2

Тишина особняка Малфоев была не успокаивающей, а гнетущей. Глухой, звенящей, как воздух перед грозой. Гермиона лежала в огромной кровати под тяжелым бархатным покрывалом цвета ночи, но сон не шел. За окном царила глубокая ночь. Луна, пробиваясь сквозь редкие разрывы в облаках, отбрасывала длинные, искаженные тени на стены, превращая знакомую уже комнату в лабиринт угроз. Весь день был потрачен впустую. Она превратила свою золотую темницу в полигон для поисков. Каждый сантиметр пола, простуканный костяшками пальцев в надежде найти что-то, чем она бы могла защищаться: гвоздь, заруб, оторванную половицу. Каждая тумбочка выдвинута до скрежета, каждый шов мягкой мебели исследован. Ничего. Даже в ванной ее ждало разочарование: баночки с гелем и шампунем, тюбик зубной пасты, все с аккуратно закругленными, безопасными углами, лишенными даже намека на остроту. Ни шила, ни заколки. Тюрьма, продуманная до мелочей. В итоге она решила, что в экстренной ситуации разобьет зеркало в ванной и вооружится осколком. Переключая днем каналы, она видела футбол, ток-шоу, старые фильмы, репортажи о светских раутах, но ни слова о похищении дочери Хьюго Грейнджера. Никакой паники в новостях, никаких обращений полиции. Тишина. Значит, отец знал. Значит, переговоры шли в тени, по каналам, недоступным для посторонних глаз. Ее судьба решалась где-то за этими стенами, между её отцом и… Драко Малфоем. Мысль о нем заставила её сжаться под покрывалом. Его холодные глаза, его ухмылка, его невыносимая близость и то мимолетное, леденящее прикосновение к щеке. Он игрался с ней, хотя знал её цену для отца. Хьюго Грейнджер. Глава клана Львов, чье имя внушало страх от Ист-Энда до шотландских нагорий. Человек, чьи решения могли перекраивать карту криминальной Британии. Но для Гермионы он был просто… папой. Единственным, кто остался. Единственным светом, оставшимся после того, как тьма поглотила всё остальное. Воспоминания нахлынули, как ледяная волна. Ей девять лет. Семейный праздник. Роскошный лимузин. Мама Джин, смеющаяся, с сияющими глазами цвета весенней листвы. Бабушка, что-то ворчливо поправляющая в прическе Гермионы. Дедушка, рассказывающий старую байку. И потом — оглушительный грохот. Свет, ослепительно белый и жгучий. Тишина, странная и глубокая, а потом — боль. Всепоглощающая боль, холодный дождь на лице. И три черных гроба, опускающихся в сырую землю семейного склепа Грейнджеров под мрачным, плачущим небом Суррея. Шрамы на теле, не дающие забыть этот день. Одна катастрофа, лишившая её половины семьи. Матери, бабушки и дедушки. И она, чудом уцелевшая. На похоронах собралась вся криминальная верхушка Британии. Тени в дорогих костюмах, лица, скрывающие мысли за масками соболезнования. Маленькая Гермиона стояла рядом с отцом, сжав его руку так, что кости хрустели. Она не плакала. Не могла. Холодные пальцы отца сжали её плечо, его голос, низкий и надтреснутый от сдерживаемых эмоций, прозвучал у неё над ухом. — Ты дочь Льва. Никто не увидит твоих слёз. Никто не увидит слабости. Одна из этих тварей, сделавших это с твоей матерью, стоит здесь сейчас. Я узнаю, кто. Клянусь тебе. И она не плакала тогда. Почти не плакала и после, когда боль стала глухой, но постоянной спутницей. Мир отца, мир теней, оружия и запрещенных веществ, никогда не был её миром. Она хотела другой жизни. И она создала себе её. Жизнь, наполненную холстами и запахами масляных красок, тишиной музеев и шумом вернисажей. Она мечтала о своей галерее, о поддержке юных талантов, мечтала творить и создавать нечто прекрасное и вдохновляющее. Созидательное, а не разрушительное. Поступив в Оксфорд на факультет искусства и дизайна три года назад, Гермиона пыталась сбежать из-под крыла Хьюго, но его тени всегда её догоняли. В Оксфорде она почти забывала. Почти могла быть просто Гермионой, студенткой с подругами, пабами и бессонными ночами перед дедлайнами. Но охрана всегда была рядом, куда бы она ни пошла. А в ушах всегда были серьги. Крошечные золотые львиные головы, впивающиеся клыками в мочки ушей, со встроенными жучками, которые ей строго запрещено было снимать. Это было одно из неоспоримых условий отца. Господи, точно. Серьги. Она настолько привыкла, что они всегда на ней, что совершенно про них забыла. Мысль ударила, как ток. Она резко поднялась на кровати, пальцы инстинктивно потянулись к мочкам ушей. Ну, конечно. Пусто. Они знали. Если бы они не были уверены, они бы обыскали ее догола, обшарив каждый шов одежды. От этой мысли стало липко и тошно. Но они просто сняли серьги. Значит, знали наверняка. Значит, информация была изнутри. Предательство. Она снова погрузилась в ту роковую ночь. Библиотека. Поздно. Двое охранников, маскировавшихся под обычных студентов, всегда на расстоянии, но в зоне видимости. Она сидела над учебниками… и все. Укол в шею. Мгновенная темнота. Кто-то знал её расписание. Знал слабые места охраны. Знал про жучки. В клане крыса. Мысль пронеслась, острая и ядовитая. Она чертыхнулась, пальцы впились в бархатное покрывало. Предательство всегда было хуже открытого врага. Сон казался недосягаем. Она вновь включила телевизор, убавив звук до минимума. Голубоватый свет залил комнату. Шел репортаж о недавнем Летнем Балу в честь Королевского Фонда. Блеск бриллиантов, шелест дорогих тканей, улыбки, отполированные до зеркального блеска. И тут, он. Гермиона резко привстала, нащупывая пульт, чтобы сделать громче. Драко Малфой. Кадр крупным планом. Платиновые волосы, безупречный смокинг, ледяные серые глаза, смотрящие куда-то поверх камеры с привычной надменностью. Диктор вещал сладким голосом: «…тридцатилетний завидный холостяк, блестящий наследник Малфой Эмпаер. Покойный Люциус Малфой оставил сыну не только финансовые активы, но и безупречную репутацию истинного аристократа и филантропа…» Гермиона фыркнула с презрением. Филантроп. Если бы они знали. Люциус Малфой был не аристократом, а Сатаной в дорогом костюме. Его имя было синонимом леденящего кровь ужаса для любого, кто хоть краем уха касался теневого мира. Он сеял раздор, как дракон сеет огонь. Ссорился со всеми, но всегда выходил победителем, оставляя за собой пепелища чужих надежд и жизней. И его сынок оказался достойным наследником. Хитер, проворен, амбициозен. Брал то, что хотел, не считаясь ни с чем. Хьюго Грейнджер ненавидел Змей лютой, животной ненавистью. Долгие годы он был убежден, что именно Люциус отдал приказ о взрыве машины. Расследование, стоившее крови и жизней информаторов, пытки, шантаж, ничего не дали. Причастность Малфоев не подтвердилась. Но холодная война между Львами и Змеями никогда не прекращалась. Рукопожатия на приемах, обязательное присутствие на крупных мероприятиях друг друга — лишь формальность, ширма. Все знали: эти два клана словно пороховая бочка. И если когда-нибудь между ними вспыхнет открытый конфликт, криминальная Британия содрогнется до основания. Который, судя по всему, и начал Драко Малфой, похитив дочь Льва. Единственное, что осталось от Джин Грейнджер, женщины, которую уважали даже самые низкие и беспринципные псы их мира. На такую неслыханную дерзость могли пойти только Малфои. Мерзкие, болотные гадюки. С этими мрачными мыслями, под мерцающий свет телевизора, показывающего теперь какую-то глупую рекламу, Гермиона наконец провалилась в сон. Тепло. Нежное прикосновение руки к щеке. Запах лаванды и свежеиспеченного печенья. Мама. Она смеется, ее глаза — теплые изумруды, полные любви. «Моя умница, моя храбрая девочка», — шепчет она. Гермиона хочет обнять ее, вжаться в это тепло, но мама отдаляется, растворяясь в солнечном свете, пронизывающем кухню их старого дома… А потом свет становится ослепительно белым, обжигающим… Гермиона проснулась с глухим вскриком, сердце бешено колотилось. По щекам текли теплые, соленые слезы. Не от страха перед ее положением. Это были слезы потери, старые, но вечно свежие. Сны с мамой всегда оставляли после себя эту странную смесь щемящей боли и… утешения. Как будто Джин приходила к ней в самые трудные моменты, напоминая о любви, о том свете, что был когда-то. Она встала, ощущая тяжесть в голове и опухшие веки. Ванная. Холодная вода в лицо. Она посмотрела в зеркало. Отражение смотрело на нее уставшими, покрасневшими глазами. Лицо бледное, под глазами проступали синеватые тени. Потерянная девочка в позолоченной клетке. Но потом ее взгляд упал на красный пиджак, все еще лежавший на полу. Он напомнил ей о её доме. О клятве, данной отцу. О собственном обещании себе не быть жертвой. Слезы высохли. В опухших глазах зажегся огонек решимости. Так не может продолжаться. Мысль пронеслась, ясная и твердая. Она не может позволить отцу подписать свою гибель ради нее. Не может сидеть сложа руки, пока её используют как разменную монету в грязной игре. Она обязана что-то сделать. Пока не поздно. Её золотая темница внезапно показалась не такой неприступной. Страх никуда не делся, он сжимал горло плотным кольцом. Но поверх него нарастало что-то другое. Острое, жгучее. Желание бороться. Желание вырваться. Львы не сдаются без боя. Пора придумать план. Пора найти слабое место в идеальной тюрьме Драко Малфоя. Или создать его.