладонях!.. — Позвольте, — нервно перебивает неожиданного гостя Аглая, растерянно ища взглядом что-то на расстеленном ковре, и кисти почти защитным жестом прикрывают грудь, — вы говорите о… — О Госпоже Золотой Ткач, конечно же! — подтверждает её худшие догадки проситель. — О, жрица, знаете ли вы, что такое чудо? Это когда рука смертного смогла уловить тень божественного, когда холст становится вратами в иной мир, где боги ходят среди людей, а люди — поднимаются к звёздам.       Пропустив мимо ушей вероломные речи о звёздах, что были запрещены законами Охемы, Аглая цедит сквозь зубы приторно-вежливое «не могли бы вы уточнить, господин проситель, о каком холсте идёт речь?». — О созданном мною собственноручно, — гордо заявляет юноша, чуть выпятив вперед грудь, и ладонь у него крайне подозрительно тянется к линии ремня. — Наблюдая за выступлениями Госпожи Золотой Ткач, я запечатлел её облик в наибольшей близости к истинному! И теперь, глядя на этот образ, я понимаю: не я создал её. Нет. Это она, богиня, явила себя через мои руки. Это её воля выразилась через меня. Каждое утро, просыпаясь, я сталкиваюсь с её столь строгим, но столь манящим взглядом — знали бы вы, посланница, как же пронзителен её взгляд — он словно бы видит сквозь меня, лишая всех одеяний, и я предстаю перед ней нагим, как младенец —       Аглая прикрывает рот рукой и сдерживает тошнотворный позыв.       Отец наш, Кефал, скажи же — отчего таким невзгодам дозволено происходить на земле… — И вы бы хотели… — Познакомиться с ней ближе. Прикоснуться к божественному собственными руками — — Это невозможно. — Простите? — Это невозможно ни в одном из миров, ни в будущем, ни в прошлом, невозможно категорически и однозначно.       Оторопев, юноша чуть пятится назад, ошеломлёнными глазами разглядывая палатку, которая едва-едва не охватывается гневным золотым сиянием. — Но — — Нет никаких «но», господин, — сдерживая металлическую строгость в голосе, прерывает его полубогиня, вжавшись в стену спиной. — Жрицы Мнестии неприкосновенны и не вступают в романтические связи.       …лгунья.       Если и говоришь — то говори в прошедшем времени: не ты ли вспоминала отпечатки чужих рук на собственной талии?       Подавившись собственными возмущениями, юноша светлеет и неокрепшим голосом интересуется: — А ведь вы, посланница, в чём-то похожи на неё… Не хотели бы вы оседлать могучего скакуна, что довезёт вас до края наслаждений?       …       …пошёл вон.       …разумеется, высказывает полубогиня свой отказ куда мягче, добавив в него ещё больше низко-угрожающей жесткости, и наконец проситель сдаётся и удаляется, окинув напоследок шатёр почти что молящим взглядом.       Немыслимо.       Полубогиня приостанавливает свою работу на сегодня, повторяя один и тот же эпитет и раздражённо встряхивая головой — конечно, ей нельзя было отказать в привлекательности, но подумать о ней в таком ключе —       подловив себя на коварной и далеко заглядывающей мысли, Аглая шикает и хмурится на мгновенье, пока та наконец не покинет её сознание.       Непростительно.       Во всех смыслах непростительно.       …остаток дня в воспоминаниях кажется смазанным: после двенадцати рассветных часов она берёт себе выходной, коротая время за станком — но вместо привычных шаблонов под её рукой рождается что-то совсем уж экстравагантное, и Аглая на время оставляет эту затею.       Купальни, станок, шатёр, купальни, украдкой и самыми окольными путями, чтобы ненароком не пересечься с тем, кого она не — не готова пока ещё встретить.       Собственная слабость ей претит: не было ничего проще для носительницы ядра Мнестии, чем отказ; принятие любого решения не задерживалось надолго и не выходило за рамки разумного — промедление смерти подобно, и то верно —       но сейчас Аглая не находит в себе ни нужных сил, ни слов.       В глубине души, полубогиня, пожалуй, отдаёт себе отчет в том, что пойдёт на поводу у собственных робких, неуверенных и едва-едва осознаваемых чувств, и потому скрывается в собственном же доме, задвигая ставни и вновь принимается за привычную, монотонную работу.       По утрам её начинают терзать пронзительно-яркие пятна, встающие перед глазами, и только потом в болезненной белизне она различает солнечный свет; её мозг давно уже разучился воспринимать окружающий мир привычным для других методом, и от обилия контуров, движений и изменчиво-мельтешащих красок хочется съежится в уголке, полном темноты.       По милости богов хотя бы божественная сила её не покидает: быть может, трансформация не завершена или началась она только недавно, но Аглая предпочитает не пользоваться открывшимися возможностями.       Через склеру глаз даже знакомые лица кажутся ей какими-то искажёнными, привычные цвета Охемы — грязно-мутными или, наоборот, чересчур кричащими, и мир напоминает картонные декорации, выставленные перед ней прилежным демиургом.       Периодически сменяя стены родного дома то бархатом шатра, то кафелем купален, полубогиня коротает последние три дня в одиночестве.

⋅⋅⋅⋅⋅⋅⊱⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⧖ ⧗ ⧖⋅⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⊰⋅⋅⋅⋅⋅⋅

      Конец её заточению приходит после того, как трижды пропели зарянки; не успевает Аглая покинуть своей обители, чтобы украдкой посетить ярмарку и захватить домой корзиночку фруктов, как в дверь бесцеремонно стучатся.       Стоит ей отворить заслон, как глаза привычно прищуриваются и смеряют пришедшего скептическим взглядом.       Руки Аглая складывает на груди и одним поднятием брови словно бы интересуется, что же он тут позабыл. — Только недавно одна дама заверяла меня, что крайне нуждается в моей помощи, — ответив ей неприветливостью на неприветливость, провозглашает Анакса, повторяя её жест. — Стоило минуть лишь семидесяти рассветным часам — и она, кажется, уже совсем об этом позабыла.       Не успевает она и рта открыть, как вдогонку ей несётся притворно-сочувственное «ах, как же тяжела доля посланниц Мнестии», и ей снова хочется свернуть ему шею.       Чувство всяким лучше тех, что она на самом деле испытывает. — Благодарю за своевременное напоминание, — цедит сквозь зубы Аглая, ощущая, как недовольство гаснет куда быстрее прежнего, уступая место легкому смятению. — …Я действительно собиралась связаться с тобой позднее. Пока что со мной всё в порядке. — Пока что, — с явным акцентом повторяет Великий фокусник её интерпретацию, и Аглая, скосив один уголок рта в сторону, кивает.       Он, словно желая продолжить, обрывает сам себя же, и напряженную половину минуты они проводят в повисшем между ними молчании. — Что ж, тогда я —       почти визуально, похоже, Анакса проглатывает своё «удалюсь и не буду более тревожить твой покой», и вместо этого, заинтересованно изучая ступеньки её порога, предлагает: — …осмелюсь посоветовать тебе выйти на улицу. Согласно некоторым недостоверным сведениям, Госпожа Золотой Ткач едва-едва покидает свои покои, и, словно преследуемая чёрным течением, носится по всему городу из одной точки в другую со скоростью выпущенной стрелы.       «Неверно», бормочет полубогиня сквозь сдавленное, грудное покашливание.       С видом исполнившего свой долг гражданина учёный вознамерился было удалиться, но она успела опередить его своим неуверенным «быть может, ты прав. Не мог бы ты оказать мне одну услугу?».       …её слова всяко быстрее разумных суждений, и её положение в достаточной мере улучшилось, а всё, что было сказано ночью в полузабытье — полнейшая чушь, но       одна незначительная встреча никому не повредит.       …к тому же, настолько скованное «да», произнесённое на выдохе, приносит ей смутное удовольствие.       …       …Так Госпожа Золотой Ткач совершила ещё одну ошибку.       В частности, в области того, что рассчитывала на какое-то доблестно-рыцарское сопровождение: стоило Анаксе разместить её в ложе, что и была предназначена для златиусов, как он тотчас же решил не уделять ей более ни минуты и полностью вовлечься в представление, сюжет которого они за долгие года в Охеме уже успели перечитать и увидеть не меньше десятка раз.       Была ли она разочарована?       …разумеется, нет. Чтобы разочаровываться, вначале нужно очароваться — а Аглая прекрасно знала, что представляет из себя этот самодовольный и эгоистичный человек.       Именно.       Его взгляд, кажется, полностью сфокусирован на представлении, содержание которого она почти не улавливает: в отличие от него, её почти наивно-исследовательское, беззаветное внимание поглощено только его руками, которые Анакса, с умыслом то или нет, убрал за спину — их совсем не видно публике, потому что они чинно восседают на верхнем ярусе, в отдельной ложе, и       их хочется потрогать.       Кажется, будто собственные ладони не хотят покоиться на одном месте, и места Аглая им тоже не находит: на бедрах они чувствуют себя неловко, прислоняясь к холодному мрамору плитки — мёрзнут; накрест перетянутая нервами грудь мешает дышать и требует взять его руку — разум настаивает взять в руки себя.       …она достаточно его — касалась. В полной и достаточной мере для того, что можно было бы назвать необходимым.       Некоторые действия становятся большой ошибкой изначально.       Аглая приподнимает кисть, словно бы желая поправить локоны, заправив их за ухо, но у шеи движение преломляется, ломается и стопорится; пальцы чуть подрагивают, и полубогиня крепче сжимает их, почти что ногтями впиваясь в кожу.       Невзначай — стараясь, чтобы всё выглядело невзначай — Аглая заводит руку за спину.       Да что такого в том, чтобы подержаться за руки? Она тянула так по улицам и Циферу, когда та, сопротивляясь, избегая столь нужного в её юном возрасте обеда — Цифера фырчала и высказывала всяческие претензии в сторону картофельной запеканки; не раз и целительница брала её ладонь для своих целей, да и Трибби выработали себе дурную привычку цапать её за руку всякий подвернувшийся раз, чтобы подозвать куда-то —       да что такого в вашем держании за руки? Правильно, ни —       чего-такого-особенно-нет, замечает Аглая, чувствуя, как вначале её ладонь накрывают своей, а потом мягко раздвигают её пальцы, пока она не расслабляется, медленно и беззвучно выдохнув через приоткрытые губы.       Кажется, будто бы кожу покалывает статическим электричеством, и приятное, но невыносимое, как легкая щекотка, чувство бьёт током от кисти до плеча.       Аглая осторожно отводит взгляд назад, и, чуть устыдившись такого интимного зрелища, почти что выставляемого напоказ, обращается обратно к сцене, где мельтешат пёстрые платья актёров и что-то важно декламируется; украдкой, не выдержав, она присматривается к лицу учёного, но его профиль возмутительно и разочарующе не выдает ей ни капли эмоций.       И с каких пор этого нахала так интересуют публичные выступления?.. Тут даже никто не спорит — так, какая-то, скорее всего, трагично-романтическая постановка на фоне божественных проклятий и пророчеств, как всегда, и непроизвольно Аглая сжимает обе ладони чуть крепче.       …почти неуловимо, но что-то в мимике Анаксы меняется, — так, мимолётное, но вполне достаточное ей движение — достаточное для того, чтобы ощутить свою       власть?       Понукаемая нетерпением желания и собственным любопытством, Аглая чуть-чуть наклоняется, поправляет локон у виска и размыкает губы с чересчур вульгарным для самой себя звуком —       очень близко к нему и почти шёпотом полубогиня интересуется, устраивает ли всё достопочтенного Великого Фокусника в этом представлении, или, быть может, оно не соответствует его высоким канонам.       Прикрыв глаза, Анакса усмехается и едва-едва заметно качает головой, после поворачивается и, глядя ей прямо в глаза, отвечает: — Да. В этом представлении меня всё устраивает.       Слова он выделяет всё так же нарочито и едко, но привычную иронию в них заменяет что-то ещё, и заключается оно, пожалуй, в неестественно тяжелом взгляде и ощущении его дыхания на своих щеках.       Её тянет к нему точно так же, как пушинки притягиваются к натёртому шерстью янтарю, и потому полубогиня насильно выпрямляется, закрывает глаза и вновь возвращает на лицо непоколебимую маску.       Сердце словно болезненно крошится с каждым ударом о рёбра, и, поджав губы и расправив плечи, Госпожа Золотой Ткач досматривает пьесу до её надлежаще-трагичного конца.       Все смерти происходят за сценой, и лишь играющий роль вестника, обогнув скену, объявляет о том, что заточенная в скалистом гроте преступница покончила свою жизнь самоубийством, а жених её, не в силах вытерпеть подобной боли, расправился с собственной жизнью при помощи кинжала.       Справедливость закона в пьесе восторжествовала.       Люди приходят к местному оркестру не за катарсисом собственных эмоций, а за своеобразным катарсисом узнавания: они обсуждают давно знакомые им сюжеты, из раза в раз находя для них новые объяснения. Видя, как её сопровождающий сейчас внутренне лопнет от того, насколько извращённо звучат слова Софокла в чужом изложении, Аглая кивком отпускает его и мельком улыбается в ответ на отзвуки разгорающейся дискуссии.       Ей всё равно не следовало так поступать.       Она и так была в полном порядке.       …       Мелькают пышные одеяния, удаляются лавровые венки, и даже тяжелая арфа прячется куда-то за кулисы: нити послушно выискивают в толпе знакомый миниатюрный силуэт.       Дева Янусополиса тоже сегодня решила насладиться городским представлением, разве что отчего-то не пожелала занять положенное себе место, приютившись где-то на скамеечках в первом ряду.       Касание тревоги смывает её прежние переживания, и Аглая позволяет себе заглушить обеспокоенный вдох.       Госпожа Золотой Ткач приподнимается со своего места и спускается вниз, умело лавируя меж скандирующих свои бодрые аргументы зрителями, и родная ей фигура уже не теряется среди чужих юбок. — Учитель, — преодолев стеснение, подзывает её Аглая, и Трибби, давно уже заприметившая их сомнительный дуэт, поворачивается с беззаботной улыбкой, деликатно притворяясь, будто бы только что разглядела силуэт дорогой ученицы в толпе.       Жестом Аглая, оборачиваясь, просит Анаксу подождать, и, опустив взгляд вниз, тот как-то нерешительно подчиняется; он кажется неестественно помрачневшим для столь тривиальной встречи, даже отвлекшимся от своих горячих обсуждений — и сердце внутри перекручивается накрест и стягивается грудными мышцами до того, что ей становится тяжело дышать.       Дева Янусополиса манит её ближе, растворяясь среди длинных молочно-белых юбок и плетёных золотых ремней; шаг у Хранительницы Врат легкий и невесомый, словно переступает она не по городской плитке, а танцует среди облаков, увлекая за собой засмотревшихся на неё путников. — Как поживает Трианна? — сразу же переходит к делу Аглая, и терпко-горклая слюна оседает на зубах, пока учитель, слегка поникнув, молча склоняет голову и подходит чуть ближе к мраморным прутьям, ограждающим площадь.       …молчание — это ведь тоже ответ.       Ей было известно то, что произойдёт только так и никак иначе, но знание будущего не спасает нас ни от ложных надежд, ни от горького привкуса принятия после того, как неизбежное настигает невинных. — Жизнь похожа на реку, Аги, не находишь? — пространно и спокойно замечает Трибби, проходясь взглядом по вечнолазурному небосклону. — Иногда она натыкается на пороги и кажется, будто бы несёмся куда-то вдаль, теряя контроль, а иногда плывёт так спокойно, что на ней нет ни кружочка от водной ряби.       Подавляя вздох, Аглая подступает ближе к своей наставнице, и неясное смятение терзает сердце: раньше бы она не столкнулась с подобными сомнениями — с принятием и пониманием высказала бы надлежащие соболезнования, и ими бы и ограничилась — такова судьба, но отчего же она       оказалась к ним так жестока?       …чувства не бывают выборочными, и людям неподвластно ограничить себя лишь светлыми эмоциями; и коли она нарушила завет Швеи, то получит по заслугам. — Не стоит печалиться, Аги, — с теплом в голосе добавляет Трибби, поворачиваясь к ней лицом: на губах у неё всё та же безмятежная и лишь немного тоскливая улыбка. — Мы прожили много-много лет.       «Куда больше отведённого нам», согласилась бы госпожа Золотой Ткач.       «Но вы могли прожить ещё больше», возражает Аглая.       Она не может смотреть на наставницу точно так же, как иные не могут долго глядеть на здешний солнечный свет: в глазах начинает колоться, и хочется отвести их куда угодно в сторону, но только не на давнюю подругу; в носовых пазухах что-то склизко и едко свербит, и, когда Аглая моргает, на щеке отпечатывается влажный след.       Лицо Трибби, удивлённое и чуть растерянное, смягчается и озаряется тёплой улыбкой. — Мы рады за тебя, Аги, — искренне признаётся полубогиня, и от этой искренней радости челюсти сводит ещё сильнее, и незнакомая и давно забытая боль кажется настолько нестерпимой, что Аглая готова раскроить себе горло только для того, чтобы его покинуло удушающее бессилие.       Трибби подходит ближе, и рефлекторно полубогиня тянется к ней сама, склоняя голову и сгибаясь, подставляя собственную макушку ласково-успокаивающим поглаживаниям чужих рук —       ровные квадратики плитки, на которую устремлён её взор, размываются и идут волнами, покрываясь влажными и солёными кляксами слёз.       …конечно, порой и до этого её терзали настойчивые и ненужные мысли о том, что их усилия пропадают зря, — что их жертвы не оправданы, — что она сама ведёт на заклание тех, кто заслуживал бы лучшей жизни, но       всё было ради великой цели и всё пророчило им победу — неважно, какой ценой.       Госпожа Золотой Ткач всегда готова была платить по счетам.       …и с тех пор ничего не изменилось, верно?       На несколько мгновений Аглая прикрывает глаза, позволяя векам впитать в себя всю влагу, и тяжелый узел в груди начинает рассасываться. Плечи опускаются легче и естественней, и спустя минуту в ней нельзя признать ту, что бесцеремонно расплакалась в прилюдном месте. — Простите, учитель, — распрямляясь, ровным тоном извещает Золотой Ткач, поднимая голову. — Я чересчур расчувствовалась. — Нельзя чувствовать чересчур, Аги, — возражает Трибби, и уголки губ у неё хитро и мудро подпрыгивают, как у родителя, заслышавшего что-то смешное и абсурдное от своего чада. — Мы чувствуем ровно столько, сколько нужно, и если тебе станет слишком тяжело — ты должна знать, что рядом всегда будут те, кто готов и хочет тебе помочь.       Сухо кивнув, Аглая обменивается с наставницей ещё несколькими фразами, проплывающими мимо сознания, как в тумане —       простите, учитель, но вы не понимаете: это я должна всем помочь.       Госпожа Золотой Ткач опытнее и куда более сведуща в той миссии, что возложена на чужие плечи; Госпожа Золотой Ткач не идёт на поводу у излишних чувств и не поддаётся сиюминутным порывам; Госпожа Золотой Ткач служит для всех примером и устрашает тех, кому необходимо трепетать перед ликом Преследующих Пламя.       И пусть её сочтут высокомерной и своенравной тираншей, пусть даже деспотом — ещё цезарь говорила, что лидера можно или любить, или бояться.       Госпожа Золотой Ткач приемлет любой вариант.       Аглая прощается с наставницей, почтительно склоняя голову, и Хранительница Врат провожает её тягучим, долгим взглядом, не опуская уголков рта.       …голова кажется тяжёлой и затянутой смутной дымкой; слава Кефалу, её не расспрашивают о подробностях, и учёный провожает её до дома в гнетущей тишине, лишь несколько раз предприняв попытки разбавить их молчание какими-то сторонними комментариями.       Они затрагивают то дела в Роще, то какие-то отголоски прошлого, которые заставляют губы изменчиво подёрнуться в сторону улыбки, и Аглая чувствует, будто бы во всей Охеме не найти предателя более безответственного и аморального, нежели она сама —       как она смеет улыбаться в такой ситуации? как она смеет думать о делах, не касающихся её основной цели, всего того, чему была посвящена жизнь? как она смеет чувствовать что-либо, кроме горя и предвкушения мести — хотя она, пожалуй, для рационального суждения была бы лишней —       в стенах родного города госпожа Золотой Ткач чувствует себя потерянной, и даже несколько сподручных Швей, готовых нарисовать для неё самую подробную карту, не смогут ей помочь.       Когда они наконец достигают порога её дома, Аглая нерешительно разворачивается, подбирая слова — не нужно ничего, кроме сдержанной благодарности, и всё это и вовсе — лишнее — она не привыкла опираться на чужое плечо и в глубине души не рассчитывала ни на кого так сильно, как на саму себя, и позволить прочной броне треснуть —       всё равно что оказаться моллюском, выброшенным на солнцепёк без своей раковины.       Остановившись на ней выжидающим взглядом, Анакса почти нехотя признаётся, что «не очень хорошо умеет утешать людей — впрочем, как она, наверное, уже давно догадалась».       «Я тоже», с сухим смешком подтверждает Аглая.       Я тоже.       Когда на оголённые лопатки опускаются его руки — медленно и осторожно, постепенно, одна за другой, — она вначале вздрагивает и остаётся на месте, пытаясь сложить в голове непривычную картинку, а потом поддаётся и почти боязливо укладывает голову ему на плечо. — Ты знал, — безмятежно заявляет Аглая, не поднимая шеи, и учёный неуютно подёргивается, отчего его воротник почти стукает её по переносице. — У меня такая работа, — едва слышно вздохнув, подтверждает Анакса, и полубогиня проглатывает короткий и глухой смешок, сильнее вонзаясь ему в спину ногтями.       Она хранит молчание до тех пор, пока Великий фокусник наконец не признаётся, что хотел — нет, пытался о ней позаботиться. — Результат, предполагаю, неудовлетворительный, — и ей бы хотелось придушить его за неуместную иронию в голосе, если бы       если бы он ей, наверное, не защищался.       Каждый носит ту броню, что подходит ему по размеру?.. — Я знала, что ты — законченный мерзавец, — без всякой обиды и злости откликается Аглая, прикрывая глаза вновь под неловким поглаживанием головы и утвердительным «мгм».       …ощущения почти те же, что и когда то же самое проделывала учитель, но немного иные: грань уловить сложно, но в движениях меньше уверенности и больше — чего-то незнакомого в них явно больше, но Аглая пока что не в силах это «что-то» полностью ощутить.       Она прощается бегло и кратко, закрывая за собой дверь.       Родной станок ждёт свою хозяйку, но, подступив к нему, Госпожа Золотой Ткач впервые не знает, что ей сшить —       мягкая ткань ложится на руки холодно и чуждо, и ни один материал не подходит для того, что ей хочется изложить.       Услужливая Швея материализуется по зову одной мысли, вкладывая ей в руки тонкую иглу, и на подобранной с запылившейся полки канве вырисовываются знакомые очертания.       Робко и горько Аглая улыбается, и безмолвная помощница, нерешительно приподняв руку, застывает над ней в ожидании нового приказа. — Стоит ли нам жалеть о грядущей смерти, милая Швея? — спрашивает почти что саму себя Аглая, и стежок ложится накрест стежка, и ткань раздвигается, послушно впуская в себя алые нити. — Только если жизнь наша была несчастлива, госпожа, — откликается её же словами лишённый головы манекен, поспешно складывая руки под талией.       Полубогиня, соглашаясь, медленно кивает своей молчаливой помощнице.