Глава 3 Ландыши

Он тогда был маленьким, лет четырех, не больше. Сидел на корточках возле облезлого кухонного стола, разглядывая на нем то, что до этого существовало только в рассказах матери. — Что это? — Это ландыши, Леви. — сказала Кушель, присев рядом. Не удержалась и все-таки потрепала сына за розовую щечку. — Запомни, они пахнут чистотой. — Как весна? — Да. — широко улыбнулась она. — Когда тепло, светло… — взгляд разочарованно метнулся по комнате, — и не так, как здесь. — Лаандыышии… — протянул Леви, разглядывая хрупкие белые колокольчики на тонких стеблях. Они чуть дрожали от сквозняка, и правда пахли чем-то прохладным и чистым. Да только позже он узнает, что так пахнет обещание, которое никто не собирается выполнять. Цветы принес альфа, что в последнее время заходил чаще других. Кушель, увидев их, улыбнулась так радостно, как Леви почти никогда не видел. Поставила в банку, но не могла пройти мимо, не коснувшись носом холодных лепестков. Каждые несколько минут она подходила, вдыхала их аромат, и Леви делал так же, вторя матери. Тепло, светло… Эти слова были для него незнакомы. Все, что он видел за свою крохотную, короткую жизнь, — эту комнатушку, крыс, размером с его руку, альф, счет которых он уже потерял, и непроглядную тьму каменных сводов. Но мама сказала, что так пахнет весна. Так пахнет свобода, и Леви хотел запомнить ее аромат навсегда, высечь его на подкорках сознания. — Хочешь чай? — поинтересовалась Кушель, ставя на стол две фарфоровые чашки. Крохотные остатки величия их дома, и единственное уцелевшее воспоминание о прошлой жизни. Леви довольно кивнул. Чаем назывался настой, который она варила в старой жестяной кружке. В сырых углах подземки росли мелкие серые грибы. Их сушили, крошили и заливали кипятком. Мутно-бурая жидкость с земляным, чуть металлическим привкусом. Он пил, морщился, но не жаловался, ведь мама пила рядом. И черствый, уже заплесневевший хлеб, казался самым вкусным и ароматным на свете. Леви взял любимую чашку, глотнул и вдруг заметил на ее привычно бледном лице огромный синяк под глазом и кровоподтек над губой. Нахмурился, подался вперед и, как умел, по-детски принялся целовать ее в это место. — Так болеть не будет. — сказал он, уверенный, что это поможет. Мама ведь всегда так делала, и боль действительно проходила. Раздался стук. Леви тут же дернуло. Кушель улыбнулась. — Это снова пришел мой друг. Хороший. Он маме больно не сделает. — сказала она и мягко добавила: — Хочешь, поиграем в ту игру? Леви хмыкнул. — Не хочу. Но стук становился настойчивее. Она привычно посадила его под стол, всучив охапку ландышей. — Считай колокольчики, пока он здесь. Когда досчитаешь, он уйдет, и я почитаю тебе сказку. Леви пил маленькими глотками, пока за его спиной мужчина стаскивал сапоги и возился с кроватью. А потом все началось снова… Смех, глухие стоны, скрип пружин. Воздух стал тяжелым и липким от спермы, пота и старого белья. Леви, не глядя туда, уткнулся лицом в белые колокольчики, вдыхал их холодный аромат, пока он мог перебить все остальное. Так и проходили дни за днем. Леви считал и считал, стараясь не слышать звуков, что были над ним. Вдыхал чистоту, пока лепестки не завяли, а цветы не осыпались. Пока аромат весны и свободы не начал отдавать гнилью. Много лет спустя он поймет, что мать верила тому мужчине. Как и все омеги в их борделе надеялась, что он поставит ей метку, и они будут жить счастливо. Может, даже выберутся на поверхность. И тогда Леви поймет еще кое-что: будь она жива сейчас — он бы каждый чертов день приносил ей гребаные цветы. Лишь бы она снова так улыбнулась.

***

…Леви с силой втянул ледяной воздух, пытаясь заглушить раздражение. Бесило буквально все: этот прием, эти напыщенные морды с их наигранными улыбками и словами лести. Быть здесь было невыносимо. Особенно, когда Закклай, расправив плечи, толкал речь о павших героях. Он не забыл упомянуть и Эрвина, чья светлая жертва вернула Парадизу контроль над стеной Мария. Они видели лишь результат. Им подавай громкие слова, да только сотни тел так и останутся безымянными костями под этой мерзлой землей. Щепки. — Лес рубят — щепки летят. — так сказал кто-то из этих же упырей, когда они привезли обратно разорванные останки товарищей и труп Эрвина. Щепки… Для них они были всего лишь числом в рапорте, парой строчек. Но каждый петух в этом зале с удовольствием смакует чужую кровь, даже не замечая ее привкус у себя на губах. Леви не выдержал. Вышел на балкон, оставив за спиной туман из громких речей и смеха. Здесь, на морозе, хоть можно было дышать. Он жадно глотал воздух, чувствуя, как тот царапает горло, и впервые позволил себе запить горечь пряным виски. И все бы ничего, но его уединение нарушил нежный, знакомый до отвращения запах. Ландыши. Ебаные ландыши. Он уже и забыл, как они пахнут. После смерти матери возненавидел этот аромат всем нутром. И сейчас он снова забивался в ноздри, дурманил голову, напоминая о том, что он так отчаянно старался вытравить из памяти. Взрослый Леви презирал этот запах. Но четырехлетний мальчишка когда-то сидел под столом, сжимая в руках охапку таких же цветов, пока мать глупо улыбалась им. Улыбалась, блядь… Даже с синяком на лице и кровоподтеком под губой верила, что однажды все изменится. Да только теперь запах был иным. Ландыши несли с собой не весну, а тесную, прокуренную каморку, залитую потом и чужим семенем. Воздух там был вязким, вонял дешевым телом и грязной кожей. И в центре букет белоснежных цветов. Единственное чистое, что там осталось, как сраная насмешка над их жизнью. Он помнил, как его выворачивало, как прятал лицо в лепестках, вдыхая их до боли в груди, лишь бы не дышать тем. И сейчас желудок снова скрутило. Леви сжал зубы, проглотил подступившую тошноту. На мгновение все смешалось: холод улицы, гул голосов за спиной, мамино лицо и чужое тяжелое дыхание в комнате. За потоком воспоминаний он успел заметить, как в дверном проеме мелькнула знакомая фигура в ярко-алом платье, и сладкий аромат ударил в нос с новой силой. Аккерман… Идиотка выперлась на балкон едва ли не в чем мать родила. На улице февраль, мороз до костей пробирает, а она тут светит своими сиськами, грудь нараспашку. Нашла, чем внимание привлечь. Удивительно, что еще никто не затащил ее в койку. Трахнули бы разок, потом бы триста раз подумала, стоит ли так появляться на людях. Всему их, блядь, нужно учить… Леви тяжело вздохнул, уже собрался отчитать паршивку, но пригляделся — и притормозил. Девчонка вцепилась пальцами в ледяной парапет так, что костяшки побелели, и все смотрела в темноту. Явно о чем-то своем думала. Ну и что же на этот раз? Эрен? Конечно, о ком еще. “Задницу ему не успела подтереть?” — хмыкнул Леви, лениво потянув виски. И странная же семейка… Она его братом зовет, а смотрит преданным псом, будто тот единственная любовь всей ее жизни. Рукой махни и хвостом завиляет. И что она так вцепилась в этого молокососа? Красивая же девка, хоть и бета. Могла бы выбрать кого получше. Того же Жана, например. Тот уже слюной исходится каждый раз, как только на нее взглянет. Да, щенок вырос, стал альфой, но и такие случаи бывали. Ее каста уж точно не стала бы для них проблемой. Леви снова глотнул виски, чувствуя, как обжигает горло. И хер ли он вообще об этом думает? У него и своих проблем хватает. Не его белоснежным рукавом чужие зеленые сопли вытирать. Он уже собирался уйти обратно в зал, снова окунуться в этот вонючий улей из дешевой лести и пафоса, но что-то остановило. Может, то, как крепко она вцепилась в камень. Может, этот ее упрямый профиль в свете факелов. Или просто… хрен его знает. Он остался. Обменялся с подчиненной парой любезностей, чтобы прощупать почву и, разумеется, причина оказалась в Эрене. Как же иначе? Малец теперь трахает королеву, и, конечно, про сестру даже не думает. Леви скривился. Хорошо еще, что они не родные. Иначе его бы сегодня точно вывернуло прямо на этот балкон. А за королеву… да, кости придется пересчитать. Эрен, видимо, решил добавить всем проблем. Забыл уже, как несколько раз чуть башки не лишился? Леви напомнит. Выбитые зубы — отличное средство держать в памяти последствия собственных идиотских решений. Но сегодня Аккерман была какой-то не такой, уж слишком молчаливая. Виски наконец развязал ей язык, и из ее уст полился все тот же поток. Леви слушал молча, попивая свое, и наблюдал. Красивая, черт возьми. Раньше он внимания не обращал, малолетки не в его вкусе. Особенно такие угрюмые и языкатые, как эта. Он уважал ее за силу, за готовность рвануть в самое пекло ради товарищей. Но мозгов… ну, не доставало. Вспыльчивая, упрямая, и в то же пекло суется тогда, когда не надо. Хотя со временем и она изменилась, стала более спокойной, но клинок у своей шеи Леви помнил до сих пор. Помнил, и все еще считал его доказательством ее безрассудства. Но сейчас… что-то было не так. Сраный запах ландышей, от которого мутило, становился все навязчивее. Откуда? Она же бета, так почему он чует? Ответ не заставил себя ждать. Треск стакана. Капли крови на снегу и испуганные глаза Аккерман напротив. Чистота ударила в нос вместе с железом, и у Леви на секунду потемнело в глазах. Он даже не понял, как успел — рывок, и вот девчонка уже за колонной. Ее кровь, солоноватая и жгучая, обожгла губы, и все переменилось. Вместо приторной вони ландышей он уловил нечто другое. Только ее. Аромат женщины, владеющей искусством любви столь же безупречно, как искусством убивать. А убивала она с тем же благоговением, с каким фанатики склоняют колени в молитве перед стенами. Ландыши… Невинный цветок, белоснежные лепестки. Манят сорвать, вдохнуть аромат весны, заполнить им легкие. На коже он звучит как свежий утренний лес, как дыхание перед бурей. Но мало кто знает, что ландыши — яд. Смертельная отрава. Так пахла девочка, которая еще не убивала. Теперь так пахнет женщина, что унесла жизни многих. И сейчас этот яд медленно, но верно, просачивался в его кожу, проникал глубже, заполнял сознание. И единственное, чего хотелось, — взять ее. Сделать своей. Утонуть в этом яде, захлебнуться, позволить ему выжечь все внутри до конца. Леви накрыл ее губы, и в затылок ударила молния. Сожгла до пепла. Язык скользнул внутрь, нашел ее, мазнул широко, жадно. Руки уже слепо шарили по ее телу, повторяя изгибы, сминая кожу. Инстинкт, годами подавляемый блокаторами, прорвал шлюзы и вырвался наружу. Пах свело, стянуло до боли, он даже думать не мог. Тело горело. Казалось, и снег под ногами вот-вот начнет плавиться. В голове было только одно: трахнуть ее прямо здесь, на этом чертовом балконе. Микаса сначала дернулась, попыталась вырваться, но он держал ее руки крепко, сопротивление было бесполезным. А потом она застонала… и начала целовать в ответ. Ее губы раскрылись навстречу, и в этот миг у Леви окончательно сорвало крышу. Он зарычал, руки нырнули под подол алого платья, скользнули выше, пока не нащупали влажное пятно на тонкой ткани белья. Довольно выдохнул, прижимаясь ближе. И вдруг она прошептала: — Пожалуйста… не надо… Голос принадлежал не ей — его матери. То же надломленное “не надо”, тот же хриплый всхлип. И Леви вдруг вспомнил ее тело, скрюченное на грязной постели, и мужскую ладонь, со всего размаху бьющую ее по лицу. Потом снова и снова. Удары тяжелые и глухие, пока она задыхалась, прижимая руки к груди. Она всегда так просила… сквозь кровь и стоны. И маленький Леви тогда ринулся к ней, вцепился в чужую руку, пытался оттащить, остановить. Но сапог в живот выбил воздух из легких, и его швырнуло в угол. Он свернулся клубком на полу, глотая пыль и слезы, а мать стонала дальше, задыхаясь под тяжестью чужого тела. На холодном балконе запах ландышей, ее кровь на губах и собственное желание слились в один сплошной кошмар. Он замер, отпустил девчонку. Та тут же отстранилась, но он зачем-то шепнул ей: — Зайди ко мне после приема. К счастью, Аккерман рванула так, что только пятки блестели. Леви тяжело выдохнул, набрал пригоршню снега и растер по лицу. Морозный холод жег кожу, но жар внутри потушить не смог. Как, блядь, это могло произойти? Как она могла оказаться омегой и ни черта не делать? Даже не старалась скрыть свое нутро. Что, хотела, чтобы весь штаб ее по углам имел? Или надеялась, что теперь под Йегера лечь сможет? Может, уже и легла, да только койка королевы теплее оказалась. Леви сжал зубы. Даже так — все это выглядело нереальным, ведь он сам принимал блокаторы. После смерти Петры не хотелось больше связывать себя подобным. Хватит, натрахался вдоволь. Больше не нужен никто. Надо бы найти ее, объясниться. Черт, может, даже прощения попросить. Видел ведь, как она дрожала, как осиновый лист. Испугал, едва не сорвался. Но, к его удивлению, Аккерман так и не пришла. Смелее оказалась, чем он думал. И тогда инстинкт завыл по новой, требуя охоты, требуя найти свою жертву. Нутро хищника жило в нем с самого детства, и Леви ничего не мог с этим поделать, за что себя и ненавидел. Презирал альф за их жестокость. Презирал омег за их слабость. А теперь природа, как будто смеясь, приготовила ему очередную изысканную ловушку. Он нашел ее ночью, в каморке. Спряталась там, свернувшись клубком среди старого тряпья, как угловая крыса. Леви постоял, посмотрел сверху вниз, и решил, что, может, это и к лучшему. Закрыл дверь, и ушел к себе. Завтра. Завтра они спокойно поговорят, и дело с концом. Как же он ошибался… Наутро девчонка будто сквозь землю провалилась. Легкий аромат ландышей еще держался в памяти, но самой ее нигде не было. И если утром Леви, вопреки своей натуре, решил ее поискать, то к обеду уже закипал. Зашел к Ханджи, сказал, что уедет сегодня и точка. Пошло все к ебеням. А по пути еще заглянет к аптекарю, и выбьет из него все дерьмо за дорогущие блокаторы, которые нихера не работают. Он шагал по коридору, злой как черт, и вдруг в нос ударил знакомый шлейф. И вел он все туда же — к кладовке. — Трусливая курица. — пробурчал Леви себе под нос и встал за углом, выжидая. Уж не так он себе этот разговор представлял. Сам не понял, как оказался рядом. Дверь хлопнула, и вот уже Аккерман прижата к стене его рукой. Пальцы сжали ее горло, чувствуя рваный, испуганный пульс. Она задыхалась, но взгляд не отвела. Смотрела прямо, с вызовом. Чертовка. Леви думал, что отпустило за ночь, но стоило вспомнить вкус ее губ — и все нахлынуло снова. Инстинкт взял свое: пах свело, руки дрожали, каждая клетка требовала одного. Аккерман еще и умудрилась огрызнуться, что-то там пробормотала про честь омег. Сказочница, мать ее. Затащить бы ее обратно в эту кладовку, вдавить в пол и показать, как на самом деле языком работать надо. На пол упала сумка с травами и мылом. Блокаторы притащила? Поздно думать, когда зверь уже проснулся. Но тут она сказала то, чего Леви никак не ожидал: — Я не хотела этого! Вчера только узнала, что я омега! И уж простите, капитан, но я не виновата, что в тот момент рядом оказались именно вы! Леви застыл. Смотрел в ее глаза, темно-серые, как он теперь заметил, и понял — девчонка действительно не виновата. Запоздал цветочек, распустился поздно. И кто же виноват, что именно на его грядке? И сейчас, перечитывая в третий раз документы, лежащие на столе, Леви понял, что поступил правильно, когда уехал. В штабе было тихо, привычно комфортно. Ни этих пижонов, ни лживых взглядов, ни пьянящего аромата ландышей. Здесь можно было спокойно пить чай, заниматься работой, и пересчитывать нашивки погибших в ящике стола. С некоторыми он даже общался. Чаще всего — с нашивкой Эрвина. Тупость, конечно. Но иногда становилось легче, будто тот все еще рядом, слышит все, смотрит своим всезнающим взглядом. Леви пережил уже столько потерь, что думал, и с этой справится. Пусть вина грызла, но он успешно затыкал ее мыслями, что Эрвин нашел покой. Если там, на этих чертовых небесах, вообще есть хоть что-то подобное. И на Аккерман теперь тоже спокойно смотрел. Две недели прошло с момента ее возвращения, а он даже не вспоминал вкус ее губ. Не представлял, как разложит ее прямо на этом столе и оттрахает до хрипа. Не думал, как громко она будет стонать, когда ей будет хорошо. Не видел ее в голове — узкой, горячей, дрожащей под ним. Конечно, ни разу. Стало легче. Нет. Сколько бы он ни повторял себе это, чертовка не выходила из головы. Въелась в память, как заноза в задницу. Он уже кучу всего перепробовал: пил отвары, травами обложился, сидел, как последний идиот, с ваткой в носу, смоченной маслом перечной мяты. Даже окна перестал закрывать. Холодно, конечно, пиздец, но так хотя бы дышать можно. “Да почему, блядь, они не работают?” — пах распирало, яйца налились так, что казалось, скоро лопнут. И сколько бы он себя не гонял, легче не становилось. Только злее делался. А от мысли, что надрачивает на Аккерман, еще и тошно было. Унизительно. Ему уже за тридцать, а мучается, как подросток, от спермотоксикоза. С хрена ли его так торкнуло? Обычная девка, обычная омега. Он даже во время течки Петру мог выгнать, если было не до этого. А с этой что не так? Леви сжал виски, чувствуя, как в голове гулко отдается собственное дыхание. Чем сильнее он пытался отогнать мысли, тем ярче перед глазами вставал ее силуэт в алом платье, дрожащие руки, вкус крови и запах ландышей. Именно за этим занятием его и застала Ханджи. Влетела в кабинет без стука, как всегда, и едва не захлебнулась смехом. — Это еще что? Насморк замучал? — почти согнулась пополам, хватаясь за живот. Леви приподнял глаза от бумаг. Картина и правда была жалкая: две ватки в носу, дыхание через рот, взгляд загнанного в клетку зверя. Но ему было совершенно не до смеха. — Заглохни, очкастая. И закрой дверь с той стороны. Ханджи снова прыснула, утирая слезы. В таком виде Леви скорее был похож на злого хомячка, чем на смертельную угрозу. Недолго думая, она отодвинула кресло и села напротив, закинув ногу на ногу. — Так что случилось? — А непонятно? — Не особо, просвети. — Насморк лечу. Тонкая бровь удивленно взметнулась вверх. — Вот как. Может, это из-за открытых окон? У тебя тут такой дубак, помереть можно. — Люблю свежий воздух. — огрызнулся Леви. — С каких это пор? — невинно улыбнулась она. Он недовольно фыркнул, таки выдернул ватки и бросил их в мусорное ведро под столом, возвращая себе хоть тень привычного сурового вида. — Чего тебе надо, Ханджи? — Да так, — качнула ботинком та, с любопытством глядя прямо на него, — хотела узнать, как ты. — Узнала? Выметайся. — О-о-о, а давно ты перечной мятой увлекся? "Да твою мать", — Леви едва не стукнул кулаком по столу. — Давно. — коротко рявкнул он. — Хмм, — прищурилась она уцелевшим глазом, — не связано ли это с тем, что Микаса Аккерман вдруг оказалась омегой? От нее, между прочим, похожий запах исходит. Тоже мятой мажется. Леви поднял глаза. — Как ты узнала? — А ты? — Ханджи широко улыбнулась. Он фыркнул. Подловила, ведьма. — На приеме. — Ничего себе! — глаза ее засияли. — Так она пробудилась рядом с тобой? — Не рядом со мной. — процедил Леви сквозь зубы. — Просто пробудилась. Это была случайность. Ханджи вытянула ноги под стол, развалилась в кресле, покачав ботинком. Очки съехали на самый кончик носа, и она глядела поверх них, с тем самым видом, от которого Леви хотелось свернуть ей шею. — Хм, случайность, значит. — протянула она, подперев щеку рукой. — Прямо как то, что ты сидишь тут с ватками в носу, как подросток, которого в первый раз накрыло? Леви медленно выдохнул, пытаясь не взорваться. Его взгляд уже должен был прожечь дыру в черепе этой полоумной, но очкастую, видимо, все абсолютно устраивало. — Заглохни. Но Ханджи только весело фыркнула и нагнулась к нему через стол, чуть ли не нос к носу: — Так значит, она пробудилась рядом с тобой. И это ты первый уловил ее запах. Верно? Леви отодвинулся, раздраженно щелкнув языком. — Я сказал: случайность. — Конечно, конечно. — она кивнула слишком быстро и слишком охотно. Стало ясно — не верит ни на грамм. — Скажи, Леви… а случайность ли то, что ты после этого сидишь тут с лицом, будто тебя за яйца к батарее привязали? Он едва не захлебнулся чаем, закашлялся, вытирая уголки губ платком. — Блядь, Ханджи. Она только улыбнулась в полный рот, довольная попаданием в цель. — Ну а что, разве не так? Я ведь знаю тебя, ты же всегда блокаторы жрал горстями. И ни одна омега за все эти годы тебя не выбила из колеи. Даже… — она осеклась, на мгновение посерьезнев, — даже Петра. Леви нахмурился, пальцы сжали край стола так, что дерево жалобно скрипнуло. — Не смей ее вплетать сюда. На пару секунд в воздухе повисла тяжелая тишина. Но Ханджи… это Ханджи. Она тихонько вздохнула и снова откинулась в кресле. — Ладно, ладно. Но скажи честно: ты ведь и сам понимаешь, что в этот раз что-то не так? Леви хмыкнул, отвел взгляд, потянулся к стопке документов и с нарочитым спокойствием перелистнул пару листов. — Ханджи. — Что? — Уйди, пока я тебя не вышвырнул отсюда сам. Ханджи хохотнула, поправляя очки: — Ну, если ты не хочешь, чтобы я тебе помогла… — А ты можешь? — тут же поинтересовался Леви. Да, пусть очкастая и была бетой, но во всей этой срани отлично разбиралась. — Конечно. — оживилась она. — У меня есть отличное решение этой проблемы. — И какое? — Переспи с ней, Леви. — Совсем поехала? Она же малолетка. — Вообще-то, ей уже восемнадцать. — невинно протянула Ханджи. Да ладно? Леви призадумался. И давно ли ей восемнадцать? Да даже если и так — он не собирается трахать Аккерман. Особенно в своем кабинете. Особенно на этом столе, да так, чтобы она… Блядство. — А других способов нет? — Ну… — Ханджи скользнула взглядом по кабинету, где на полке громоздились новые настойки. — Если ты и правда все это принимаешь, и оно не помогает, то у меня для тебя плохие новости, Леви. Он зло щелкнул языком. — И какие же? Что может быть хуже? Ханджи театрально сцепила пальцы, и приготовилась читать лекцию. — По всей совокупности факторов, учитывая вашу, возможно, общую родословную, сверхспособности и твою реакцию, я абсолютно точно могу сказать, что несмотря на явные признаки… — Блядь, Ханджи, ты можешь перейти к делу? — он резко рявкнул, перебивая ее витиеватую речь. Она торжественно улыбнулась. — Микаса Аккерман — твоя истинная. Ну вот. Теперь-то он и узнал, что может быть хуже. — Бред какой. Невозможно. Это сопливые сказки из любовных романов. Нет никаких истинных. — А вот и неправда! — оживилась Ханджи, и тут же подалась вперед, сияя глазами. — Вспомни хотя бы Майка и Нанабу! У них же буквально ментальная связь была! — Да бред это все. Они это придумали специально, чтобы тебя позабавить. — Нет! — Ханджи вскинула руки, чуть не уронив очки. — Вспомни, как Майка наизнанку выворачивало после метки! А когда он уехал? Нанаба едва не сгорела, буквально! — А я что, по-твоему, должен теперь поверить в эту херь? — рявкнул Леви, откидываясь на спинку кресла. — Ты можешь не верить, — спокойно сказала Ханджи, возвращаясь на место, — только это ничего не изменит. Он молчал, уставившись в отчеты, но взгляд не фокусировался. — Леви, ты ведь всегда все понимаешь быстрее других. Ты и сейчас знаешь… Просто не хочешь признать. — Заглохни. — коротко бросил он, отбросив бумаги в сторону. — Не заглохну. — мягко ответила Ханджи и положила локти на стол. — Я тебя вижу насквозь. Ты же никогда не реагировал вот так. Ни на одну, даже на Петру. Ты мог гнать их всех к черту, и тебе было плевать. А сейчас? — она указала пальцем на его кружку, где остывал чай. — Ты даже чай нормально выпить не можешь, потому что руки трясутся. Леви сощурился, вцепившись в подлокотники кресла. — Сука… — Ты думаешь, я не вижу? — Ханджи улыбнулась почти с жалостью. — У тебя под глазами синяки, ты не спишь, мажешься этой дрянью, а все равно сидишь тут с ватками в носу, как придурок. Все потому, что это она. Твоя истинная. — Бред. — процедил он сквозь зубы. — Это все бред. — Может, и бред. — пожала плечами Ханджи. — Только этот бред жрет тебя изнутри. И ты можешь отрицать сколько угодно, но от этого легче не станет. Он резко встал, кресло с грохотом отъехало назад. — Я сказал: заглохни. Ханджи тоже поднялась, но уже без привычной улыбки. — Знаешь, Леви, ты можешь обманывать кого угодно… Но себя не сможешь. — поправила очки, кивнула и направилась к двери, бросив напоследок: — Подумай об этом. Дверь хлопнула, оставив его наедине с тишиной. “Нет никаких истинных. Это все просто бред, старые байки”. — Леви стоял, стиснув зубы так, что скулы сводило. Он знал, что Ханджи права. Черт бы ее побрал, он знал. Майка и правда попаяло после метки, не мог отойти от Нанабы ни на шаг. И срались они часто, да только без слов… Леви видел, как они метали взгляды друг в друга, точно мысли читали. Казалось, стоит одному открыть рот, другой уже знает, что будет сказано. “Но это же… невозможно”. — он всю жизнь прожил одиночкой, а тут какая-то “истинная” нарисовалась. Да еще соплячка, у которой молоко на губах не обсохло. Но и тут Ханджи снова права: не действовал на него так никто и никогда. Да, с Петрой все было иначе, само собой как-то сложилось. Она, пусть и была моложе лет на десять, но хотя бы слушала его. Спокойная, тихая, покладистая. С ней не нужно было тратить силы на перепалки, и приказы исполняла безупречно. Что на поле боя, что в постели. Секс с ней был отдушиной, способом снять напряжение после очередного дерьмового дня. Она принимала его молча, без лишних слов и без глупых вопросов. Уютная тишина, которая ничему не мешала. Но и не накрывала… Хотя Леви прекрасно видел в ее глазах ту же надежду, что когда-то в глазах матери. Надежду на метку, на глупое “навсегда”. Он никогда бы на это не пошел, позволить себе такую привязанность было непозволительной роскошью. Люди гибли, как мухи, и размазанное тело Петры стало тому очередным доказательством. Он до сих в деталях помнил потухший взгляд медовых радужек, тонкую струйку крови на подбородке, и губы, замершие в беззвучном крике. Леви передернуло. Виски свело привычной болью, и он тяжело выдохнул, уткнувшись лбом в оконную раму. Он пытался стереть тот день из памяти, но взгляд все равно упал на ящик с нашивками, где одной не доставало… А ведь он даже похоронить ее не смог. Даже этого. И вот судьба решила наградить его новой попыткой? Вторым шансом? Нет. Это не шанс, а издевка, потому что Аккерман — не Петра. Ни спокойствия, ни послушания. Упрямая, язвительная, еще и с недобратом в комплекте. Поначалу единственное желание, которое он испытывал по отношению к ней, было затянуть покрепче красную тряпку, которую она все время таскала на шее. А теперь? Теперь внутри гудело только желание трахнуть ее до потери пульса. Такого безумного влечения Леви не чувствовал никогда, и это бесило больше всего. Прохладный озноб прошел по спине, словно лезвием полоснули вдоль позвоночника. Леви тут же перевел взгляд в окно. Ну конечно, блядь, снова она. Выперлась на тренировочное поле в одной форме, с клинками наперевес. Еще и после отбоя, мать ее. Наказать бы чертовку. Но картинка, что открывалась глазам, была… слишком приятной. Ее движения были идеальны. Отточенная техника, выверенные удары. Все это время он видел в ней только солдата. Машину для убийств, созданную для битвы, как и он сам. Но сейчас… сейчас перед ним была женщина. Прекрасная и опасная, словно самый смертоносный клинок, выкованный в крови и стали. Лезвие ее меча вспыхнуло в лунном свете, и Леви понял — он всегда имел слабость к холодному оружию. Впрочем, как и к ней. Черные волосы, гладкие, как шелк, распадались на пряди и вились вокруг лица, когда она развернулась для следующего удара. Мышцы под тканью формы перекатывались плавно, как у дикого зверя перед прыжком. А глаза… эти темно-серые глаза. Полные решимости, и вместе с тем глубины, в которой он мог бы утонуть, если позволил бы себе смотреть слишком долго. Черт возьми, он уже смотрит слишком долго! Леви провел пальцами по виску, стараясь унять напряжение. Это была глупость. Абсурд. Он знал, что не должен позволять себе такого. Она слишком молода, слишком упряма. Неопытная, хоть и сильная. А он — сломленный, потрепанный жизнью и с душой, замаранной так, что уже не отмоешь. Его глаза видели столько ужаса, что ей и в самых страшных снах не снилось. Но дьявол всегда кроется в деталях. Девчонка знала, что он наблюдает. Леви чувствовал это нутром, как и чувствовал свежесть ландышей. Слишком много и слишком мало одновременно. Хочется. Просто хочется… Проклятье. Он не должен был на нее смотреть. Но разве можно не смотреть на оружие, которое жаждешь взять в руки? Ощутить холод стали, провести пальцами по лезвию, испытать его на прочность? Словно читая его мысли, Аккерман стянула рубашку, осталась в одной майке. И Леви почувствовал, как пах снова свело тисками. Зараза. И не холодно ей? Тонкая ткань облепила тело, подчеркивая линии, которые он слишком долго пытался не замечать. Четкий изгиб талии, длинные ноги и упругие бедра. А налитая грудь… Колыхалась в такт дыханию, невольно притягивая взгляд. Леви провел языком по пересохшим губам, выругался себе под нос, и все же не смог заставить глаза оторваться. Оружие снова запело в ее руках, но он уже почти не слышал звона металла. В голове звучал другой звук. Не голос разума, требующий отвернуться, а голос желания. Опасный, как шепот лезвия у горла. Леви хотел знать, как бы она застонала, когда бы он вошел в нее, лишив равновесия, как она раз за разом лишала покоя его самого. Смог бы он сделать ее покладистой, как Петру? Чушь. Никогда. Она не была и не будет покладистой. Единственная, кто смотрел на него прямо, не пряча глаза в пол. Умение, которым владели немногие, а у нее это получалось слишком естественно. Она была похожа на клинок, выкованный в лучших традициях мастеров. Совершенная, острая, неподатливая. Готовая рассечь того, кто недостаточно силен, чтобы удержать ее в руках. Смог бы он справиться с такой силой? Подчинить ее? Или она разрежет его на части, не оставив ни единого шанса? Леви стиснул зубы, чувствуя, как хрустят челюсти. А ведь у нее еще даже течка не началась, а его уже кроет. Что потом будет? Момент уже близок. Ее тело меняется, феромоны прорываются наружу, и никакая мята их не заглушит, что бы она ни делала. Сможет ли он перетерпеть этот период? Хотелось бы верить. Поскорее бы она легла под своего братца, чтобы тот наконец поставил ей метку. Но картина Микасы, стонущей под Йегером, не просто обожгла, расплавила его к чертям. Херушки. Никто не имеет права прикасаться к ней. Никто. Она его, и он возьмет свое прямо сейчас.