31 314 907 цикл, одна неделя и шесть дней до конца света
31 марта 2026, 00:02⋅⋅⋅⋅⋅⋅⊱⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⧖ ⧗ ⧖⋅⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⊰⋅⋅⋅⋅⋅⋅
…через день после представления они простились с Трианной. Рядом с плетенной цветочной корзиной выставили амфоры, наполненные молоком, вином и сладким фруктовым соком, принесенные местными жителями. Возможно, ранее Аглая и настояла бы на том, чтобы оставить смерть полубогини в тайне, но — ныне — она не стала возражать. Дорожка к полому внутри мемориалу была устлана ещё мягкими лепестками тысячелистника и сирени: их бело-лиловое одеяние укрывало мостовую, и осторожные горожане обходили его аккуратно, переступая через цветочную дорожку, чтобы не попирать и без того несчастливую судьбу ушедшей. Некоторые полисы разделяли мнение о том, что отсутствие тела для погребения предзнаменовало несчастное будущее даже для души усопшей. Не найдя монетку, оставленную её ещё живыми друзьями, не отведав яств, приготовленных в последний путь, мертвый не мог пересечь Реку Душ и был обречен на вечные скитания в подлунном мире. Поговаривали, что тогда призрак умершего будет ещё и досаждать живущим, терзая их и без того беспокойный сон, но Аглая приказала пресекать все подобные обсуждения в публичных местах. …помимо этого, она запретила плакальщицам присутствовать на закрытом мероприятии. Ещё в детстве, однажды, когда ушла из жизни одна из прядильщиц, послушниц храма Мнестии — её хоронила целая процессия. Гурьба женщин, закутанных в черное, семенила, слившись в единую гусеницу: они причитали, ворочая толстыми губами, а потом резко захлебывались в завываниях, выдергивая с собственного лба целые пряди волос; они расцарапывали себе грудь так, чтобы на них оставались перекрещенные алые отметины, а потом били себя же чуть ниже ключиц, выталкивая из легких последний воздух. Threnos. Похоронный плач. Традиционный элемент церемонии. Маленькая Аглая тогда, испугавшись, сморщилась, закуталась лицом в мамину юбку, и одним строгим тычком в спину её заставили распахнуть глаза и повыше задрать голову. …от Трианны остался только поблескивающий в пыльном воздухе лазарета солнечный свет. Позабытым звездным мерцанием она распалась на мириады песчинок, растворившихся в полное ничего, и полубогиня даже этого не увидела лично. Уже в опустевшей лечебнице, сфокусировавшись на белесом пятне свернутого в аккуратный квадрат одеяла, Аглая почувствовала, как оно, вздрогнув, начало расплываться перед глазами; как что-то переплелось и свилось в клубок в горле, перехватив дыхание; как кислород меж плотно сомкнутых челюстей никак не хотел проталкиваться в глотку — и что-то скопилось на нижних веках. Полубогиня не моргнула ни разу, только по старой привычке чуть приподняла подбородок, вдохнула-выдохнула через нос медленно, размеренно — и приказала всем уйти. Послушно кивнув, целители и их помощники собрали оставшиеся вещи, взбили подушку для следующего больного, задернули ширму и положили на маленькую тумбочку новый комплект белья. Вот и всё. …только многим после, присев на осиротевшую постель, она запрокинула голову назад и позволила себе раскрыть рот и нервно, шумно, рвано вдохнуть подрагивающим полувсхипом; чтобы зубы перестали стучать, сжала их ещё крепче, и, стоило ей мельком уловить замаячившие тёмно-зелены полы костюма, — Аглая тотчас же скомандовала ему убираться вон. Пожалуй, она даже переборщила; мало того, что её голос надломился и сошел на истеричный вскрик — вдобавок, полубогиня не сдержалась и для усиления эффекта швырнула чем-то в духе «с глаз моих исчезни», и всё это было, конечно же, совершенно лишним, совершенно не в её стиле и манере — но, к счастью, ученый подчинился. Было бы многим хуже, вздумай он успокаивать её какими-то речами — Аглая даже криво улыбнулась и проглотила иронично-горький смешок, который так и не получилось выдернуть из глотки; но — он позвал Гиацинтию, что было многим хуже. Гиацинтия была, пусть и не полностью, но её ученицей и подопечной, а худшее, что может сделать более взрослый и опытный человек, наставник — так это показать себя слабым. Если она размякнет, покрошится, как старая мраморная скульптура, позволит себе хотя бы капельку вольности — то с кого тогда будут брать пример? Даже маленькое отступление, скромный каприз, легкая несдержанность — это первый шаг в бездну, и, ступив на такой путь, больше никогда не свернешь — но Гиацинтия обнимает её за талию, головой тычется в живот, как слепой котенок, замерев перед ней на коленях, и Аглая пытается убедить её подняться и сесть к ней на постель, рядом, если не покинуть её вовсе — и целительница кладет ей голову на плечо, а потом, легко нажимая ладонью, принуждает и Аглаю повторить тот же самый жест: щека касается чуть взмокшей от редкого весеннего дождя в Роще формы, от целительницы пахнет хвоей, золой и утренней росой, и вся горечь внутри тянется к солнечному сплетению, сгущаясь в крепкий, сбитый комок, и Аглая рефлекторно и медленно кивает — даже не кивает, а покачивает головой вверх-вниз, пока не приходится силой прижать язык к верхнему небу, чтобы не издать ни звука, не приходить сильно-сильно зажмуриться и позволить чужим заботливым рукам погладить себя по спине. Кончики пальцев замерзают настолько, что она почти перестает их ощущать. … …первой не стало цезаря, за ней ушла её верная спутница; Мидей навеки скован проклятием собственного прошлого, а Кастория не вернется с поисков давно пропавшего Титана. Трианны больше нет, и однажды не станет и Триннон, и Трибби — и это однажды так бы хотелось завернуть в платочек и откинуть обратно в детство, когда смерть кажется чем-то далеким и совсем незнакомым, но их однажды — всего лишь один из синонимов к ближайшему и неизбежному будущему. …и Гиацинтии, что так ласково облекает её плечи в нежные, успокаивающие объятия, не станет тоже, и в Роще будет какое-то время очень тихо и пусто, и много рассветов пройдет до тех пор, пока кто-то придет на её замену. Но сами рассветы придут — и в этом ведь и есть самое важное?.. И тебя не станет, и меня не станет, почти улыбнувшись, думает Аглая, прикрывая глаза и позволяя безразличной тьме завладеть её сознанием. И девочки, что она когда-то подкармливала хрустящей выпечкой из соседней к ателье лавки, — тоже. И её — тоже.⋅⋅⋅⋅⋅⋅⊱⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⧖ ⧗ ⧖⋅⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⊰⋅⋅⋅⋅⋅⋅
На Мраморной ярмарке нынче необыкновенно тихо. В собственную мастерскую Аглая заглядывает украдкой: да и мастерской она называет шатер всего лишь по старой привычке — нет там ни нитей, ни станка, только удобное лежбище да заготовленные в корзинке фрукты, которые приносит заранее оплаченный Трибби гонец. Все плоды всегда свежие, вне зависимости от того, появляется ли полубогиня на своем временном рабочем месте или нет. Кто-то ночью, украдкой, незаметной среди навесов тенью, прячась от вечного солнца, пробирается внутрь и выносит сгнившие персики, если тем не повезло проваляться в её отсутствии — словно бы некто незримо наблюдает за ней и обхаживает, не вызывая ощущения навязчивой слежки. Не прикасаются лишь к опавшим листкам анемон: цветы, несмотря на её ухаживания, подсохли, повинуясь непререкаемым законам жизни и времени, и рассыпали свои опавшие реснички на столик, укутав его ало-белой скатертью. Впервые она видит букет собственными глазами и даже немного жалеет о том, что не успела запечатлеть его в первозданном виде. Мягко, осторожно подставляя ладонь на уровень столика, Аглая другой смахивает ссохшие и завернувшиеся полумесяцами лепестки, стараясь их не повредить: быть может, получится собрать их все в небольшой вазочке, обрызгать душистым маслом или цветочным экстрактом и создать для себя какую-то хрупкую имитацию. От них все еще пахнет чем-то далеким и одновременно знакомым, и полубогиня наклоняет голову и прикрывает глаза, пытаясь сконцентрироваться на одном лишь ускользающем аромате. …после того, как они проводили Трианну, Аглая вернулась домой и еще немного оплакивала покинувшую её наставницу. Оплакивала, к своему собственному удивлению, в весьма буквальном смысле: слезы назойливо лезли в глаза, сколько бы раз она ни старалась моргать и растирать их ладонями; после десяти минут неудачных попыток полубогиня сдалась и, сложив руки на бедрах, позволила себе запачкать белое платье мокрыми и солеными кляксами. Отчего-то они все возникали и возникали на юбке, как следы от едва-едва зачинающегося, но уверенно нарастающего дождя. Она… достаточно давно не проливала столько слез. Несмотря на тяжелое, тоскливое и неопределенное ощущение, которое госпожа Золотой Ткач не смогла толком идентифицировать, в голове её не было не единой мысли — можно сказать, что она просидела и бестолково проплакала на протяжении двадцати минут. В попытках переключиться Аглая выловила с задворок сознания воспоминания о той самой лавочке, которую придумали тогда ещё — тогда ещё втроем — Трибиос. Возможно, они, как всегда, умело смешали шутку и пользу в одном флаконе: Трианна наверняка, коварно улыбаясь, вписывала в план сестер самые хитроумные замыслы, а Триннон, озираясь в поисках оставшейся тройняшки, так и не смогла ничего противопоставить таким злодейским планам. Крепко сжав губы, Аглая сложила их в вынужденную улыбку. Веки пришлось сомкнуть так сильно, словно она намеревалась выжать из себя все слезы без остатка, и полубогиня подавила всхлип, почувствовав, как мышцы где-то под ребрами пару раз сократились, сдерживая подрагивающий голос. Несмотря на то, что «временный храм Мнестии» принес ей немало улыбок (и немало проблем, в той же, возможно, доле), да и вовсе служил ностальгическим напоминанием о не таких уж и давних временах — в сравнении с нынешним днем они казались почти что беззаботными, — Аглая решила его закрыть. У нее не было права отвлекаться на такие мелочи. Одними рекомендациями в сфере личной жизни Охему не спасти, как сама себе отметила полубогиня, сухо усмехнувшись. Это — испытание? — принесло ей и ценный опыт, и горсть праведного раздражения, и головную боль, и — и много теплого и хорошего — тоже. Не стоило горевать по этому поводу: жизнь прекрасна и горька тем, что абсолютно все в ней — конечно. Благодаря помощи неизвестных уборка не заняла много времени: Аглая лишь вернула на место несколько фолиантов, что играли скорее декоративную функцию для слепой жрицы; взбила подушки, возвращая им нетронутый вид, огляделась вокруг, как путник, проверяющий, точно ли всё он захватил с собой в долгую дорогу — и задернула плотную завесу. Осталось только снять выцарапанную тройняшками табличку. И все. Вот и все. …чуть повертев головой и зажмурившись от блеснувшего в глазах солнца, Аглая неторопливо протянула руку вперед и чуть вверх, и золотая нить засияла в теплых лучах, переливаясь драгоценным блеском; обвить справа, слева, мягко подхватывая — жаль, конечно, что ей не узнать судьбы тех, кто приходил к ней за советом. Быть может, они даже вернутся; постучат, быть может, в ожидании того, что изнутри шатра вновь донесется изнеможенно-спокойный голос, гневно потопают, поругаются или даже огорчатся — но… У нее — больше — нет времени на такие забавы. Жаль. Очень — жаль. — О, деточка, — прокряхтел голос за её спиной, и по кладке мостовой сухо простучало что-то, слишком громоздкое для каблуков — обернувшись, Аглая обнаружила перед собой низенькую старушку, что с трудом выгибала шею, пытаясь разглядеть вывеску на самом верху. — Это же — обитель жрицы Мнестии, правда ведь? …была, если быть точнее. Полубогиня мягко улыбается и кивает: старушка так щурится, будто бы совсем не может разглядеть ничего дальше собственной руки, и приходится повторить ту же мысль вербально. — Вот сколько живу, все никак не могу себе в голову взять одну вещь, — старушка усмехнулась, обнажив пожелтевшую эмаль зубов, — откуда ж жрицы Мнестии такие взялись? Посланницы, то бишь? — У каждого из Титанов был свой храм, — спокойно начала объяснять Аглая, подняв взгляд и задумчиво уставившись куда-то между аркой, ведущей прочь с ярмарки, и зеленой лозой листьев сирени, — старейшины, что почитали какого-либо из Титанов более других, становились наставниками для будущих последователей. Старушка издала хрипловато-сдавленный звук, и полубогиня даже успела учтиво наклониться перед тем, как осознала, что её собеседница просто рассмеялась. — Не о том я, диточка, — тонкие губы вновь изогнулись в ассиметричной улыбке, и бабушка пуще прежнего прищурилась. — Мнестия-то была девочка игривая, чуть нахалистая даже, — ну, не хабалка, тут уж точно, но — бойкая она была. В себя верила больше, чем в других, а идеи-то у неё смелые были, правда ведь? …м-м. Возможно, такая трактовка допустима. О Мнестии слагали множество од и легенд: многие были хвалебными, но были и те, что причисляли к разряду богохульных и запрещали к прочтению; впрочем, что бы ни делала Титан и как бы ни поступала — что дозволено богу, то не дозволено быку, так ведь? Не дождавшись ее деликатно-пространных объяснений, старушка неожиданно бойко и резко махнула рукой, будто бы перебивая, и приблизилась к шатру, схватив бархатную ткань и помяв её в ссохшихся ладонях. …приглядевшись, Аглая поняла, что так стучала по мостовой деревянная палка — свеобразный протез, заменивший собой правую ногу, предположительно, до колена. Быть может, и выше. — В мое время жрицы Мнестии только и умели, что распознавать удачу и беду, — прошамкала её собеседница, отступая от завесы. — Прочтут тебе линию черную, прерывистую — значит, быть твоему сердцу разбитым. Смилостивятся — белая будет, литая. Споры еще тогда ходили, помню, сами ли они то видят — аль выдумывают? Прогоняли их из полисов, как чумных, чтоб не проклинали почем зря. — Многим жрецам и других Титанов пришлось испытывать на себе подобные терзания. Старушка уставилась прямо на неё, но, несмотря на зрительный контакт, полубогине показалось, что собеседница витает где-то в совсем другом измерении и смотрит куда-то сквозь неё. — А я же шла… Шла спросить! — внезапно сменила тему старушка, обтерев собственный нос — для надежности дважды. — Шла спросить… про мужа, да. — Прошу, — немного помедлив, согласилась Аглая, прищурившись. Последнее… поручение? В целом, подобное хорошо укладывалось в привычные мифы Амфореуса. Просительница, получив согласие, почему-то замолкла, немо шевеля шершавыми губами; потом она покрутила затянутыми бельмом, обесцвеченными глазами и крепко поморгала. — Да, муж мой… Несносный старик! Терпеть его выходки не могу, все шутит и шутит надо мною, Кефала на него нет… — бабушка, подернув уголками рта, то ли улыбнулась, то ли скривилась. — Вот что-то мне в голову как ударило — спросить надо совету у знающих людей, вот я и пришла… А на месте ль та жрица? Или ты это? …достаточно необычно, что гражданка Охемы не признала в ней городского лидера (и пусть Совет старейшин только попробует поспорить) — но, возможно, пожилая дама страдает от болезней зрения и неспособна разглядеть даже силуэт полубогини. Старушка, словно в подтверждение раздумий, вновь замолкла и пошарила по складкам юбки, покрытой валяными катышками; растерянно покрутила головой в разные стороны и пролепетала: — Он-то, как ни погляди, все равно хороший. Выкрал меня молодухой из семьи, в плаванье забрал — все кичился, что капитан, а от капитана в нем только шапка была, да и то, знаешь, спертая… А бахвальства-то было: сколько помню, все время пытался передо мной выделываться — то на мачту залезет, то трюкачества проделывает, даже вон, седьмой десяток пошел, попытался выкрутасы повыкидывать, а у него ка-ак спину защемит… Говорила просительница все тише и тише, словно бы теряя нить размышлений; Аглая не могла быть достоверно уверена даже в том, что старушка её и вовсе видит хотя бы смутно и не позабыла про существование собеседницы: пошмыгав носом и втянув сопли, бабушка поерзала на месте, и из кармана у неё выпала смятый кусочек бумаги. Полубогиня вовремя пришла на выручку, не позволив пожилой даме корячиться ради того, чтобы поднять потерю: пожелтевший обрывок пергамента, не раз обмусоленный чьими-то пальцами, раскрылся, как бутон, в её ладони. Здравствуйте. Если вы читаете эти строки, значит, наша мама снова потерялась на улицах Охемы. Её настиг тяжелый и неизлечимый недуг, и никакие воззвания к Титанам нам не помогли. Она все ищет нашего папу, хотя тот умер три года назад от черного течения. Добрые люди, молим: отведите её домой по адресу… или найдите Аурелиуса. Чаще всего его можно встретить в овощной лавке к юго-западу, неподалеку от кузниц. — Я вот… как помириться с ним, думала, — добавила старушка, как-то искренне и наивно уставившись прямо ей в лицо полустеклянными глазами. — Мы… из-за мелочевки какой-то поцапались, а я гордая была, глупая. Извиняться не стала. Кивая, Аглая мягко подхватила старушку под руку и, неторопливо переступая, чтобы соблюдать темп женщины, продолжала слушать чуть сбивающийся и периодически замолкающий рассказ. — Не помню, что мы разругались так — аж перья летели… Или так уже не говорят? — бабушка воззрилась на неё с такой ребяческой надеждой, что Аглае только и оставалось, что неловко улыбнуться и на всякий случай ещё раз кивнуть. — А я вот и думаю: что ж за повод такой, что я его уже позабыла… …она не нашла нужных слов. Говорить правду — решение слишком жестокое и одновременно бесполезное, лишь бередить старые раны; послушно кивать в ответ на порою бессвязные рассуждения старушки — наверное, лишь малое утешение для заблудившегося в собственной памяти человека. — А ведь самое ценное, что у нас есть — это воспоминания, — неожиданно здраво заметила старушка, даже как-то посветлев и обнажив верхние зубы в улыбке. — Когда доживешь до моего возраста, обязательно поймешь, что жизнь вот… из глупостей складывается. Из того, что кажется нам вначале глупостью — это только страх в нас говорит. Если вот так вот обозвать что-то — смешным, то оно и не страшным становится, правда? Проходя мимо уже закрывшейся овощной лавки, Аглая поглядела в лицо собеседнице и неуверенно приподняла уголки губ. — Наверное. …путь до указанного адреса оказался достаточно близким: облезшая лазурная краска на двери приземистого домика долго не хотела распахиваться, пока сама старушка, чуть поозиравшись по сторонам, не задолбила по ней из всех — достаточно недюжинных для ее возраста сил. Выскочивший из неё лохматый мужчина средних лет, округлив глаза, быстро сориентировался и одарил её сдержанными благодарностями: хотел было тоже подхватить бабушку под руку, но та выдернула её с каким-то подростковым протестом, хмыкнула и прошелестела что-то под нос, напоследок обернувшись. — Вот, нашла… муженька своего, — на этих словах хозяин дома скривился в виноватой улыбке и чуть попятился, — сейчас будет ему большая взбучка. По-детски беззаботно старушка хихикнула и с озорным огоньком во взгляде добавила на прощание: — Ты… спасибо, что довела меня. Подожди-подожди, сейчас что-нибудь вынесем… Бабушка исчезает в проеме; мужчина, предположительно, её сын, испытывает большую неловкость; выглянувшей у нее из-за спины девушке — то ли сестре, то ли супруге, что-то тихо шикает, видимо, по поводу явления у их порога избранницы Мнестии — подрагивающими руками, по коже которых леопардовыми пятнами ползет солнечное лентиго, бабушка вкладывает ей в руки бутылечек с потемневшим оливковым маслом, горлышко которого перетянуто бечевкой с парой тонких веточек. — Сами делали, — любовно признается старушка, обласкивая стекло перед тем, как передать его в протянутые руки, — целая история вышла с ним. Ой, рассказала бы, да вот только — до конца же истории дослушивать надо, а времени у нас нет. В конце-то самое главное скрыто… Аглая благодарит старушку, и та расплывается в светлой улыбке. …бросая рассеянный взгляд на ярмарочную мостовую, полубогиня отмечает, что так и не успела сменить вывеску: у пристанища «посланницы Мнестии» всё ещё затянувшийся обеденный перерыв — впрочем, такое для жителей Охемы — привычное дело. Коротая часы в ожидании посетителей, и сама она не раз замечала, как бодрые товарки отлучаются на несколько минут, перекусить, по собственным же бойким заявлениям, — а возвращаются румяные и довольные только к вечеру. Жизнь в Охеме, несмотря на надвигающееся черное течение, все так же расслабленна и безмятежна. Наверное, в умении многих закрывать глаза на происходящее — нет, в умении абстрагироваться есть что-то, чему и она могла бы поучиться. …было бы только на это время.⋅⋅⋅⋅⋅⋅⊱⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⧖ ⧗ ⧖⋅⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯⊰⋅⋅⋅⋅⋅⋅
Что ж, стоит хотя бы самой себе наконец признаться в очевидном: она избегала встреч с ним с тем же усердием, сколько внутренне их ожидала. Не то чтобы ожидание было приятным. Ни в коем случае. Скорее — Аглаю одолевали возгласы совести и тревожная неопределенность в сердце, ни о каком предвкушении и речи идти не могло. …наверное. Согласиться, пусть даже внутренне, с размышлениями Гиацинтии в духе «но ведь то, что вы чувствуете раздражение, госпожа Аглая, это — это тоже что-то значит» — было попросту… Противоестественно. В попытках их примирить целительница несколько раз делала осторожные поползновения в сторону каких-то мифических-специфических «особенных эмоций», — справедливости ради, её, возможно, чуточку здравые рассуждения на корню губили возмущенно-циничные взгляды, летевшие во врачевательницу с обеих сторон. Гиацинтия, виновато пискнув «л-лишь мои предположения», быстро затихала и переключалась на более общепринятые методы достижения компромисса. И вот сейчас она сама докатилась до схожих измышлений. Как же, однако, непредсказуема и изменчива судьба человека. … Приятные воспоминания приходили к ней под руку с куда менее воодушевляющими: стоило на секунду оторваться от насущных дел, как в голове тотчас же всплывал назойливый, но вызывающий улыбку оттиск недавних событий, и, стоило Аглае хотя бы на мгновенье очароваться — бдящая на страже общественного порядка совесть услужливо подкидывала ей самые дискомфортные и тягостные моменты совместного былого, чтобы подпитать её сомнения. Из подобных перекличек хорошего и плохого можно было собрать целый личный вечный двигатель. В конечном итоге, после очередной небольшой склоки с Советом старейшин, что не побрезговал задержать её прямо на улице спустя всего лишь три дня после похорон Трианны — Аглая попросту присела у чуть запылившегося окна, освободив себя от гнета всех ненужных мыслей, и долго-долго молча наблюдала за сменяющимися силуэтами прохожих, семенящих по своих будничным делам. Они проплывали, как мозаичная фреска, неразличимо в лицах и движениях — сама она не могла ни отследить направления своей мысли, ни опознать в толпе знакомую фигуру — до тех пор, пока в дверь несколько раз настойчиво не постучали, и полубогиня со смиренным вздохом не отправилась встречать гипотетических Чистильщиков. Увы, пришедший к ней маски на половину лица не носил. Только повязку на один глаз. Возможно, из этого мог бы даже родиться какой-нибудь пристойный каламбур, но, не найдя в себе мотивации к подбору нужных слов, Аглая даже слишком невозмутимо и спокойно поприветствовала ученого. Так, словно бы такое — поведение уже вошло в норму. В привычку. Даже — как пристало хозяйке — предложив гостю чай или чай на выбор, Аглая получила от Великого Фокусника краткое «нет, благодарю» и не стала возражать, попросту водрузив перед ним кувшин со свежей родниковой водой. Помолчав, они даже поиграли в более или менее близких знакомых — приятелей, скорее; возможно, коллег — обменялись взаимными дежурными вопросами по поводу самочувствия, выразили не менее взаимные соболезнования и даже посетовали на бестактность Совета старейшин, на которой впервые столь явно сошлись — хоть ранее они и были в более или менее равной доле недовольны работой данного «демократического органа», причины разнились. Аглае не по душе была навязчивость Совета в вопросах, ему не подвластных, а Анакса, видимо, попросту нарекал их непросвященными охламонами то ли от собственного высокомерия, то ли от искреннего недовольства (в последнем она сильно сомневалась. Подобные распри ученого скорее веселили, нежели раздражали по-настоящему). Когда они перестали наконец изображать из себя третьесортных актеров, Анакса с каким-то чрезвычайно недовольным вздохом, будто бы она успела совершить какую-то дерзость, выложил перед полубогиней на стол что-то с сухим стуком: когда он приподнял ладонь, на светлой дубовой доске покоилось темно-гранатовое кольцо с простым срезом. Ученый ограничивается лаконичным «тебе». …достойная аплодисментов презентация. Судя по всему, подобный комментарий с её настороженного выражения лица считывался почти побуквенно, потому Анакса, вырезав в ней дырку взглядом, пояснил: — Для твоего недуга. Действует по тому же принципу, что и иные… способы. А — да, верно. Редкий озноб навещал её в моменты уединения, но ощущение потерянности и скорби умело задвинули его на второй план, — да и, стоит отметить, к его приемлемому уровню полубогиня уже привыкла. Все сторонние симптомы можно было с легкостью списать на накопившуюся, хроническую и безнадежную усталость. По крайней мере, именно так она и поступала. — Благодарю, но… что это? — с проступающим в интонациях скепсисом уточнила Аглая, несколько недоверчиво принимая дар: было бы весьма неуместно с её стороны предположить, что кольцо сейчас взорвется в её же ладони или выкинет ещё какую-нибудь экспериментаторскую прихоть — так что она сохранит свои чуточку саркастические догадки при себе. Можно было бы заподозрить рубин в качестве гипотетического материала для изготовления, но застывшие внутри тёмно-вишневые прожилки были нехарактерны для такого драгоценного камня, да и нельзя сказать, что Аглая была достаточно сведущей в подобном искусстве, чтобы знать о всех возможных разновидностях — — Карнеол? …её доблестная попытка в проявление какого-то взаимного интереса обернулась насмешливым прысканьем. Да уж, конечно, к его чести, Анакса что-то там сподобился из себя изобразить и замаскировать подобное проявление неуважения под чих (или покашливание, Аглая не стала вдаваться в детали), но полубогиня уже успела сурово сдвинуть брови. — …кажется, я не просил тебя оценивать камень? Это средство работает, и этого достаточно, — подрагивающим голосом, в котором ещё звенят отголоски подавляемого смеха, то ли спрашивает, то ли утверждает учёный, демонстрируя ей удивленно приподнятую бровь и легкую, почти невинную улыбку. — Нет-нет, я нисколько не выступаю против проявления всех твоих, несомненно, глубоких познаний во всех сферах, однако — Вот швырнуть бы ему обратно эту подачку в лицо, да и дело с концом — но Аглая по миллиграмму, сдержанно и в соответствии со всеми нормами молчаливого этикета (читать главу: при желании изгнать собеседника из полиса) — дышит. Гиацинтия так любила повторять, что равномерное, спокойное дыхание — это ключ к успокоению, что Аглая даже хочется уточнить: в каком месте? — наступает то самое успокоение?.. …Да, именно. — Не знаю, твоя ли это специфическая особенность или же мой талант, — наконец выдохнув до конца, с пробивающейся на свет улыбкой добавляет полубогиня, — но каким-то образом даже добрыми жестами ты способен вывести людей из себя. Меня, разумеется, в особенности. — О, разумеется, ответ прост: таков мой специфический талант. — …нисколько не сомневалась. Анакса неторопливо приближается, и интуиция нашептывает Аглае, что отчего-то ученый чересчур уж пристально её разглядывает: бегло и едва ли незаметно переводит взгляд с её ладоней на лицо и обратно, а потом, будто бы и вовсе заскучав, зевает куда-то в сторону окна, как шкодливый кот, которого хозяева не пускают прогуляться — очевидно, он (?) ожидает (?) её реакции, только вот — какой? Очередная ли эта шутка или действительно жест доброй воли, своеобразная оливковая ветвь, правда, совершенно противоположного цвета, протянутая ей даже — даже, скажем, с намерениями чуточку большими, чем просто мирные — …нельзя сказать, что ей не хотелось бы узнать правду. Впрочем, и противоположное чистосердечно утверждать нельзя. Столько — лет они находились в весьма — специфических — взаимоотношениях, что перестроиться на другой лад — задача не самая посильная; подсознательно какая-то часть госпожи Золотой Ткач все ещё ждет расставленных для её гордости силков и ни в коем случае не желает в них попасться; какая-то её часть, очевидно, попросту пребывает в сладостном смятении и не решается ни на какие определенные действия, а когда уж решается — то лучше бы этого и не происходило, а ещё — Аглая задумчиво перекатывает кольцо меж пальцев, позволяя ему обнажить все грани цвета под лучами солнца. На её бледной коже оно смотрится достаточно органично, и более о каком-либо скрытом символизме полубогиня предпочитает не размышлять. Ведь ещё, конечно же, им скоро придется расстаться, и этот аргумент можно трактовать в обе стороны. Нет смысла развивать что-либо, и нет смысла — её отвлекают от дела мягким постукиванием по виску. Аглая морщится, ершится, приподнимает недовольно плечи, смерив ученого пронзительным взглядом, — а тот только бессовестно пожимает плечами. И как только успел так незаметно к ней подобраться? В Роще стали преподавать особые курсы шпионажа? …или же она подсознательно подпускает ученого к себе ближе, не обращая внимания на привычные сигналы нитей? …или же дело в том, что от внезапно обретенного зрения она утратила былую сноровку и стала вновь полагаться на не такие уж и достоверные органы чувств? …ха-ха. Да, определенно, определенно все объясняется только последним фактором. (Насколько плохой должна быть ложь, чтобы не убедить даже того, кто ее придумал?) …для соблюдения баланса госпожа Золотой Ткач тоже приподнимается, выжидательно сложив руки на груди, и кивает в знак своей готовности слушать далее. — Самое полезное качество в мышлении — упрощать. Сдается мне, что ты не в полной мере овладела этим навыком, Аглая. Изобразив весь спектр сомнения одной лишь искривленной улыбкой, полубогиня отмахивается от таких обвинений — буквально, резко дернув головой вправо. — Не желаешь ли поделиться своими измышлениями? — и спрашивает Анакса почти как будто бы — словно даже искренне, с проскальзывающим в тоне и совсем незнакомым пониманием, к которому она все никак не может привыкнуть и которому не может довериться, — но когда, если не сейчас? Что ты потеряешь, Аглая? Нет, даже не так: что ещё ты можешь потерять? Полубогиня опускает плечи; прячет взгляд и понуро клонит голову вниз, словно где-то под ногами, среди известковой пыли и занесенного с улицы гравия, и таится ответ на самой же себе заданный вопрос, — и всё-таки приоткрывает губы. — Нет, не могу. Я — Аглая жмурится, прикрывает глаза и выдыхает, стараясь прочувствовать, как расслабляется грудная клетка. Он — что ж, крайне вовремя — молчит. Похвально. Хотя бы в какой-то раз. — …ничего необычного. Меня терзают ровно те же думы, что и у всех в Охеме, — собрав уголки рта в неловкую улыбку, поясняет Аглая, переводя взгляд в угол комнаты. Почти такие же, как у всех. Все люди склонны к рефлексии — тем или иным образом, или, быть может, ей бы хотелось в это верить — хотя у нее прямо перед глазами живой пример противоположного. …хорошо, конечно же, это всего лишь шутка. Тем не менее, в её собственных навязчивых и повторяющихся мыслях нет ничего, стоящего дискуссий — и, уж тем более, она не нуждается в аналитической деконструкции собственных переживаний. Анакса смотрит на неё, чуть задумчиво склонив голову, и слегка приподнимает брови, словно бы предлагая ей продолжить. …что ж. Возможно, стоит и согласиться на подобную авантюру. Аглая глубоко вздыхает перед тем, как начать. — Всю жизнь, — по крайней мере, ту, что я все еще помню, — я — старалась не оступаться. Не допускать ни малейшей ошибки. Быть может, ты скажешь, что не ошибается тот, кто ничего не делает — или даже извернешь это в нечто, напоминающее «тот, кто ни о чем не думает», и не нужно меня сейчас перебивать и поправлять — но я искренне пыталась избежать любых недосмотров, поскольку даже малейший из них мог оказаться роковым. Меня так учили. Продумывать все наперед, предлагать остальным уже готовые и просчитанные до мелочей варианты, чтобы не допускать эксцессов в критически важных делах. Предположу, что обо мне судачат: властная и авторитарная женщина никак не может отпустить бразды власти — и пусть, я даже соглашусь в том, что они правы. Я — не могу положиться на кого-то, кроме себя. Возможно, я — действительно — для кого-то — чересчур контролирующий человек, но… Аглая переводит взгляд только для того, чтобы заметить едва-едва подрагивающие губы ученого. — И не смей — не смей сейчас ничего говорить. — …прости. Искренне приношу свои извинения, Аглая, но ты с таким упоением преподносишь весьма очевидные вещи, что — да, разумеется. Это все-таки было бесполезно. Даже драматического разворота на каблуках и хлопанья дверью этот дешевый спектакль не заслуживает: она и так без меры утяжелила его своими изысканиями, излишней откровенностью — и, будучи полностью честной — выражение лица у Великого Фокусника чуть смягчается, а потом трансмутирует даже в какое-то подобие виноватого раскаяния: он приподнимает руки в защитной позе, словно она, как разъяренный бык, сейчас бросится на него, и нужно будет проделать хитрый акробатический пируэт, дабы избежать нашпиговывания на рога — и Аглая, вторя, тоже вливается в немой диалог, вопрошающе приподнимая брови и чуть наклоняя лицо, разводя руками — дескать, а что вы ожидали после такой-то своей реплики, немного уважаемый не совсем господин? В бессловесной баталии — по крайней мере, в этой — он сдается. — …на многие незнакомые или непривычные вещи я реагирую со здоровой — и ты можешь меня перебить и поправить — долей иронии. Я вполне осознаю, что подобная реакция кому-то может показаться — скажем мягко: недружелюбной, однако я крайне старательно оправдываю себя тем, что не заставляю никого с собой общаться. Студенты, разумеется, входят в исключение из этого правила. Он непривычно серьезен, и даже неуверенно посмеивающаяся интонация в конце не избавляет от такого впечатления. Аглая замечает, как по горлу ученого прокатывается сухой глоток, как он старательно избегает её взгляда — и, пожалуй, ей становится чуточку совестно. Совершенно бестолковые особенности пробудившейся эмпатии. С которыми она, благодаря феноменально многолетнему отсутствию опыта, разумеется, не представляет, что делать. Не — не сочувствовать же ему, в конце концов… («Можешь перебить», мельком замечает полубогиня, с усилием пряча улыбку. В целом, для Анаксы подобное равнозначно едва ли не заключению — скажем, специфического мирного договора). — Мне — непривычно твое поведение ровно в той же степени, в которой тебе чуждо мое, — и говорит он так же медленно и неохотно, что явившееся свету сердце сжимается и молит её сжалиться, — и, признаться, одна наследница Мнестии успела закрепить в моей памяти, — кхм, — не самые приятные ассоциации. Скажем, если кто-то вздумал бы утверждать, что Госпожа Золотой Ткач являлась им во снах — я бы, разумеется, предположил, что это были тяжелейшие кошмары, сопровождаемые ещё и — — …благодарю, на этом можно остановиться. — …да, пожалуй. Ты — права. …даже так. Один сюрприз за другим — что за народный праздник, который она так невовремя пропустила? То ей дозволяют, пусть и шуточно, перебивать, то признают её правоту — если за этим последует что-то в духе «можешь не звать меня по полному имени» — она точно обнажит клинок и изрубит эту подражающую нечисть в клочья. …впрочем, далее Анакса свои размышления не распространяет. Более того, он молчит — тоже своего рода весьма подозрительный симптом. … Они продолжают неуклюжее стояние в давящей своей неловкостью паузе. Они даже расположились нарочито нелепо: почти ровно в центре комнаты, — буквально в самой неудобной позиции из всех, которые только можно было придумать: нельзя ни лениво запрокинуть голову на подушку, зажмурившись, притворяясь, будто бы от солнца; ни занять себя вышивкой, так сподручно и вовремя оказавшейся позабытой на столе — Аглая во второй раз за короткий срок — недопустимо короткий срок — задумывается над тем, куда люди девают свои ладони. Возможно, тот факт, что и вовсе приходится размышлять над подобным — отвратительный сигнал, но всё же — куда люди кладут свои ладони? В карманы — она ими, увы, обделена, и этот недосмотр не повторится; себе же на локти? Поза кажется сухой и неестественной, будто бы её обтесали из трухлявого дерева — — Я должен тебе кое в чем признаться. … …ах, кажется, эту тему они недавно — затрагивали. От подбора слова Аглая сама чуть стыдливо морщится, напомнив себе о недавних — событиях. …стоит отметить, что несколько — лишь пару раз она — скажем, обрабатывала… усваивала — нет, обдумывала события одной ночи — нет, скорее, вечера. Да, всего лишь вечера, и — разного рода… догадки и — да, пустые домыслы в её сознании ненадолго появлялись. Касались они предположения настолько абсурдного, что она скорее поверит в то, что улицы Охемы через считанные минуты накроет звездный мрак, а оковы вечного солнцестояния рассеются лишь по одному мановению руки — но все-таки она предположила, что господин Великий Фокусник питает к ней — возможно и лишь гипотетически — своего рода — … …даже в мыслях проговаривать подобное — бесстыдство и абсолютнейшая глупость. В любом случае — не стоит позволять сердцу так замирать в ожидании продолжения, оно все равно обманется: сейчас последует не к месту шутка, очередная издевка, сухая констатация вообще не относящегося к делу факта, что угодно, кроме того, что нельзя себе даже представлять — но лицо само поворачивается в его сторону, и полубогиня, не глядя в зеркало, может с уверенностью сказать, что на нём — только чистый, как родниковая вода, искренний и взволнованный интерес, вторящий её сердцебиению. Столкнувшись с ней взглядом, Анакса тотчас же отворачивается, переключая внимание на выемку в стене, уставленную расписными тарелками: брови у него слегка подергиваются, будто он не позволяется себе нахмуриться, и губы он сжимает ещё сильнее, чем при виде даже самых недостойных академических работ. Он — тоже волнуется. …это так — в каком-то неведомом и неясном для неё смысле, но так — глупо и наивно, в самом прекрасном проявлении из всех, что Аглае даже хочется — нервно — хихикнуть. Даже из самого умудренного гения любовь сделает дурака, правда ведь? Так, нет, погодите — никто ещё и ничего не говорил, чтобы — стоит ему выдохнуть, как Аглая замирает и полностью концентрируется на оседающей на плечи тишине. — Начнем издалека, — ученый делает весомую паузу, которая звучит точь-в-точь как завершение речи, — дорогая и — уважаемая Госпожа Золотой Ткач, стоит отметить справедливости ради, отличилась — значительными изменениями в ходе пройденного пути. Ты, скорее всего, и не вспомнишь, Аглая, но — нет, постой, об этом — действительно нет смысла говорить. — Ты уже начал. — Величайшая ошибка с моей стороны. На мгновенье ученый прикрывает лицо ладонью, будто прячась от назойливого солнца, а потом качает головой, отмахиваясь от мысли. — Нет, действительно — не стоит. Мне бы не хотелось затрагивать эту тему, — и в выделенное для неё молчание Аглая, чуть помедлив, понимающе кивает. — …даже несмотря на то, что я вполне осознаю ограниченность собственного времени, я — не могу об этом тебе рассказать. Данные, не относящиеся к сути дела, забудь, Аглая — он отдергивает воротник, недовольно морщась, и наконец смотрит ей прямо в глаза. Выражение лица… слишком серьезное для того, чтобы ожидать чего-то хорошего. Червячком проползает внутрь и вглубь несчастливое предчувствие. — Ты, на мой непросветленный взгляд, всегда была чересчур строга. Ко всем, как я уже и говорил, и к себе в особенности — и твоя — сконцентрированность на одной лишь цели вызывала во мне, не стану скрывать, гнетущее раздражение. Предположу, что использование термина «антиподы» в данном случае будет весьма заслуженным: знание предполагает безграничную свободу к своему изучению, а — она почти ощущает, как медленно сужается её взгляд, и даже ученый, пропустив ещё парочку реплик, обращает внимание на подобную метаморфозу. Он вообще — всерьез? …нет, разумеется, при рождении его волею жестоких судеб лишили той области мозга, что отвечала за эмпатию — по крайней мере, несколько значимой её доли, раз уж даже лишенная ранее чувств полубогиня была способна такое подметить — но начинать со столь — трепетных — слов ради того, чтобы изречь в её адрес очередной выговор?.. Боги. Неужто она действительно на что-то рассчитывала? — С такого — воодушевляющего — вступления, — цедит Аглая сквозь зубы, резко закрыв грудь руками и замкнув пальцы на локтях, — ты решил читать мне нотации? Анакса приоткрывает рот и с четким цоканьем зубов его захлопывает и распрямляется. — Нотации?.. …до чего же выразительная в своем возмущении пауза. — …Аглая, верно, вступление и вовсе было неподходящим: начать нужно было с того, что твоя отвратительная привычка — — Моя отвратительная привычка? Смею вынести следующее предложение: прежде чем браться за обвинения других, стоит обратить взор на самого себя — — Неужели? Какой — дельный и существенный совет, госпожа Золотой Ткач, неоценимая рекомендация… — Тцк. Пальцы сползают с локтей на талию, вжимаясь в неё под ребрами. — Всякий раз, когда мне посчастливилось пересечься с представителем столь — печально — известной школы, — не сдерживая едкости, добавляет разочарованно Аглая, чуть прицокивая каблуком, — я слышала только череду насмешек в свой адрес, и даже если бы у меня хватило бы воистину божественного терпения согласиться с некоторыми из них — добрая, львиная, я бы сказала, их доля была посвящена каким-то напыщенным и пустословным обвинениям. — Пустословным? — да, судя по реакции, слово было подобрано превосходно. — Стоит ли напомнить тебе, дорогая Аглая, что я был далеко не единственным, разделяющим подобное мнение? Птицы не так охотно слетаются на зерно, как Сенат — на разделывание твоей репутации, и если бы ты проявила хоть толику внимания к общественному мнению — ты бы не опускалась до подобных голословных высказываний. Каких?! — Будто бы ваша персона являет собой апогей внимательности к народу, — фыркает Аглая, отзеркаливая агрессивный шаг вперед, словно каждый стук подошвы для них — отдельная нота в победном марше. — Милости прошу: можете спеться с Сенатом в вашем любовном гнездышке и — — Спеться?! Сколько раз я тебя защищал? — Дай мне минуту на размышления: единожды? Тот самый раз, припоминаю, когда мы сошлись во мнениях — о, что же это было? Постройка новых конюшен прямиком у городских стен? О, он замечательно кривится, всем видом словно бы крича: позорный, позорный и грязный ход, госпожа Золотой Ткач. Да, именно такой, она весьма довольна. … …постойте. Анакса встряхивает руками, словно бы сбрасывая с них напряжение, и тоже слегка копирует её позу: ещё и кистью так деловито подпирает лицо, будто бы скульптор, оценивающий сотворенную им статую — как никогда прежде, подобную надменную тень ухмылки с него хочется не просто стереть, а прямо-таки — изничтожить. — В своих порывах защитить всех от напастей и себя — от разочарования, Аглая, ты преуспела лишь в одном: в изоляции себя же от окружающих и окружающих — от проявлений собственной персоны. У кого хватило терпения на твою гордыню? У несчастных юношей и девиц, которых ты приплела к своей «миссии» железными нитями? У наставницы, неспособной тебя оставить из ностальгии и сожаления? — Не смей даже выражаться о ней таким тоном. Прекрасно. Теперь они, разве что стоя друг к другу чуточку поближе, просто агрессивно пыхтят в разные стороны. Они даже пыхтят в разные стороны, о каком единогласии вообще может идти речь? — Замечательно, — подводит итог Анакса, подернув уголок рта в скошенной улыбке. — Превосходно, — соглашается Аглая, цинично загибая бровь и ещё больше пропиливая его прищурившимся взглядом. …действительно: восхитительно, просто чудесно. Исход, поражающий воображение. И о чем она только думала. — И даже не пробуй начинать вести речи о том, что я первой вступила с тобой в конфликт, — напоследок бросает Аглая мрачно-угрожающим тоном. — Я, в отличие от некоторых, предпринимала попытки к сближению. Ой, только не надо изображать из себя святое удивление. — Прошу меня простить, — Анакса притворно-недоумевающе покачивает головой и переводит взгляд в правый верхний угол, словно бы тужась что-то выудить из недр памяти, — если я правильно толкую: попытками к сближению ты называешь свои церемониальные походы до Рощи и обратно с одной лишь только целью — переломить меня в принципиальном моем решении? — Желаю вам отобедать и отужинать своей пресловутой принципиальностью, господин Анакса, — искренне желает Аглая, и каменная кладка чуть взвизгивает под резким проворотом каблука. — Я искренне желала вашего содействия. — Потому что оно облегчило бы твою задачу, а всё, что идёт ей на пользу — верное решение, и не играет ни малейшего значения, какой ценой она достигается. Она вдыхает настолько глубоко и настолько шумно, как только позволяют легкие. — Я, позвольте напомнить, весьма вежливо и деликатно — — Весьма вежливо и деликатно? Осмелюсь не согласиться, госпожа Золотой Ткач: в ваших речах даже самый проницательный старец не заметил бы и капли деликатности. Будь на моем месте кто угодно другой, вы бы обратились к нему с теми же велеречивыми предложениями. — О, господин, — Аглая склоняется в издевательском поклоне, — моя бестактность ранила вас? Прошу простить покорно. Недостаточно — недостаточно персонифицированное обращение? Быть может, если бы я подобрала правильные формулировки — мои многолетние усилия не обернулись прахом? — И такое вполне возможно, госпожа Золотой Ткач. Увы, вы недостаточно потрудились. Разгибается полубогиня с такой рьяностью, что едва не умудряется полоснуть Анаксу по лицу собственными всколыхавшимися прядями — а жаль, прекрасная бы вышла отметина. Выдыхает она так резво, будто бы только что сбегала от Черного течения. Впрочем, о нем можно сказать то же самое. — Что же, — хмыкнув, чуть более спокойным голосом уточняет Аглая, смахивая с лица пряди резким движением кисти, — если бы я попросила вас иначе — вы бы согласились. Конечно. — …я бы подумал, — с подлинно кислой серьезностью отвечает ученый, ещё больше поморщившись. Подумал? И он рассчитывает на то, что она доверится подобной байке? — Ты терпеть меня не мог с первого же взгляда, — широко улыбнувшись, констатирует Аглая, ставя точку в напряженной дискуссии. — И никакие бы — даже самые щедрые похвалы или ублажающие речи с моей стороны — того бы не изменили. …ох. …да, возможно, её высказывания — не возможно, а точно — были излишне резки, и она погорячилась и поторопилась, но — он же все равно их раз за разом парировал, сколько бы несчитанных дней ни простоял извечный рассвет. Так — отчего же сейчас Анакса так неубедительно хранит полное молчание и все равно, невзирая на попытки бегства, возвращается к ней взглядом?.. … Он вздыхает. Поправляет лацканы плаща, будто бы и без того он не лежал идеально, стирает несуществующую, иллюзорную улыбку рукой резко и почти неприязненно, а потом смягчает выражения лица и вновь утыкается в пол. …вернулись к тому, с чего начинали — такая у них, видимо, судьба. Постоянно ходить по одному и тому же непримиримому кругу, сотканному из сплошных и перекликающихся противоречий. — …я не ненавидел тебя изначально, Аглая. Да и, признаться откровенно, искренне и с самоотдачей не ненавидел до конца — и сам себя за это порою презирал. …а. Хорошо. Достаточно — неожиданная исповедь, но, возможно, она может под ней подписаться. Глубокая, коренная ненависть — слишком темное чувство для такого формата взаимоотношений. Что-то в духе тяжелой индивидуальной непереносимости или глубокой неприязни подошло бы лучше. — Я, — начинает было Аглая, намереваясь поддержать поднятую мысль, но её прерывают: осторожно и вежливо, мягким поднятием ладони, которую Анакса мигом складывает и прячет за спиной. …даже шелест трепещущей от ветерка листвы из открытого окна становится почти неслышен. Они обмениваются осторожными взглядами. …и ей снова некуда девать руки. — К сожалению, раз за разом подмечая твою — нет, наши разногласия и коренные и неискоренимые различия во взглядах, — я точно так же раз за разом возвращался к одной и той же — весьма пагубной — мысли. Вне зависимости от моих чувств к тебе, я не мог не признать твою — Аглая почти наклоняется вперед, кивая и сигнализируя продолжить, но ученый делает лишь ещё одну, куда более выразительную паузу. Еще немного, и она примется угадывать. Твою… правоту, разумеется. Тьфу, ну конечно же, нет — м-м, сообразительность. Целе-устре-млённость. Мгм. Настойчивость? Аглая, крайне ярко сигнализируя о своем нетерпении, красноречиво моргает, что не возымело совершенно никакого чудодейственного эффекта. Ещё минуту, и она вовсе поверит в то, что неведомые силы полностью лишили его дара речи. Такую трагедию Амфореус, разумеется, переживет. Наконец Анакса изрекает столь долгожданное: «не могу подобрать нужного выражения, увы, мой словарный запас отличается плачевной скудностью», и её выражение лица можно было бы запечатлеть на холсте и отправлять во все учебные заведения планеты в качестве мануала для профессорского состава. Большего олицетворения «разочарования» во всей округе не найти. Впрочем, ничего страшного. Она и не ожидала ничего особенного. Совсем. Мягко усмехнувшись, полубогиня понимающе кивает и, почти виновато поведя плечами, разворачивается, чтобы отойти на чуть более пристойную дистанцию. Они немного забылись в пылу спора. — …я хотел сказать «красоту», но — насколько же банальным и неполным показался мне такой выбор. … …её, оказывается, можно подкупить даже такими — действительно банальными комплиментами. Даже если не её саму — по крайней мере, её непозволительно затрепетавшее сердце — уж точно. Наверное, одной из долгих ночей кто-то пересадил ей чужой орган, потому что госпоже Золотой Ткач вести себя подобным образом не приличествует. Как минимум, госпожа Золотой Ткач не должна задерживать дыхание от таких — глупостей. … …Аглая не решается обернуться. Кажется, что обернуться — одно из самых рискованных мероприятий, которые она вообще могла бы осуществить в своей жизни, хотя, казалось бы — — Благодарю за содействие: с твоей изящной спиной разговаривать стало куда легче, — в его голосе слышится эхо почти усталого смешка, и Аглая сама неловко вторит неуверенной улыбкой, — мне было сложно облечь в слова то, что мне действительно хотелось сказать, поскольку — поскольку ситуация была довольно-таки запутанной, а мне не хотелось вдаваться в подробности и — и как-либо беспокоить тебя. «Беспокоить». Ну надо же, с теплой иронией отмечает полубогиня: кто бы мог подумать, что Великого Фокусника в самом деле волнуют такие незначительные вещи, как её мифические переживания. «Госпожа Золотой Ткач создана из крепкого мрамора и холодного камня, и на её лице нельзя найти и тени симпатии». …он бы скорее согласился с таким утверждением, нежели в действительности озаботился её благополучием. …ведь он совсем не занимался как раз этим вопросом в последние дни, правда? — Несмотря на твои достаточно спорные взгляды, некоторую долю уважения к твоей настойчивости я все-таки питал, — делая особый упор на первое слово, признается ученый, и спиной Аглая ощущает, как тот переступает с ноги на ногу, — целеустремленность как личное качество заслуживает… по крайней мере, снисходительности. С другой стороны, все остальное в жизни тебя попросту перестало интересовать. … …возможно. — …я лишь хотела сконцентрироваться на том, что действительно важно. — Наши взгляды на «важное» несколько разнятся. — Наши взгляды практически на все сферы жизни разнятся, — печально усмехнувшись самой себе, резюмирует полубогиня, и, судя по тихому и приглушенному звуку за спиной, Великий Фокусник оценил её иронию. Аглая перекрещивает пальцы и рассматривает кружевные узоры, переползающие по коже до самого запястья; разглаживает кожу и медленно складывает ладони в замок. Алый ободок кольца над костяшкой кисти слишком выделяется из её выдержаннго в пастельно-золотых тонах одеяния, но снимать его отчего-то — не хочется. Невзирая на ожидаемый холод от драгоценного камня, от украшения чувствуется необъяснимая теплота. …это не так важно. — …мы в целом — слишком разные, — выдержав вынужденную паузу, со скупой улыбкой констатирует Аглая. Даже если бы у них в распоряжении было бы все время мира — вряд ли бы они сумели ужиться — даже не под одной крышей, так, мирно сосуществовать — взгляд не оторвать от аккуратных квадратиков плитки под ногами. Бездумно полубогиня пересчитывает их по порядку, спотыкаясь на пятом и вновь возвращаясь к бесплодному началу. В попытках вернуть самообладание Аглая прикрывает глаза, опускает плечи и мерно выдыхает. — Даже если — если мы допустим гипотетическую вероятность успеха — — Гипотетическую вероятность? …а. Хмыкнув, полубогиня растягивает губы в горькую улыбку. Признаваться в подобном равносильно признанию поражения, но — в целом, ей действительно нет смысла что-либо скрывать: она и так обнажила почти все свои слабости. — С недавних пор — с недавних пор я… Меня посещали мысли о том, могу ли я назвать успешным исход, в котором меня больше нет. …наверное, Мнестия ниспослала ей под конец жизни возможность прочувствовать хотя бы что-то только ради того, чтобы заставить её сомневаться. Возможно, не стоит называть это даром — скорее, своеобразная божественная кара. Последнее испытание на пути Преследующих пламя. — …я знала, что меня ждет, и всегда шла к цели, не питая ни малейших сомнений. Твое предсказание, как и пророчества других, в полной мере мне неизвестны — но, опираясь на то малое, что мне было доступно — никому из нас не предречена счастливая судьба. И это достойная плата. Достойная плата за то будущее, за которое они так долго боролись. И она всегда знала, и она всегда знала, на что шла, и она всегда была готова пожертвовать всем ради Преследующих пламя, и она — хочет сказать, что именно сейчас ей стало попросту страшно, но — Но кому из нас не страшно умирать, правда? — Аглая неторопливо поворачивается на одних каблуках, не до конца, чтобы видеть его силуэт лишь краешком глаза — и слабо улыбается, чуть пожав плечами. — Хотя, стоит отметить — не могу говорить за тебя. Он отвечает ей скошенной вправо усмешкой, на мгновение будто бы о чем-то задумываясь. — …и поэтому я не знаю, что тебе хотелось бы мне сказать — но я не уверена, что готова это услышать. Возможно, он выглядит расстроенным или огорченным; возможно, на его лице расписывается разочарование, и тогда она пуще прежнего благодарна своей предусмотрительности и опущенной вниз голове — и без того кажется, что кто-то просунул ей железную длань прямо меж ребер и стиснул меж пальцев ноющее сердце. Ядро Мнестии негодующе горячится и стягивает вокруг себя подсасывающую, тревожную тяжесть; в глазах начинает скапливаться едкая колкость, словно от внезапно начавшейся аллергии, и так, возможно, чувствуют себя люди, принимающие, возможно, тяжелое, но правильное решение. Правильное решение. — Ведь — тогда я только еще больше начну сомневаться. Кажется, будто бы весь кислород вытек из легких, и слова дрожат на языке, но сил, чтобы их озвучить, совсем нет; сглатывая, полубогиня ощущает, как подергиваются и напрягаются мышцы шеи. Пазухи забиваются глухим и слегка покалывающим ощущением, а сухость в глазах сменяется пощипыванием. … Ей слишком много лет для того, чтобы произносить вслух все то, что — быть может — хотелось бы сказать. Глухая насмешка злой судьбы: всю свою жизнь она старалась — пыталась — быть надежной и крепкой опорой для всех, кто был ей близок — ведь если не Госпожа Золотой Ткач, то кто придумает самый надежный план? Кто защитит Преследующих Пламя от посягательств Сената, кто защитит жителей Охемы от черного течения, кто защитит — её саму?.. Над последним вопросом полубогиня никогда не задумывалась, да и никогда не нуждалась в подобном. Сколько бы сочувственных взглядов ни бросали на неё знающие златиусы, и сколько бы сострадания ни вызывала потеря каких-либо эмоций — сама она, разумеется, не могла ощущутить её веса в полной мере. …ровно до момента последних дней. Возможно, предупреди её кто-нибудь заранее или предложи более выгодную сделку, Аглая бы пошла на почти любое соглашение взамен того, что ей досталось — чувства порождали лишь смуту, смятение и растерянность, а задолго до этого принятые решения и окончательно намеченный курс стали пробуждать в ней совершенно лишние мысли и сомнения. …она чувствовала себя шахматистом, вынужденным доигрывать заведомо проигрышную партию. Двигать фигуры скорее по усталому наитию, чем по выверенной стратегии — и такому человеку, вне всяких сомнений, нельзя было доверять руководство. Она даже не могла определить, чего же хочется ей самой — чего уж говорить о судьбах других?.. Как дети, дерущиеся за последнее покрывало, как командиры вражеских лагерей, осаждающих крепость, противоречивые чувства тянули её то в одну, то в другую крайность, и все это сопровождалось упреками совести и самобичеванием, и за каждую секунду мимолетной улыбки приходилось расплачиваться минутами сожалений — Госпожа Золотой Ткач потерялась в бесконечном лабиринте, и золотая нить, выпущенная из рук, растворилась во тьме неопределенности. Даже с новоприобретенным зрением ей приходилось все так же вслепую тыкаться по вечно сдвигающимся стенам, и если бы в нее вложили достаточно сил для настоящей искренности — … … ей неизвестно то, что она могла бы ему рассказать. «Знаешь - я не думаю, что у меня есть право на счастье. По крайней мере, вперед остальных — вначале я должна удостовериться, что все, за что я ответственна, в порядке, и только потом можно найти немного времени на себя, и раньше мне даже не приходилось терзать себя подобными сомнениями; не могу утверждать с уверенностью, рада ли я сложившейся ситуации или предпочла бы и вовсе никогда не испытывать подобного — мне кажется, что дни становятся светлее и ярче, и впервые я могу взглянуть на мир таким, каким он показывается другим, и впервые я могу испытать то, что сопровождает человеческую жизнь на всем ее сроке, и впервые я могу узнать, что же такое на самом деле любовь — но спокойные дни наши сочтены, а срок моей жизни подошел к концу. На уроки о любви у жрицы Мнестии попросту нет времени». А если бы все началось чуточку раньше — наверное, она бы попросту проигнорировала любые проявления внимания, отмахнувшись от них, как от назойливой мошки. …что-то мягко ложится ей на плечи и подталкивает развернуться; не поднимая головы, Аглая подчиняется, позволяя его рукам скользнуть с плеч к локтям, будто-бы-почти-что-успокаивающе поглаживая; почти с трудом она вначале поднимает помутневший и затуманившийся взгляд вначале на уровень груди, а потом, словно поднимаясь глазами по ступенькам, выше — что-то, что читается в глазах ученого, заставляет её приоткрыть губы и едва ощутимо податься вперед. Из-за замедлившегося дыхания кажется, что секунды тянутся непозволительно долго, прежде чем туман сознания рассеивается, и полубогиня резко качает головой. … Прежде, чем прижать её к груди, Анакса — с пониманием? — кивает. … В целом, возможно, это было вовсе и не понимание, а чистый рефлекс — приводя мысли в порядок, Аглая старается отстраниться от самой себя и действительно удостовериться в том, что — лишь на мгновенье — ей захотелось — ей захотелось — ей захотелось его поцеловать. … С каждым выдохом грудная клетка проваливается вниз, будто бы кто-то надавливает на неё с силой; хочется зарыться головой в объятия еще глубже, спрятаться и свернуться клубочком, чтобы никогда после этого не смотреть ему в глаза и ни в коем случае не объясняться — — …Аглая, прости, но — энергии одних лишь твоих интенсивных размышлений хватило бы, чтобы питать весь город, похоже, как минимум неделю. «Вообще-то, это моя работа», с тихим смешком добавляет Анакса, и она позволяет себе робко улыбнуться. Плечи подрагивают так, что, наверное, и не разобрать, одолевает ли её приступ смеха или рыданий — руками, безвольно повисшими вдоль туловища, хочется полностью закрыть лицо, но вместо этого полубогиня робко и благодарно вытягивает их вперед, осторожно смыкая их на спине мужчины. …и до этого, стоит отметить, она решалась на куда более смелые контакты, но то было под воздействием — чего бы то ни было, — сейчас же каждое движение требует от неё осмысленного приказа собственным конечностям, и в ворохе мыслей Аглая пытается отыскать хотя бы какое-то опреденное направление. Их…слишком много, и в них слишком много контрастов. — Спасибо, — посчитав объяснения лишними, выдыхает Аглая и, будто бы боясь обжечься, аккуратно проводит ладонью от плеч вниз, по лопаткам, пока ладони не замирают на одном месте и не прижимают его крепче к собственному телу. На её спине объятия становятся тоже крепче — ощущая какое-то легкое движение, полубогиня мимолетно непонимающе хмурится, пока кожу не пробирает раскаленно-наэлектризованным теплом. …он снял перчатки. Пальцами Анакса медленно поднимается по её оголенной спине от талии наверх, к шее, и то, что её дыхание учащается, он чувствует так же ярко, как она сама — его ускорившееся сердцебиение. Она позволяет ему осторожно провести ладонью у основания шеи и, чуть помедлив, мужчина обхватывает ее затылок, переплетая пальцы с золотыми локонами. Свободной рукой он, напротив, спускается к бедрам, и Аглая в отместку процарапывает ногтями длинные полосы, почти впиваясь в кожу сквозь ткань костюма. Тепло его дыхания взъерошивает волосы, и она рефлекторно сводит колени. Смутное и неосязаемое, изголодавшееся чувство чем-то напоминает полубогине разгоревшийся аппетит. …мягко, но настойчиво движением кисти он просит её чуть отстраниться, распрямить шею, и полубогине хочется — нет, нужно остановиться строгим «нельзя» или куда более жестким «хватит», но вместо это она лишь приоткрывает губы и вновь смыкает их, позволяя ему приподнять её голову. Они встречаются взглядом, и Анакса переводит его чуть ниже, почти мгновенно возвращая назад — лучше бы он сказал бы ей хотя бы что-нибудь вместо этого тянущего молчания, и лучше бы не смотрел на неё с таким — желанием, — которому сложно что-либо противопоставить. Он терпеливо останавливается, позволяя ей сглотнуть и чуть пошатнуться на непривычно плоских каблуках. Просто отступи назад, Аглая. Ничего страшного не случится. Ни о чем не нужно будет думать. …идея ни о чем не думать кажется ей более соблазнительной, чем когда-либо. Все, что она ощущает — горячее прикосновение чужой кожи к её собственной, сквозь разрезы платья, и неспокойный вдох и — выдох, раскачивающие грудь вниз и вверх — и истомой растекающееся головокружение. Медленно, нерешительно, неуверенно Аглая кивает, и Анакса, шумно выдохнув, притягивает к её к себе. ...расстояние между ними столь ничтожно, что, кажется, она вот-вот ощутит на коже тепло его дыхания. Почти инстинктивно полубогиня наклоняет голову чуть вправо, приоткрывает губы и, поймав расфокусированный взгляд ученого, закрывает глаза. Правой рукой, привычно вслепую, Аглая едва-едва дотрагивается до его лица и мягко проводит пальцами по ободку уха, и ощущает, как ладонь у нее на затылке слегка подрагивает от напряжения. Одними кончиками губ полубогиня едва-едва улыбается — («в конце концов, жизнь ведь и вправду складывается из глупостей») и мягко целует того, кого несколько недель назадПока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!