13

Полумна сидела на бархатном пуфике перед туалетным столиком, глядя в зеркало, но не видя себя. Окна спальни были занавешены тяжелыми портьерами, пропускавшими лишь тусклый естественный свет, который делал комнату похожей на склеп. Её и без того утонченные, почти эльфийские черты сейчас выглядели болезненно худыми и угловатыми. Скулы выделялись слишком резко, ключицы проступали сквозь бледную кожу, как на рентгеновском снимке. Под глазами залегли темные мешки, придававшие взгляду глубину, но не загадочную, а пугающую. Ту, что бывает у тех, кто давно забыл, что такое спокойный сон без кошмаров. Веки были красными и опухшими от слез, губы сухими, потрескавшимися, с запекшейся кровью в уголках. Она больше напоминала призрака самой себя. Тонкая, почти бесплотная, сломленная. Она практически ничего не ела последние два дня. Еда застревала в горле, превращаясь в ком, который невозможно было проглотить. Сегодня она тоже пропустила завтрак, не в силах даже смотреть на поднос с ароматными круассанами и свежими фруктами, который принесла горничная. Ей казалось, что если она попробует откусить хоть кусочек, ее вывернет наизнанку. Телефон на столике завибрировал, заставив ее вздрогнуть. Она перевела взгляд на экран, прочитав сообщение от водителя: «Через час буду ждать вас у главного входа, мисс Лавгуд». Час. У нее был час, чтобы привести себя в порядок. Чтобы превратиться из живого трупа в невесту будущего капореджиме самого влиятельного клана страны. Ей предстояла подготовка к свиданию с висельницей. Снятие мерок для свадебного платья. По щеке скатилась очередная слеза. Луну даже поражало, что ее тело способно вырабатывать столько влаги. Казалось, слезы должны были уже закончиться, иссякнуть, как природный источник, из которого черпали слишком много. Но нет, они текли и текли, беззвучно, беспомощно, оставляя на бледной коже соленые дорожки. В дверь постучали, но вошли, не дожидаясь ответа. Луна не обернулась. Она перевела взгляд на отражение двери в зеркале и увидела, кто переступил порог. Саманта Розье. Молодая консильери Воронов, занявшая свое место, безусловно, упорным трудом и фанатичной преданностью клану, но, как шептались в коридорах, и определенной гибкостью принципов в постели Ксенофилиуса Лавгуда, который годился ей в отцы. Она была красива по меркам их мира. Идеальная прическа, безупречный макияж, дорогой костюм, подчеркивающий каждое достоинство ее фигуры. Ее появление в комнате Полумны всегда было подобно вторжению. Она входила не как гостья, а как инспектор, как надзиратель, как идеальная служительница клана, которую Ксенофилиус всегда ставил в пример собственной дочери. Еще одна персона, смысл существования которой, как Полумне порой казалось, сводился к тому, чтобы всковырнуть поглубже и надавить побольнее. Чтобы напомнить, какая Луна никчемная, слабая и неблагодарная. Отец всегда приводил Саманту в пример. — Посмотри на Саманту, — говорил он своим вкрадчивым голосом. — Она знает свое место. Она понимает, что такое долг. Она не задает лишних вопросов и не мечтает о несбыточном, делая то, что пойдёт на пользу клану и нашей семье. Почему ты не можешь быть хотя бы немного похожей на неё? И в любом разногласии между дочерью и фавориткой Ксенофилиус неизменно становился на сторону Саманты, даже не пытаясь скрыть своего предпочтения. Розье окинула комнату быстрым оценивающим взглядом, задержавшись на нетронутом завтраке, смятых простынях и занавешенных окнах. Ее губы поджались в тонкую, неодобрительную линию. — Полумна, — её голос был ровным, но в нем сквозило ледяное раздражение. — Почему ты еще не собрана? Она прошла в комнату, остановившись в паре шагов от туалетного столика, и теперь рассматривала лицо Луны в зеркале так, будто перед ней был дефектный товар, который необходимо срочно привести в надлежащий вид. — Выглядишь просто отвратительно, — констатировала она, даже не пытаясь смягчить слова. — Что скажет твой будущий муж? Лицо Луны невольно скривилось при упоминании Теодора Нотта. Она ничего не ответила. Голос застрял где-то в горле, перекрытый вновь подступающими слезами. Саманта приблизилась и склонила голову, изучая её лицо. — Господи, — брезгливо выдохнула она. — Ты что, вообще не спала? И не ела, я смотрю. — Она кивнула в сторону нетронутого завтрака. Луна молчала. — Сделай с этим что-нибудь. И прекрати строить из себя жертву, Бога ради, вытри слёзы, — приказала Саманта. В её голосе не было и намека на сочувствие. — Немедленно. Если к тому времени, как приедет машина, ты будешь выглядеть как пугало, я приведу горничных, и они размалюют тебя насильно. Не дожидаясь ответа, Саманта развернулась и вышла из комнаты, оставив её одну. Если бы у Луны были хоть какие-то силы, она бы закатила глаза. Или застонала. Или запустила в закрывшуюся дверь чем-нибудь тяжелым. Но их не было. Лишь пустота, которую оставил после себя Рон, вычеркнувший ее из своей жизни одним кликом на экране. Она не могла его винить. Она понимала, какую цену платят те, кто встает на пути кланов. Его жизни угрожали. Ему показали, что значит перейти дорогу Змеям. Он был обычным парнем, студентом по стипендии, который любил поэзию и краснел, когда она сама его целовала. Как он мог противостоять этому? Как она могла требовать от него героизма, когда сама была бессильна? Но все же… все же маленькая, наивная, глупая часть ее, которая ненавидела этот мир грязных денег, власти, убийств и оружия, которая верила, что можно жить иначе… эта часть надеялась. Надеялась, что они с Роном, как в красивом любовном романе, сбегут, держась за руки, оставив позади этот ад. Что их любовь окажется сильнее. Что она сможет вырваться из клетки, в которую ее заперли с рождения. Но теперь в этом не было никакого смысла. Ни в чем не было смысла. Она была рождена, чтобы стать куклой, которую продадут тому, кто предложит лучшую цену. Которую упакуют в белое платье и вручат мужчине, чье имя вызывает у нее только отвращение и страх. Ее чувства, ее желания, ее мечты о тихой жизни с хорошим человеком — все это было неважно. Никогда не было важно. Луна медленно, словно в трансе, открыла косметичку. Ее руки двигались сами, без участия сознания. Она достала флакон с тональным кремом, выдавила немного прямо на ладонь, поднесла руку к лицу и размазала его по щеке, на которой уже высохла слеза. Она смотрела на свое отражение. Наполовину накрашенное, наполовину заплаканное, похожее на портрет, который кто-то начал писать, но бросил на полпути, разочаровавшись в результате. Губы исказились в гримасе боли. Она провела ладонью по лицу, размазывая крем еще сильнее, не пытаясь нанести его ровно. Ей было все равно. Пусть будет так. Пусть видят, какая она на самом деле — не красивый товар, не идеальная кукла, а разбитая, сломленная девушка, которую принуждают к браку с чудовищем. Но…был ли в этом смысл? Кому какое дело до ее разбитого сердца? Саманта приведет горничных, и они накрасят ее в любом случае. Портной снимет мерки, даже если она будет биться в истерике. Теодор Нотт женится на ней, даже если она будет кричать. Никого не волнуют ее слезы. Она взяла спонж, пытаясь растушевать средство, но движения выходили дергаными, неумелыми. Руки не хотели слушаться. Ещё одна слеза скатилась по щеке, смешиваясь с тональным кремом, оставляя мутный развод. Она вытерла его тыльной стороной ладони, размазывая еще больше. Когда с макияжем было покончено, Луна надела платье. То, что выбрала для неё Саманта. И спустилась вниз. Розье ждала у выхода, осмотрела её с ног до головы и коротко кивнула. — Так лучше, — сказала она, открывая дверь. — Помни, Луна, ты не первая и не последняя, кого выдают замуж. Другие живут, рожают детей, управляют домами. И ты будешь. Со временем привыкнешь. Полумна села в машину, не ответив. Она смотрела в окно на проплывающие мимо улицы и думала о том, что привыкнуть можно ко всему. К пустоте внутри. К холодной постели. К мужу, которого ненавидишь. К жизни, в которой нет ни одного живого чувства. Но можно ли забыть, каково это — быть живой? Машина плавно катилась по узким улочкам, приближаясь к сердцу Лондона, где среди безликих фасадов скрывались двери, открывавшиеся лишь для избранных. Ателье Лоренцо Алигьери, самого знаменитого портного в элитных кругах, располагалось в здании с неприметным фасадом, но те, кто знал, понимали: за этой дверью начинается мир, куда простым смертным вход заказан. Они остановились на последнем светофоре. Из веретена мыслей Полумну выдернул голос Саманты. — Боже, ну какой парнишка, — протянула та. Она посмотрела на Саманту и заметила, как та закусила губу, вглядываясь во что-то впереди. Глаза женщины загорелись хищным, голодным блеском. Словно кошка, учуявшая в воздухе запах валерьянки. Луна проследила за ее взглядом. У обочины, облокотившись на большой, черный, агрессивный мотоцикл, стоял парень. Черные джинсы и белая футболка слегла натягивались на рельефных мышцах, позволяя угадывать подтянутую мускулатуру. Каштановые кудри слегка трепетали на ветру, словно он вышел из долбаной рекламной съемки. На глазах у него были очки-авиаторы с зеркальным покрытием. В одной руке он держал мотоциклетный шлем, в другой — телефон, в котором что-то быстро печатал. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь редкие облака, выхватывали его точеный профиль. Высокие скулы, прямой нос с чуть вздернутым кончиком и четкую линию подбородка. Приглядевшись, Луна узнала в нем Теодора Нотта. По ее телу тут же пробежал неприятный холодок, сменившийся тяжелым, давящим чувством в груди. Она сжалась, отодвинулась к двери, будто это могло защитить ее от его присутствия. Ее ладони, лежавшие на коленях, непроизвольно сжались в кулаки. Саманта, не замечая ее реакции или намеренно игнорируя, продолжала, и в ее голосе теперь отчетливо слышалась зависть, смешанная с презрением к той, кому это досталось. — Ты даже не представляешь, как тебе повезло, Полумна, — произнесла она, не отрывая взгляда от фигуры у мотоцикла. — Тебя могли выдать за толстого старикашку или за какого-нибудь уродливого бедолагу по типу того сынишки Гойлов, который и двух слов сказать не может без брызжущей слюны. Но тебе предстоит стать женой этого… — она сделала паузу, подбирая слова, — ходячего секса. Чей клан обладает большей властью и состоянием, чем некоторые европейские страны. Ты абсолютно не ценишь, что имеешь. Луна поморщилась, закатывая глаза. Машина тронулась, пересекая перекресток, и расстояние до Нотта стало стремительно сокращаться. Полумна видела, как он поднял голову от телефона, заметив приближающийся автомобиль. — Внешность не так важна, как наполнение, — выдавила она, чувствуя, как горло сдавило спазмом. — Какая разница, как он выглядит, если он творит ужасные вещи? И в душе он… Она не договорила. Не потому, что не знала, что сказать, а потому, что поняла: Саманте все равно. Саманте не нужны были ее слова о морали и внутренних качествах человека. Ей нужна была только картинка: красивый мужчина, деньги, власть. Она была частью этой системы и наслаждалась нахождением в ней. Им никогда не понять друг друга. Машина остановилась у тротуара, и водитель вышел, чтобы открыть дверь. Перед тем как выйти, Саманта обернулась и протянула издевательским тоном: — Творит ужасные вещи, ужасные вещи… Такая ты ханжа, Лавгуд. — Её взгляд снова упал на Нотта. — Я бы ему позволила творить со мной что угодно. Она натянула самую яркую улыбку из всех, что были в её арсенале, и выпорхнула из машины. Луна осталась одна в салоне. Секунду она сидела неподвижно, чувствуя, как внутри нарастает тяжелая, густая волна отвращения. — Господи, — прошептала она одними губами, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Она заставила себя сделать глубокий вдох. Выдох. Еще один. Еще. И затем вышла из машины. Первое, что она увидела, заставило её содрогнуться от отвращения. Саманта стояла рядом с Теодором Ноттом, наклонившись к нему чуть ближе, чем того требовали приличия. Её пальцы, с идеальным маникюром, невзначай коснулись его предплечья, задержавшись там дольше необходимого. Её игривый смех разнесся по улице, привлекая внимание прохожих. Она ворковала с ним, как кошка, выгибающая спину перед хозяином, и каждое её движение, каждый взгляд были пропитаны откровенным, неприкрытым кокетством. Теодор отвечал ей. Улыбался той самой улыбкой, от которой у Полумны сводило зубы. Ленивой, самоуверенной, опасной и абсолютно фальшивой. Его глаза скрывались за стеклами авиаторов, но Луна не сомневалась: он смотрел на Саманту именно так, как та хотела. Соблазняюще и маняще. Полумна отвела взгляд и просто прошла мимо, не удостоив их большим вниманием. Она вошла в ателье. Внутри было прохладно, тихо, пахло дорогой тканью и французским парфюмом. Просторный зал тонул в мягком полусвете, стены были увешаны зеркалами в тяжелых рамах, а вдоль них стояли манекены в готовых нарядах. Лоренцо Алигьери ждал её в центре зала, раскинув руки в театральном жесте приветствия. Это был худощавый мужчина лет пятидесяти, с идеально уложенными седыми волосами и шелковым платком, повязанным вокруг шеи. — Bella! — воскликнул он, и его звучный, напевный голос разнесся под высокими потолками. — Ну что за ангел спустился ко мне с небес! Иди сюда, иди, моя хорошая. Полумна вежливо поздоровалась, сложив губы в подобие улыбки, и подошла ближе. Лоренцо указал ей место на подиуме перед огромным, в полный рост, зеркалом. — Встань вот здесь, tesoro. Да, так. — Он отошел на пару шагов, склонил голову, изучая её отражение. Его взгляд профессионально скользил по её плечам, талии, бедрам, и он что-то тихо бормотал себе под нос, почти неслышно. — Sì, sì... Никаких оборок, — шептал он, будто споря с кем-то невидимым. — И никакой многослойности. Ничего пестрого. Никаких корсетов, assolutamente no. Подчеркнем хрупкость. Невинность. Воздушность. Он хлопнул в ладоши, и из-за тяжелых портьер выпорхнули две молодые помощницы в строгих черных платьях. Лоренцо заговорил с ними на итальянском, жестикулируя, по всей видимости, давая указания. Его отвлек голос сзади. — Ciao, Лоренцо! Портной обернулся, и его лицо озарилось искренней, широкой улыбкой. Он вскинул руки, будто встречал старого друга. — Теодор, мой дорогой! — воскликнул он, направляясь навстречу. Полумна смотрела в зеркало, наблюдая, как мужчины крепко пожимают друг другу руки с широкими улыбками на лицах. Теодор поднял руку и ленивым, небрежным жестом сдвинул авиаторы наверх, убирая их в каштановые кудри. Его лицо открылось полностью, и Луна поймала себя на том, что не может отвести взгляд. Он был красив. Эта мысль пришла против воли. Красив той опасной, притягательной красотой, от которой у женщин подкашиваются колени. Но она не поведется на обертку. Его душа так же уродлива, как плесень на протухшем куске мяса. — Располагайся, располагайся, — проговорил Лоренцо. — Сейчас распоряжусь, принесут твой любимый виски. — Ты меня балуешь, — ответил Теодор. Его голос был мягким и учтивым. Совсем не тем, какой она слышала в подсобке при их последней встрече. Помощницы, получив последние указания, упархнули так же быстро, как и появились. Лоренцо исчез за ширмой в дальнем конце зала. Они остались одни. Полумна чувствовала, как напряжение нарастает в каждой мышце. В отражении она видела, как Теодор медленно повернулся к ней. Улыбка, предназначенная Лоренцо, исчезла с его лица, сменившись холодным, хищным, оскалом. Их глаза наконец встретились в зеркале. Он неспешно приближался к ней, сокращая расстояние, и Полумна чувствовала, как с каждым его шагом воздух в зале становится плотнее и тяжелее. Ей хотелось развернуться, бросить ему в лицо все, что накипело, накричать, ударить, а потом сбежать куда подальше, но она заставила себя стоять на месте. Он остановился в паре метров за её спиной. Его голос, когда он заговорил, был приторно-сладким, как сироп, в который подмешали яд. — Моя ненаглядная, полоумная невестушка, — протянул он, каждое слово сочилось насмешкой. — Здравствуй. Луна ничего не ответила. Её губы сжались в тонкую ниточку. В её взгляде было столько ненависти, сколько, казалось, не могло вместить её хрупкое тело. Он сделал ещё шаг. Её плечи невольно напряглись. — Надеюсь, — его голос стал тише, в нём прорезались те самые нотки, что заставили её дрожать от первобытного страха тогда в подсобке, — тебе хватило мозгов порвать с тем рыжим доходягой? При упоминании Рона её тело пронзила судорога. Она вздрогнула, едва заметно, но он, конечно, заметил. Она видела в зеркале, как его губы изогнулись в снисходительной усмешке. — Не трогай его, — вырвалось у неё дрожащим голосом. — С ним…покончено. Теодор наклонил голову вбок, словно хищник, внимательно изучающий жертву. — Если я узнаю, что ты пиздишь мне, — начал он после долгой паузы, — он сдохнет раньше, чем ты успеешь досчитать до двух. Она сжала кулаки так сильно, что ногти больно впились в ладони. — Он заблокировал меня в тот же день, — выдохнула сквозь зубы Луна. Она ненавидела признаваться ему в этом, но была готова стерпеть унижение ради безопасности Рона. — Даже если бы я захотела… с ним покончено, Нотт. Я клянусь. Он рассмеялся. Сначала тихо и коротко. А потом всё громче и протяжнее. — Этот парнишка оказался даже ещё трусливее, чем я думал, — сказал он с абсолютным пренебрежением. — Но тем же лучше. Для вас обоих. — Мерзавец, — прошептала она. — Знаю, — ответил он, в его тоне прозвучало странное удовлетворение. — И не планирую строить из себя с тобой кого-то другого. Она резко развернулась. Теперь они смотрели друг на друга в упор. Её глаза горели, в них плескалась ненависть, боль и отчаяние. В его играла смешинка. Она открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент из-за ширмы показался Лоренцо, что-то мелодично мыча себе под нос. За ним шла помощница с подносом, на котором стояли два бокала и бутылка янтарного виски с легкими закусками. — Ах, молодые и красивые! — воскликнул портной, всплеснув руками. — Моё сердце поёт и радуется за тебя, мой дорогой Тео! Нотт отступил на шаг, на его лицо вернулась приветливая улыбка. Маска опустилась на место. Он взял с подноса бокал виски и сделал глоток, не сводя с неё глаз. — Сделаем тебе самое лучшее свадебное платье во всем Лондоне, дорогая! — сказал он с наигранной радостью и сел в кресло, закинув ногу на ногу. Полумна отвернулась к зеркалу, чувствуя, как дрожат руки. Она закрыла глаза, делая глубокий вдох. А когда открыла, её взгляд в зеркале стал спокойным. Пустым. Она ощущала себя зрителем собственной жизни, не способной повлиять на сюжет. Терпение и смирение. Кажется, это всё, что ей остается.