14

Спортзал в особняке Змей занимал больше половины целого этажа. Это было не просто помещение с парой беговых дорожек, это был настоящий тренировочный комплекс, направленный на создание настоящих бойцов. Здесь были и самые передовые тренажеры, и спарринг-маты, и профессиональный боксерский ринг и отдельный кабинет для спортивного массажа. Вдоль стен висели тяжелые боксерские груши, мешки для отработки ударов ногами, канаты для лазания. В углу располагалась стойка с оружием, от кастетов до тренировочных ножей. Зеркала во всю стену отражали пространство, делая его бесконечным. Каждый в клане тренировался минимум два часа в день. Это было непреложным правилом, которое Драко Малфой вбил в своих людей железной рукой. Восточные единоборства, стойкость, гибкость, сила, выносливость — всё отрабатывалось до седьмого пота. Дон верил, что в здоровом, крепком теле живет и непоколебимый дух. Он испытывал отвращение, глядя на некоторые кланы, члены которых отжирали себе люксовой едой огромные животы и становились не способны не то что себя защитить, но и встать с кресла без помощи персонала. В их мире нельзя быть беспомощным. Нельзя полностью полагаться на охрану. Поэтому его люди, особенно самые приближенные, занимались с лучшими тренерами и мастерами восточных боевых искусств, которых Драко годами искал по всей Азии. Но сейчас зал практически пустовал. На часах было около двух ночи. За окнами тарабанил тяжелый, яростный дождь, хлеставший по стеклам, как плеть. Временами небо прорезали молнии, и на секунду всё вокруг озарялось призрачным белым светом, а следом гремел гром, сотрясая стены. Но этот звук заглушался другим — глухими, ритмичными хлопками по груше. Пэнси Паркинсон, облаченная в черное кимоно, отрабатывала удары. Её волосы, обычно уложенные в безупречную прическу, сейчас были мокрыми от пота и хаотично разметались по плечам и лицу. Лицо раскраснелось, покрылось испариной, мышцы ныли беспощадно, всё её тело кричало о пределе, о том, что пора остановиться. Но она не останавливалась. Кисть правой руки врезалась в кожу груши с глухим хлопком. Апперкот левой. Снова прямой удар правой. Хлесткий удар ноги в бок. Груша раскачивалась на цепи, и Пэнси двигалась вместе с ней, не давая себе ни секунды передышки. Это был единственный более-менее здоровый способ выплеснуть хотя бы часть того гнева, что копился в ней годами. С самого детства. И каждый день её существования. Костяшки пальцев, казалось, вот-вот сотрутся до крови. Она уже чувствовала, как лопается тонкая кожа на сгибах, как выступает липкая влага, смешиваясь с потом, но продолжала бить и бить, стараясь хоть так вымотаться достаточно, чтобы избавиться от бессонницы, которая преследовала её почти каждую ночь. Это было то, о чем не знал абсолютно никто. Её сон. Вернее, его отсутствие. Ночи, когда ей удавалось поспать хотя бы четыре часа, считались счастливыми. Особенными. Она просыпалась с чувством почти эйфории, с благодарностью к своему телу, которое наконец-то сдалось и позволило ей отключиться. Но таких ночей были единицы. Чаще всего она лежала в темноте, уставившись в потолок, прокручивая в голове планы, отчеты, стратегии, пока цифры не начинали расплываться перед глазами. Или, что еще хуже, она проваливалась в тяжелый, липкий, противный сон полный кошмаров. И через час-два подрывалась, задыхаясь от паники, с криком, застревающим в горле, и с сердцем, готовым выпрыгнуть из груди. В эти ночи ей всегда снилось одно и то же. Холодная, непроглядная, сковывающая движения вода смыкается над головой. Она борется, пытается выплыть, но ноги не слушаются, руки беспомощно молотят по воде, а легкие горят от недостатка кислорода. Она открывает рот, чтобы закричать, и соленая вода заливается внутрь, вытесняя последний воздух. Она тонет. Прощается с жизнью. Беспомощно захлебывается. Последнее, что она помнит, это гигантские чёрные руки, хватающие её за плечи. И просыпается. Пэнси бьет и бьет по груше, прокручивая в своей голове планы, дела и обязанности на утро. Налоги, контракты, проверки, отчеты, встречи. Цифры, даты, подписи, печати. Это успокаивало. Или хотя бы отвлекало. Утром ей придется встать и заново притворяться сильной. Натянуть маску консильери, железной леди, как её называл Забини. Забини. Образ мулата возник перед её глазами против её воли. Она, словно маленькая девчонка, избегала его после ситуации с кланом Ястребов. Он отдал за неё право Консенсо… долг чести. Цену, которую невозможно измерить деньгами. У Пэнси до сих пор не укладывалось это в голове. Зато в голове очень отчетливо отражалось другое. Он стоит в зеркале позади неё. Его дыхание касается кожи её шеи. Его низкий голос говорит что-то, но она не слышит слов, только вибрацию, которая проникает под кожу, разливаясь теплом по позвоночнику. Пэнси встряхнула головой, будто пытаясь буквально выкинуть этот образ из своей головы, и продолжила бить еще сильнее. Удары посыпались чаще, жестче и злее. Груша заходила ходуном, цепь заскрежетала. Она выплескивала в эти удары всю свою злость — на него и на себя. Пэнси Паркинсон не нуждалась в его спасении. Она сама могла решить свои проблемы. Она всегда решала их сама. И всё же он это сделал. Ради неё. Мысль пробила её броню, которой она старательно окружала свой разум и сердце, заставив пропустить удар. Груша качнулась в другую сторону, и Пэнси с рыком всадила в неё кулак, вкладывая в этот удар всю свою ярость, всю свою беспомощность и всё свое отчаяние. Следующий звук заставил её вскрикнуть и резко обернуться. Это был голос, который она узнала бы из тысячи. Низкий, чуть насмешливый, с ленивыми нотками, которые так её бесили. — Такими темпами ты от этой груши ничего не оставишь, красавица. Блейз Забини, будто материализовавшись из её мыслей, стоял в дверях спортзала, прислонившись плечом к косяку. На нем были свободные черные штаны и футболка, которая облегала его широкие плечи и рельефные мышцы. Его темные волосы были слегка влажными, видимо, он только что пришёл с улицы, на которой всё ещё льёт как из ведра. Пэнси замерла, опустив руки. Грудь тяжело вздымалась, пот стекал по вискам, сердце билось о грудную клетку. — Забини, — выдавила она. — Какого черта ты здесь делаешь в два часа ночи? Он сделал шаг в зал, и свет от ламп упал на его лицо, высветив острые скулы и легкую щетину на подбородке. — Мог бы задать тебе тот же вопрос, — ответил он спокойно, подходя ближе. Его взгляд скользнул по её рукам, задержавшись на окровавленных костяшках. — Но ответ очевиден. Ты пытаешься убить бессонницу, как всегда. Пэнси напряглась. Откуда? Откуда, блять, он знает? — Что за бред, Забини… не лезь не в свое дело, — отрезала она, отворачиваясь к груше и поднимая руки, чтобы продолжить. Но Блейз подошел ближе. Его голос стал тише, серьезнее. — Пэнси. Остановись. — Не указывай мне, — процедила она, не оборачиваясь. Он не послушался. Блейз подошел вплотную и положил ладонь на грушу, останавливая её раскачивание. Пэнси замерла, её кулак завис в сантиметре от его руки. Её дыхание сбилось. — Ты разобьешь себе руки, — сказал он. — Не хочешь думать о себе, подумай хотя бы о предстоящих бизнес-встречах. Консильери Змей не может ходить с окрововленными костяшками. Она ненавидела, когда он был прав. Пэнси медленно опустила руки, чувствуя, как дрожат мышцы и ноют суставы. Адреналин схлынул, оставляя после себя только пустоту и усталость. — Чего ты хочешь, Забини? — спросила она, не глядя на него. Блейз не ответил, переведя тему так естественно, будто её вопроса и не было. — Уже в курсе последних новостей? — спросил он, и его голос снова стал ленивым, почти беззаботным. Но Пэнси знала его достаточно хорошо, чтобы слышать под этой беззаботностью напряжение. Она нахмурилась, сбитая с толку. — Каких ещё новостей? — Утром дон с девчонкой уезжают в Шотландию, — сказал он. — На неделю. В поместье Блэков. Глаза Пэнси округлялись всё больше с каждым его словом. — Какого черта? — вырвалось у неё. — Почему я узнаю об этом только сейчас? Что… — Она замельтешила, её мозг уже лихорадочно просчитывал последствия, риски и возможные угрозы. — Это не было в планах. Ничего не было согласовано. Охрана? Маршрут? Кто отвечает за безопасность? Драко не имеет права вот так просто… — Пэнси. — Блейз остановил поток её слов, подняв руку в успокаивающем жесте. — Это было спонтанным решением. Принятым буквально этим вечером. Я и сам узнал недавно. — Спонтанным решением? — она почти прорычала это слово. — Спонтанные решения в нашем мире стоят жизней, Забини. Ты это знаешь не хуже меня. — Знаю, — спокойно ответил он. — Но Драко тоже это знает. Он не идиот. Если он принял такое решение, значит, у него есть причины. Пэнси замолчала, переваривая его слова. Её взгляд стал рассеянным, ушедшим внутрь себя. Она медленно опустилась на скамью у стены, не замечая, как кимоно сползло с её плеча. — С тех пор, как эта львица появилась у нас в доме, — произнесла она тихо, — он ведет себя… странно. Блейз кивнул, безмолвно соглашаясь. Он сел рядом с ней, не касаясь, но достаточно близко, чтобы она чувствовала тепло его тела. — Ты не думаешь, — Пэнси повернула к нему голову, — что дон мог… привязаться к ней? Повисла пауза. Дождь за окном барабанил по стеклам. — Драко? — хмыкнул Блейз. — Я тебя умоляю. Не родилась ещё та женщина, что посадит Змея в свою клетку. Да и не родится никогда. Пэнси посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. — По себе судишь? — спросила она. Блейз замер. — Ты забываешь, что изначально я из клана Волков, моя железная леди. Он повернулся к ней, и теперь они смотрели друг на друга в упор. Расстояние между ними было минимальным. Пэнси чувствовала его дыхание, видела, как расширяются его зрачки. — Волки выбирают свою волчицу и следуют за ней до конца жизни. Даже если волчица… слишком увлечена бурей перед её глазами. Они сохраняли мучительно-длительный зрительный контакт. Время, казалось, остановилось. Пэнси отвела взгляд первой. Она не могла больше смотреть в эти глаза. Её сердце колотилось в сумасшедшем ритме, ладони вспотели, и она ненавидела себя за эту слабость, за эту реакцию, которую не могла контролировать. — Девушкам зубы ты умеешь заговаривать, — выдавила она, и её голос прозвучал неуверенно, совсем не так, как ей хотелось. — Твой главный талант. Блейз не ответил на её колкость. Вместо этого он медленно поднял руку и аккуратно поправил её кимоно, прикрывая оголенное плечо. Это простое, невинное прикосновение обожгло её так, словно его пальцы проводили электрический ток. Он наклонился ближе, и его губы оказались в считанных сантиметрах от её уха. — Глупая, — прошептал он. — Слепая волчица. Пэнси нервно сглотнула. Адреналин, усталость, гнев, страх, желание — всё смешалось в один тугой, болезненный ком, который сдавил горло и грудь. Она чувствовала, как её бастион, который она строила годами, камень за камнем, начинает трещать. Ещё секунда, и он рухнет. И она обнажит перед ним всё: свои страхи, свою слабость, своё одиночество, свою… Она запретила себе заканчивать эту мысль. Пэнси резко вскочила, развернулась и быстрым шагом направилась к выходу из спортзала. Она вылетела в коридор, потом на лестницу, потом к главному выходу. Её ноги несли её сами, без участия разума. Она не знала, куда бежит. Просто прочь. Подальше от него. Она выбежала на улицу, и дождь тут же обрушился на неё всей своей тяжестью. Он беспощадно хлестал её по лицу, смешиваясь со слезами, которые она наконец-то позволила себе выплакать здесь, в темноте, где никто не видел. Дождь заглушал её прерывистое дыхание, смывал с лица маску, смывал всё, что она так тщательно прятала. Пэнси стояла под проливным дождём, подняв лицо к небу, и чувствовала, как холодная вода заливается в глаза, в рот, в уши, но ей было всё равно. Она вновь ощущала себя той маленькой девочкой, что тонула под непроглядной толщей воды. И сейчас у неё не было ни сил, ни желания выплывать на поверхность. Но её вытащили насильно. Мужской голос раздался позади. — Херов проливной дождь, Пэнси! — крикнул Блейз. Его голос почти перекрывался шумом воды, но она услышала. — Какого черта с тобой происходит? Она не поворачивалась. Не могла. Ей хотелось только одного — убежать ещё дальше. Скрыться. Скрыть свою слабость, эти идиотские рыдания, скрыть своё сердце. Обмотать его цепями, поставить на замок, зарыть поглубже, а ключ выкинуть на морское дно, туда, где его точно никто не найдёт. Где даже цепкие волчьи клыки не дотянутся, не достанут. Потому что любовь — это не про неё. Ей её не выдали. С рождения умышленно лишали. Чтобы была послушной, чтобы была исполнительной, чтобы честь прародителей не запятнала. Идеальный солдат в строю клана. Не просто солдат, а его верхушка, его будущее, его процветание. Задачи превыше быть не может. Отвлекающих факторов быть не может. Но что, если один большой отвлекающий фактор с тобой в одном доме живёт? На каждом собрании и светском мероприятии плечом к плечу стоит, самодовольной улыбкой светит, уверенно женщин за талию держит, каждый раз новую, и обязательно самую яркую и красивую? Что, если этот невероятно отвлекающий фактор, казалось, полной противоположностью всем твоим установкам и понятиям является? Плевком в твою безупречную исполнительность одним своим существованием становится? Потому что он свободен. Он прощает себе ошибки. Он живёт так, как ему хочется, и всё равно получает всё, что вздумается. Когда он захотел её тело, она не удивилась, мужчины всегда хотели её тело. Но когда он захотел её сердце… Это было просто, блять, нечестно. Абсолютно нечестно. Подло и низко. Потому что она сама была ниже плинтуса — так отдать ему этот глупый орган желала. Наплевав на все риски и законы жизни, наплевав на то, что будет, когда он наиграется. Проиграет её сердце в своём казино за самую низкую ставку, забавы ради. Злость клокотала в ней наравне с болью. — А с тобой какого черта происходит, Забини? — произнесла она сквозь зубы, всё ещё стоя к нему спиной. — Тактика донжуана не работает, решил с козырей зайти? Всё на чёрное поставить, ва-банк пойти, просто чтобы понаблюдать, как железная леди тебе в рот заглядывать начнёт? — Она сглотнула солёную воду, дождь или слёзы, Пэнси уже не различала. — Черта с два. Оставь меня нахрен в покое. Он видел, как сотрясаются её плечи. Как она титанические усилия прикладывает, чтобы в голосе сталь сохранить, чтобы ни дай бог ближе не подпустить. Но и он отступать и в игры играть больше не намерен. Она ведь с самого первого дня в нём. Одним своим взглядом, одним жестом пленяла, всегда только восхищение и любование вызывала. А когда понял, что за идеальной картиной, железным характером и бесконечной преданностью их делу неидеальная, хрупкая и такая настоящая Пэнси скрывается, безвозвратно ей свое волчье сердце отдал, хоть она никогда его принимать и не хотела. Щетинилась, кололась, отталкивала, видел, против себя же шла. Он видел всё. Видел то, чего не видит ни дон, ни её чертов папаша, ни один человек в этом долбанном мире. Видел в её глазах боль нескончаемую и страх необъятный. Видел, как себя каждый день ломает, всё недостижимого идеала достичь пытается. Как от мира прячется. От него бежит, спотыкаясь. Лишь бы только не догнал, лишь бы не заставил в лицо своим же чувствам смотреть. У него терпения для неё на три жизни хватит. Но терпеть он больше не хочет. Держать себя на почтительном расстоянии он отныне отказывается. Неспешный шаг вперёд делает. И ещё один. И ещё. Пока в её мокрую макушку лбом не утыкается. — Пэнси, — его голос стал тише, сил кричать уже не было. — Посмотри на меня. — Нет. Он помолчал несколько секунд. Потом она услышала, как он тяжело вздохнул, словно поправлял каменный груз на давно уставших плечах. — Тогда просто слушай. И, поняв, что она не двигается, Блейз продолжил. — Мне не нужно, чтобы ты мне в рот заглядывала. Ты мне в глаза хоть раз посмотри. По-настоящему, без всего этого дерьма, без прослойки всех тех ярлыков, что ты на меня навешала. Без призмы всех страхов и той боли, что тебе видимость размывают. — Он сделал паузу, и даже дождь, казалось, немного затих, чтобы не заглушать его слова. — Потому что если ты хотя бы один долбаный раз это сделаешь, ты наконец поймёшь, насколько я в тебе потерялся. Насколько я глубоко в твою пропасть проваливаюсь, без оглядки и попыток выбраться обратно. Потому что мне это не нужно. Потому что ты, блять, мой гребаный идеал. Пэнси передернуло от этого слова. Идеал. Конечно. Он просто видит ту картинку, что она из себя нарисовала. Что её отец из неё нарисовал. Её лицо скривилось, и она попыталась отстраниться, но Блейз положил руки ей на талию и притянул обратно. — Пусти, — выдавила она. — Не хочу, — ответил он твёрдо. — Не стану больше. — Ты смешон, Блейз. Ты ни черта меня не знаешь и… Он не дал ей договорить, резко, одним движением развернув её к себе лицом. Теперь они стояли нос к носу. — Ты права, — начал он. — Я чертовски многого о тебе не знаю. И жажду узнать. Но кое-что я всё же вижу, Пэнси. — Он говорил медленно, чеканя каждое слово, вбивая их в её непроходимую броню. — Ты чертовски педантична и критична к себе. Ты плохо спишь и много проводишь времени ночью в зале или в кабинете. Ты невероятно сильная, но при этом совсем не хочешь принимать свои слабости. Ты любишь, когда наш повар оставляет для тебя чуть подсушенные круассаны, и ненавидишь, когда кофе недостаточно горький. Ты ходишь в наш тир не чтобы тренироваться, ведь стреляешь ты с детства отменно, а потому что это твоя отдушина. И, готов поспорить, на месте мишени ты всегда представляешь конкретные лица. Пэнси все это время слушала, слова сказать не смела, крупные слёзы глотала, которые всё литься перестать отказывались. — Ты преданна и трудолюбива, — продолжал он, не сбавляя темпа, — а ещё капризна и вспыльчива. Ты храбришься, но сама тонешь в своих страхах. Ты закрываешься, делаешь вид, что у тебя холодное сердце, но сама на него очередной бинт наматываешь, кровоточащие раны закрыть пытаешься. И, знаешь, — он чуть усмехнулся, — порой ты чавкаешь и забываешь закрыть дверцу холодильника. Она всхлипнула, громко и беспомощно. — И всё это для меня — абсолютное гребаное совершенство, — выдохнул он. — Каждая деталь. Каждый плюс и минус. Каждое достоинство и недостаток. — Он шагнул ближе, стирая любое расстояние. — Только с одним я больше мириться не намерен. С твоей патологической страстью убегать от меня. Он притянул её к своему телу, склоняясь ниже. Одной рукой прижимая её за талию, а другую поднял выше, чтобы провести большим пальцем по её скуле. Затем его пальцы скользнули выше, взяли её за затылок, сжав мокрые пряди. — Поэтому хотя бы один ебаный раз, — прошептал он ей в губы, — посмотри на меня. Посмотри по-настоящему и скажи мне в лицо, что в тебе этого нет. Что я всё выдумал и тебе действительно плевать. Что ты действительно, искренне, душой и сердцем хочешь, чтобы я сейчас развернулся, ушёл и больше никогда к тебе не прикасался. Дождь бил по их головам и лицам, стекал по спинам, они были мокрыми насквозь, но обоим было совершенно на это плевать. Блейз ждал её ответа. А Пэнси, хлопая залитыми слезами глазами и ловя ртом воздух, понятия не имела, что с этим делать. Довериться? Отдаться этому чувству? Открыться? Это звучало как неудачная, неуместная шутка. Как бред сумасшедшего. Как абсолютная глупость. Как самое желанное, нахрен, на свете. — Чего ты хочешь, Пэнси? — спросил он. Она плотно зажмурилась. — Я… — её голос срывался. — Я хочу… хочу, чтобы ты сейчас ушёл и… и больше никогда меня не касался. Против себя сложно идти. Против своих закоренелых устоев. Против своего самого большого на свете страха. И она уже схватила тяжелые, железные путы, набрасывая их вокруг сердца, перекрывая артерии, душа надежду в зачатке. Потому что так нужно. Так необходимо. Так от Пэнси хоть что-то останется. Но прежде чем очередное звено на ней смыкается, Блейз пулемётной очередью в её душу врывается, готовый эти оковы разрывать. Своё отвоёвывать. Обе его руки переместились на её щёки, пальцы коснулись висков. — Врёшь, — неотступно выдохнул он ей прямо в губы. Она отчаянно замотала головой, как умалишённая повторяя: — Я хочу, чтобы ты ушёл. — Врёшь. — Чтобы никогда меня не касался. Сама неосознанно к его теплу тянется, под руки невольно подстраивается. — Врёшь, — шепчет он снова. — Уходи, — всхлипывает она. — Нет. — Уходи, пожалуйста, — Пэнси срывается на откровенные, громкие, беспомощные рыдания, вырывающиеся из самой глубины подвалов её хрупкой души. И он не может больше сдерживать себя ни секунды. Блейз притягивает её к себе и впивается в её губы поцелуем. Сильным и отчаянным, таким, каким целуют, когда боятся, что другого шанса не будет. Он целует её так, будто хочет всю её боль забрать, все её страхи вытянуть, титановые стены, которыми она так неистово баррикадировалась, сломить. Его губы истошно по её двигаются. Только чтобы с её щёк слёзы сцеловать, отрываются. Непрерывно губами мокрой кожи касаясь. Скул, висков, глаз уголков. И снова к её губам возвращается. А Пэнси отвечает. Сквозь истерику, сквозь всхлипы, сквозь тысячи «нет» и «нельзя», которые впиваются в голову осколками острыми, она отвечает. Её губы двигаются в такт его, руки в его мокрые волосы зарываются, сжимают их, ещё ближе притягивают. Всем телом к нему льнёт, столь желанное тепло ища. И когда они наконец отрываются друг от друга, чтобы воздух вдохнуть, она смотрит на него. Впервые по-настоящему. И видит. Его видит. И своё отражение в его глазах, которое почему-то именно в них кажется ей настоящим. — Блейз… — шепчет она. — Я не умею… я не знаю, как… Мы же не можем просто… Вот так сразу и… — Пэнси, — так же тихо говорит он, останавливая поток её слов, своим лбом её лба касаясь. — Позволь мне показать тебе, что я могу тебе дать. Позволь о тебе позаботиться. Я не претендую на роль спасателя и не хочу отнимать у тебя твое стремление самостоятельно решать проблемы. Я хочу быть твоим партнёром. Хочу быть рядом. И мы сделаем всё настолько постепенно и неспешно, насколько ты скажешь. Клан узнает тогда, когда мы будем готовы. Официально, не официально, скрыто или у всех на виду…мне плевать, какие должны быть условия, чтобы я держал тебя в своих руках, но я на них согласен. Она закрывает глаза, и дождь смывает последние слёзы. Пэнси обнимает его за плечи и кивает, зарываясь носом в его шею. Блейз крепко обнимает её в ответ, прижимая к себе так сильно, что ей становится трудно дышать, но она и не думает вырываться. Стоит перед этой черной бездной и шаг в неё делает. Несмелый, но окончательный. Заставляющий её вниз полететь, смотря как кольцо света всё дальше и уже становится. Пока не замечает на краю пропасти фигуру отцовскую, что с отвращением смотрит, разочарованием одними губами называет.