4

Винки вошла с тихим стуком, неся в руках поднос с чаем и аптечку. Ее круглое, доброе лицо выражало обеспокоенность. — Это я, мисс! — прощебетала она. — Я Винки, экономка. Ох, да вы же совсем бледненькая! — Она сразу подошла к кровати, ее быстрые глаза оценили состояние Гермионы. — Гермиона, — представилась та, пытаясь улыбнуться. — Ох, я знаю, милая, — кивнула Винки. Она осторожно коснулась ее опухшей, грязной лодыжки. — Ох-ох-ох… Ничего не видно под этой грязью. Давайте-ка в ванную, отмоем вас хорошенько. Поддержав Гермиону под локоть, Винки помогла ей доплестись до ванной комнаты. Перелезть через высокий борт ванной с больной ногой было непросто. Гермиона стояла в огромной черной чаше, неловко глядя на Винки. — Ну, раздевайтесь, — скомандовала экономка деловито. — Помогу смыть эту напасть. Гермиона покраснела. — Я… я сама. Не могу при вас. Винки вздохнула, но не настаивала. — Ох, стесняетесь? Глупости! Я врачом в молодости работала, всякие тела видела. А вам так вообще нечего стесняться, вон какая красотка видная! Но ладно, не буду смущать. Позовете, когда помоетесь. Полотенце чистое на бортике. — Она вышла, плотно прикрыв дверь. Гермиона выдохнула и начала стягивать с себя грязную одежду, сбрасывая ее на мраморный пол. Вода, теплая и успокаивающая, облегчила боль в теле. Но когда она повернулась, ее взгляд упал на собственное отражение в зеркале и привычно заставил скривиться. Два длинных, неровных шрама, пересекавшихся на её теле в форме креста от нижних ребер до бедер. И несколько мелких, усеянных по спине и животу. Бледно-розовые, вечное напоминание о катастрофе, о дне, когда ее мир рухнул. Она провела пальцами по самому крупному из них. Уродливое клеймо прошлого. Потом осмотрела свежие раны: стесанное колено, поцарапанный локоть, ссадина на щеке. Новые отметины ее неудавшегося бунта. Она помылась, стараясь не думать, наблюдая как кровь и грязь медленно стекают в слив. Закончив, Гермиона завернулась в пушистое полотенце и позвала Винки. Та вошла мгновенно, будто и не отходила от двери, и помогла ей выбраться. В комнате уже было прибрано. Грязное постельное белье исчезло, замененное свежим, бледно-изубрудным. На подушке лежала серая майка с черными шортами. Винки усадила Гермиону на край кровати и отвернулась, пока та одевалась. Гермиона вытянула ноги и оперлась о спинку кровати, чувствуя, как боль снова накрывает волной. Винки подала ей чашку теплого травяного чая с медом и принялась за лодыжку. Ее движения были уверенными, профессиональными. Гермиона решила рискнуть. Эта женщина казалась островком нормальности в безумном мире Малфоев. — Винки… Это ваше настоящее имя? Экономка нанесла на лодыжку охлаждающую мазь, ее пальцы работали мягко, но эффективно. — Нет, мисс. Я сама себе его выбрала, когда к покойному мистеру Малфою на службу поступила, да сбереги Господь его душу. Давненько это было. Уже лет тридцать как. — Почему? — Гермиона сделала глоток чая. — Почему вы работаете на них? Они же… монстры. Винки замолчала, поджав губы. Гермиона уже пожалела о вопросе, ожидая гнева или молчаливого укора. Но женщина лишь глубоко вздохнула, продолжая бинтовать ногу плотными, аккуратными витками. — Мистер Малфой… — начала она тихо, голос дрогнул. — Он спас меня. Спас от поистине страшной смерти. И дал работу тогда…когда меня бы никто не взял. Никто. Даже в самом захудалом публичном доме. — Она подняла глаза на Гермиону. В них не было лжи, только старая, глубокая боль и непоколебимая преданность. — Поэтому я всегда буду благодарна и верна этой семье, и служить этому дому. Вне зависимости от того, что они делают за его стенами. Гермиона смотрела на нее, пораженная. Люциус Малфой…спаситель? Это звучало абсурдно. Словно злая шутка. Но выражение лица Винки, ее сгорбленные плечи и глаза ясно давали понять, что это была самая настоящая правда. Поразительно. Гермиона больше не спрашивала. Она допила чай, молча переваривая информацию, пока Винки, взяв другую баночку с какой-то травяной мазью, обрабатывала ссадины на ее колене, локте и щеке. Через несколько минут кропотливая работа наконец закончилась. Оставив баночку на тумбочке с инструкцией: мазать три раза в день, и забрав грязную одежду, Винки пожелала ей спокойной ночи и удалилась. Гермиона уснула тяжело, ее сон был беспокойным, пропитанным болью и странными образами. Платиновыми волосами, серыми глазами и старыми шрамами. Утро встретило ее всеобъемлющей болью. Каждая мышца ныла, ссадины горели огнем, а лодыжка пульсировала тупой, не стихающей болью при малейшей попытке пошевелить ногой. Она чувствовала себя так, будто ее переехал грузовик. Держась за мебель, она доковыляла до ванной. Чистка зубов превратилась в пытку, щека болела нестерпимо. Она умывалась, едва касаясь кожи, когда услышала щелчок замка в комнате. Сердце екнуло. Быстро вытершись, она, опираясь на дверной косяк, вышла из ванной. В центре комнаты стоял Драко Малфой. Черные брюки, черная рубашка с расстегнутым воротником, рукава закатаны до локтей. И впервые Гермиона увидела его руки почти полностью. От запястий они были покрыты татуировками. Не кричащими, а скорее изысканными, темными. Переплетающиеся змеи, руны, слова на незнакомых языках, что-то похожее на геральдические символы. Это было неожиданно. Непривычно. Совсем не то, что ожидаешь увидеть на холеном нобиле, пусть и из преступного мира. Она невольно замерла, изучая замысловатые темные линии на его бледной коже. — Ты пялишься, — его голос, низкий и насмешливый, вырвал ее из оцепенения. Она вздрогнула, отвела взгляд, чувствуя, как краска заливает щеки. — Я не пялилась. Просто… не ожидала, что аристократам можно делать татуировки. — Голос прозвучал глупо даже в ее собственных ушах. Он сделал шаг вперед, слабая ухмылка тронула его губы. — В этом мире, — сказал он медленно, с непоколебимой уверенностью, — нет ничего, чего мне нельзя делать, маленькая львица. Она закатила глаза, но волна смущения и странного волнения, казалось, сейчас собьет ее с ног. Он подошел ближе, его взгляд скользнул вниз, к ее перебинтованной лодыжке. — Как нога? — спросил он нейтрально. — Как будто ее переехали, — буркнула Гермиона. Он протянул руку, не для рукопожатия, а как опору. Она колебалась секунду, затем положила свою руку на его предплечье. Ощущение его кожи под пальцами, теплой и покрытой рельефом татуировок, послало электрический разряд по ее руке, за что она мысленно прокляла себя и свое непослушное тело. Они медленно, в полном молчании, дошли до кровати. Она опустилась на край, вздохнув с облегчением. Он отодвинул бархатный стул от туалетного столика и сел напротив нее, развалившись с непринужденной грацией хищника. Его серые глаза изучали ее. Не как врага, а словно сложную математическую загадку. Взгляд был пристальным, аналитическим. — Что? — не выдержала она. — Пытаюсь понять, — сказал он задумчиво, — что с тобой не так. Чем ты думала, когда решилась на эту… невероятную глупость? Я же предупреждал. Сказал не геройствовать. Она фыркнула, стараясь скрыть дрожь, которую вызвала его близость и этот взгляд. — А чем вы думали, объявляя войну Львам? Крадя меня? — Ее голос зазвенел. — Неужели эти проклятые склады важнее того хрупкого мира, который наши семьи поддерживали годами? Ценой каких усилий! — У меня свои причины, — отрезал он, и в его глазах промелькнуло что-то недоступное, как стальная, захлопнувшаяся дверь. Тишина повисла тяжелым покрывалом. Гермиона нарушила ее первая. — Как долго мне здесь еще быть? Почему я здесь так долго? Что вам говорит мой отец? Он наклонил голову, усмехаясь. — Вопросы здесь задаю я. Как ты покинула особняк? Куда ты дела пистолет Монтегю? Она сжала губы. Его кровь со своего тела она стирала с особой тщательностью. — Я отвечу, если вы ответите на мои вопросы. Его ухмылка стала шире, холоднее. — Ты не в том положении, чтобы ставить условия. Ярость вспыхнула в ней, горячая и неконтролируемая. — Тогда я ничего вам не скажу. Идите к черту! Вы и весь ваш змеиный клубок! Мгновенно атмосфера в комнате изменилась. Воздух сгустился, стал ледяным. Он наклонился вперед, упершись локтями в колени, сократив дистанцию. Его глаза потемнели, стали черным льдом. Голос упал до низкого, змеиного шипения, от которого по спине Гермионы побежали мурашки страха. — Ты забываешься, девочка. И испытываешь мое терпение. — Каждое слово было как удар кинжалом. — Я могу отправлять твоему отцу каждое утро по одному твоему пальцу. С открыткой и пожеланиями хорошего дня. — Он видел, как она побледнела, как сжались ее кулаки на коленях. — Могу бросить тебя в подвал к моим псам. В одну из клеток. Спать и есть ты будешь на холодном бетоне, прижавшись к решетке, потому что Аид и Персефона… — он произнес имена собак с ледяной нежностью, — они воспитаны здесь. Им знаком вкус человечины. И не дай Бог тебе застать их голодными. — Он сделал паузу, давая образам проникнуть в самое нутро. — Ты можешь храбриться, играть из себя маленькую гордую львицу сколько угодно. Мне даже забавно. Но не забывай, где ты и с кем ты разговариваешь. Твоя сохранность, твои условия проживания… — он медленно провел пальцем по воздуху, очерчивая роскошную комнату, — зависят исключительно от моего настроения. А сейчас ты мне его портишь. Поняла меня? Гермиона тяжело сглотнула. Горло пересохло. Дрожь, которую она пыталась подавить, стала очевидной. Она кивнула, не в силах выдержать его взгляд, и отвернулась к стене, всеми силами пытаясь сдержать жгучие слезы унижения и страха. Он продолжал смотреть на неё в упор. — Я спрашиваю, ты поняла меня? — Да. Поняла. — Ее голос прозвучал для неё самой слишком загнанно и жалко, как бы она ни старалась сделать его ровным и стойким. Отец был бы разочарован. Ядовитая мысль разъедала внутренности. Драко Малфой встал со стула, взял с тумбочки баночку мази, которую оставила Винки, и сел на край кровати, рядом с ней. — Не обижайся, — произнес он, и в его тоне внезапно прозвучала какая-то странная, извращенная снисходительность. Он открыл баночку, зачерпнул пальцами густую травяную мазь и, не спрашивая, аккуратно коснулся ее стесанного колена. Гермиона вздрогнула от неожиданности и боли, инстинктивно повернувшись к нему. Он нежно втирал мазь, его взгляд был рассредоточенным, будто он думал о чем-то своем. А она не могла оторвать глаз от его профиля, от платиновых ресниц, от резкой линии скулы. Противоречия душили ее. Минуту назад он угрожал отрезать ей пальцы, а теперь…помогал залечивать раны? Он был безумен. Опасен. И почему она не отодвигается? Почему ее взгляд прилип к его рукам, к тому, как ложатся тени под его глазами, к маленькому шраму на щеке? Он поднял на нее взгляд. Их глаза встретились. Ее растерянные, полные страха и непонимания, его непроницаемые, как дымчатый кварц. В этом взгляде было что-то… невыносимо интенсивное. Она молча, не разрывая контакта, протянула ему руку с поцарапанным локтем. Он перевел взгляд на рану, взял ее запястье и начал наносить мазь. Его пальцы двигались медленно, почти медитативно. — Почему? — сорвалось у нее шепотом, прежде чем она успела подумать. — Почему вы тогда сразу не бросили меня к псам? Не стали издеваться? Война уже объявлена, отец в любом случае не оставит это просто так, вы ведь знаете… Тогда зачем все это? — Она махнула свободной рукой вокруг своей роскошной клетки. Он не сразу ответил, продолжая втирать мазь в ее локоть. Потом перевел взгляд обратно на ее лицо. — Есть такое понятие, Грейнджер, как сдерживающие факторы. — Его голос был ровным, но в нем звучала сталь. — И они у меня будут, когда ты отсюда выйдешь. На ее лицо легка маска озадаченности. —Поэтому я все еще здесь. — прошептала она. — Вы обеспечиваете себе сдерживающие факторы, которые заставят отца отказаться от мести. Даже за меня. Что же это может быть? Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — Догадливый львенок. Он снова зачерпнул мазь и на этот раз коснулся ее щеки. Его лицо было так близко, что она чувствовала тепло его кожи, запах его парфюма. Его теплое дыхание касалось ее губ. Она нервно сглотнула, сердце бешено колотилось где-то в горле. — Никакие… факторы… — она говорила с трудом, пытаясь собрать мысли, — не будут достаточно весомы, если вы вернете меня отцу без… без каких-то частей. Или сломленную другими видами… издевательств. — Последнее слово она прошептала, глядя прямо в его глаза, бросая вызов. — Я бы на твоем месте не торопился с выводами. — Он усмехнулся, коротко и беззвучно. Закрутил баночку и поставил ее обратно на тумбочку. Но не отодвинулся. Его лицо все еще было в сантиметрах от ее. Его взгляд блуждал по ее лицу: по ссадине, по губам, по испуганным глазам, на дне которых плескались бесы. Бесы, которых ему так сильно хотелось вытащить наружу с тех пор, как он впервые увидел девчонку в особняке. — Тогда я повторю свой вопрос, — набралась она смелости, голос дрожал, но не сдавался. — Почему бы сразу не кинуть меня к псам? Зачем эта… игра? Он медленно покачал головой. Его рука поднялась, и большой палец осторожно, почти нежно, провел по ее щеке, чуть ниже ссадины. Прикосновение было обжигающим. — Ты как будто хочешь, чтобы я это сделал, — прошептал он. Его голос был низким, бархатистым, как яд, обернутый в шелк. — Ты провоцируешь. Ищешь худшего. Чтобы оправдать свой страх. Или… чтобы доказать себе, что я — абсолютное зло, каким ты меня видишь? Она замерла, не в силах пошевелиться, не в силах оторвать взгляд от его губ, от того, как они формируют слова, полные опасного смысла. — Нет, — выдохнула она. — Просто… — она пыталась найти слова, ее ум путался, — если бы мне сказали, что я попаду в логово Змей… я ожидала бы всего самого худшего. Пыток. Унижений. А не спальню в особняке и трехразовое питание. Он усмехнулся снова, но на этот раз в его глазах вспыхнул странный, нечитаемый огонек. Он наклонился еще ближе. Его губы почти касались ее, когда он прошептал, и его дыхание обожгло ее кожу. — А кто сказал, маленькая львица, что роскошная клетка… не самая изощренная пытка? И, возможно, не только для неё. Не выдержав напряжения, она отвернулась, уткнувшись взглядом в постель, на которой непозволительно близко лежали их руки. Ее смуглая и чистая, и его бледная и покрытая черными узорами. Непозволительно близко. Словосочетание, идеально подходящее под абсолютно каждую их встречу в особняке. Дурная традиция. Совершенно дурная. Он отодвинулся так же внезапно, как и приблизился. Встал с кровати, поправил рукав рубашки, смотря на нее сверху вниз. В его глазах снова была привычная ледяная маска. — Отдыхай, — бросил он коротко, поворачиваясь к двери. — Если будешь сговорчивей, разрешу выходить из комнаты. С охраной, естественно. Его рука уже легла на ручку двери, когда ее слова заставили его обернуться. — Пистолет под окном, на крыше. В соседней комнате. Которая с роялем. Там же я вылезла на крышу и спустилась по водосточной трубе. — Она выпалила свою речь быстрее, чем успела хоть немного это обдумать. Оставаясь тут, у меня теперь в любом случае ноль шансов на побег. Тень улыбки тронула его губы. — Хорошая девочка. Но я знаю, что ты задумала. Попытаешься сбежать снова, и моя благосклонность сменится на то, в сравнении с чем псарня покажется тебе пятизвездочным отелем. Даю слово главы клана. Он вышел. Щелчок замка прозвучал громче выстрела. Гермиона сидела на кровати, прижав руку к щеке, где еще горело его прикосновение, а в ушах звенели его слова. Страх сжал ее сердце ледяной перчаткой, но под ним, предательски, пульсировало что-то теплое, сладкое и безумно опасное. Как яд. Как прикосновение самой Змеи.