Глава 4 Падение

Тьма сжалась в одну точку — там, где стояли его сапоги. Каменный пол царапал колени, руки за спиной связаны темным ремнем. Запястья под ним горели, как от раскаленного металла, стоило только дернуться. Грубая кожа резала, и чем больше она сопротивлялась, тем больнее было. — Ноги шире, Аккерман. — не дожидаясь реакции, Леви пнул носком сапога ее бедро. Микаса послушалась. Хотелось плюнуть в эти самые начищенные сапоги, глаза выдрать, но она послушалась. Резкий рывок за волосы откинул голову назад. Леви стоял над ней, смотрел сверху вниз. В сине-серых глазах напротив ни тени жалости, ни намека на пощаду. Только темное удовольствие и железный контроль. — Открой рот. Микаса сжала губы, упрямо вскинув подбородок. Пощечина обожгла щеку так, что в глазах заискрилось. — Я сказал — открой. Горячая плоть заполнила рот сразу, почти до боли глубоко. Микаса закашлялась, горло судорожно сжалось. Он не остановился. С каждым разом проникал все глубже и сильнее, пока слезы не потекли по щекам, а из уголков губ не скатилась струйка слюны. Его ладонь крепко держала затылок, не позволяя отстраниться. Другой рукой Леви перехватил ее подбородок, заставляя раскрыть глаза. — Смотри на меня, Микаса. Каждый толчок вызывал новый поток слез, влажные пятна растекались на рубашке, пачкали одежду. Она задыхалась, пока низ живота сводило мучительно-сладким желанием. Ненависть и возбуждение переплетались, сводили с ума. — Ненавижу… — простонала Микаса, на секунду вырвав передышку. — На твою любовь здесь никто не претендует. — пальцы сильнее вцепились в волосы, рывком задавая ритм. Кукла. Вот кем она чувствовала себя в его руках, а вместе с этим — пульсирующее наслаждение, которое невозможно было отрицать. Бедра невольно дрожали, между ног становилось горячо. Она ненавидела каждую секунду, но вместе с тем… хотела еще. — Посмотри на себя. — Леви отстранился лишь на миг, позволив вдохнуть воздух, а потом снова вошел глубоко, пока она не закашлялась. — Послушная омега. Ты создана, чтобы служить. Горло горело, но Микаса сама начала двигаться навстречу, ускоряя ритм. Веки дрогнули, губы судорожно сжались, и ее тело выдало то, что она так отчаянно пыталась спрятать. — Вот так… — застонал Леви, вжимая ее голову до упора. — Глотай. Горькая жидкость рванула в горло, заполнила рот. Микаса закашлялась, слезы хлынули новым потоком, но Леви не отпускал, пока не убедился, что она проглотила все. Но несколько белесых капель все равно стекли по подбородку, капая на грудь. — Что, снова кошмар? — сквозь вязкую тьму сна прорезался голос Саши. Микаса резко вдохнула, распахнув глаза, и несколько минут не могла понять, где находится. Сердце билось так сильно, что казалось, вот-вот пробьет грудную клетку. — Если бы. — едва не выругалась, завидев мокрое пятно на простыне. Снова придется стирать… Уже третий комплект за неделю. Тело предательски дрожало, каждая мышца пульсировала в такт сердцу. Она понимала, что это сон, но происходящее ощущалось слишком реально. Перед глазами все еще стояла картина Леви, тянущего за волосы. Его стальные глаза, рваный ритм… Он смотрел на нее, не скрывая удовольствия. Наслаждался тем, как низко она пала. Именно таким он всегда был в ее снах, которых за последнюю неделю стало слишком много. Микаса резко дернула одеяло на себя, словно бедная ткань была виновата в том, что насквозь пропиталась ее позором. — Ты как? — Саша снова подала голос, повернувшись на соседней койке. — Никак. — тут же огрызнулась она. В последнее время держать эмоции в узде становилось все тяжелее. Саша вздохнула и приподнялась, опершись на локоть. — Я же говорила, это все из-за блокаторов. Они бесполезны до первой течки, только усиливают реакцию. — в медовых глазах было столько сочувствия, что Микаса невольно сцепила зубы. — Дальше будет хуже… Тебе нужно смириться, просто принять, что ты… Она резко повернулась к ней, не дав закончить: — Предлагаешь мне пойти и переспать с Конни? Где-нибудь в кладовке, да? Вы же там с ним обычно трахаетесь? Саша тут же вспыхнула, залилась краской, но упрямо продолжила раздавать свои нелепые советы: — Это не самый плохой способ. — Да неужели? — улыбка вышла столь ядовитой, что любая змея бы позавидовала. — А ты их чередуешь? Конни еще не ревнует тебя к Жану? Или вы втроем сношаетесь? Слова ударили больно. Саша резко отвернулась, натянув одеяло до самого носа. — Да, иногда втроем. И это лучше, чем гореть от ломки, как ты. — Кто бы сомневался. — прошипела Микаса. Она больше не могла оставаться в этой душной комнате. Схватила мокрое белье, банные принадлежности и, не глядя на обиженную подругу, выскочила в коридор. Злость бурлила внутри, но еще сильнее жгучее желание, которое ни стиркой, ни холодной водой не смоешь. Благо в прачечной было пусто. Только погрызанные куски хозяйственного мыла, и мышь, притаившаяся в углу. Микаса наклонилась, сунула простыню под ледяную воду и, вместо того чтобы просто оставить ее откисать, уткнулась лицом в ткань. Резкий запах собственного тела ударил в нос, тягуче-сладкий, безошибочно выдающий ее состояние. Она застонала, отбросила белье в бадью, точно обжигаясь. Злость вернулась, и накрыла новой волной. Микаса схватила щетку, с силой принялась тереть ткань, не замечая, как счесывает собственные пальцы до крови. Брызги летели в стороны, вода окрашивала подол рубахи, но ей было все равно. Хотелось стереть, хоть кожу с рук содрать, лишь бы уничтожить это гребаное пятно. Но чем сильнее она вгрызалась в ткань, тем отчетливее понимала, что от этого уже не отмоется. Как бы она не старалась, но, мать его, Саша права! Блокаторы только раззадоривали зверя внутри, усиливали жажду. Да, пока они скрывали запах, позволяли ходить среди своих, не вызывая косых взглядов, но первая течка была уже на пороге. И сколько еще она продержится? День? Неделю? А потом что, бросится на первого встречного? Хотя, если честно, вряд ли этот первый окажется уж таким “встречным”. Аромат черного мускуса и терпкого кедра преследовал, обволакивал. Стоило лишь ему оказаться рядом, и легкие сами жадно наполнялись им до предела. И это Леви говорил ей про вонь? От его собственной не продохнуть. Хотя в последнее время капитан стал совсем нелюдим: часто пропускал утренние построения, а ужинать и вовсе стал в своем кабинете. Поговаривали, что у него куча работы, а еще… что он чертовски зол. Впрочем, и то и другое вполне могло оказаться правдой. Но как бы редки не стали их встречи, а грань между сном и явью все равно стерлась. Капитан с завидной частотой навещал ее по ночам, и теперь все труднее было отличить, где реальность, а где та пугающая тьма, в которой она стоит на коленях перед Леви, задыхаясь от унижения. Щетка с глухим стуком выпала из рук. Микаса тяжело осела на мокрый пол, прижимая колени к груди. Ногтем ковырнула свежую царапину на пальце, но боль была ничтожной, едва ощутимой. И точно не способной заглушить рой мыслей, жужжащий в голове. И что теперь делать? Как быть? Переспать с кем-то из друзей, как советовала Саша? Легко сказать. Она не товар на рынке, и искать себе временного самца, чтобы утолить голод, точно не станет. Еще чего, от одной мысли передергивало. Не могла она. Не хотела. Да теперь и не с кем, чего уж скрывать. Не было больше в ее окружении того, кому она могла бы позволить приблизиться. В тот день, когда капитан отпустил ее и покинул дворец, Микаса наконец вздохнула с облегчением. Даже ненадолго почти смирилась со своим новым нутром, ведь теперь шанс быть рядом с Эреном, оказаться в его руках целиком и полностью, уже не казался таким нереальным. Но надежда, как и положено в приличном обществе, умерла быстро. Сладкие мечты обернулись пеплом, стоило завидеть чертову метку на шее Хистории. Алая, свежая… Микаса даже не спросила кто осмелился на подобную дерзость — и так было ясно. Если бы во дворце тогда не поднялся переполох… Кто знает, может она своими руками свернула бы тонкую шейку. Тем же вечером их маленькая королева закрылась в своих покоях, придворные сплетни расползались во все стороны, а новый хозяин монаршего тела так и остался неизвестен. И только Микаса видела, каким азартом горели изумрудные глаза уже не ее мужчины. И все же, кроме Эрена в их штабе были и другие альфы. Не весь мир крутится вокруг оси его достоинства. Жан, кажется, все еще влюблен в нее. Вот же обрадуется, когда узнает, что она теперь омега. Подарок судьбы, не иначе. Саша сказала, что это лучше, чем гореть от ломки. Но ведь и сама Саша… даже не пыталась бороться. Сдалась после первой же течки, даже не попыталась вернуться к блокаторам. Просто нырнула в это липкое омежье нутро, позволив ему вести. И теперь говорит о своей слабости с улыбкой, без малейшего стыда. Для нее это стало нормой. А может, удовольствие и вправду настолько сладкое, что отказаться невозможно? “Все равно это грязь” — от одной мысли, что она может оказаться такой же, к горлу подкатил кислый ком. Грязь. И точка.

***

Микаса брела по пустому коридору женских казарм. До построения оставался почти час: сорок шесть минут, если быть точнее. Или целая вечность, которую она потратила на мысли о том, как снова натянуть на себя маску спокойствия. Впереди предстоял еще один чертовски трудный день, от которого хотелось выть. Надо бы перед Сашей извиниться. Пусть ее идиотские советы раздражали, но и собственные слова были откровенным ударом ниже пояса. Она не заслужила такой грубости. Уж точно не она. Микаса толкнула дверь и с удивлением заметила, что та все еще лежит в постели. Обычно к этому времени Саша уже носилась по казарме, без умолку болтая. Сейчас же лежала, свернувшись калачиком, утонув с головой в одеяле. И вид такой, будто ее каменной плитой придавило. — Прости меня. Я… вела себя, как сука. — присела Микаса на краешек постели и несмело коснулась плеча подруги. — Ничего. — шмыгнула Саша, изображая привычную беспечность. — Я знаю, как выгляжу в твоих глазах. Сплю с ними, но ничего не могу с этим поделать. Слишком… хорошо. Как наркотик. Невозможно отказаться. Микаса невольно дернула уголком губ, и яд, как всегда, закапал с языка прежде, чем она успела его остановить. — Ты и не пыталась. — Пыталась. — шепнула Саша. — Ты просто пока не понимаешь, каково это. Во время течки тело горит… В тебя будто засыпают раскаленные угли. С каждой минутой становится хуже. Я думала, что сойду с ума, когда уловила запах Конни. И легче не стало, пока не… пока не переспала с ним. Микаса нахмурилась, упрямо сцепив пальцы на коленях. — Разве это имеет значение? — Ты даже не представляешь насколько! — тут же повернулась к ней Саша. — Пока не испытаешь близость с первым альфой — легче не станет. Микаса замолчала. Бред. Абсурд. Не может же быть все настолько плохо, верно? Но стоило вспомнить недавние сны, как между ног снова стало липко. — Кого ты учуяла первым, когда пробудилась? Вот он, тот самый вопрос, ответ на который пугал Микасу до чертиков. Холод прокатился по позвоночнику и застрял комом в горле. — Капитана. — Капитана?! — вскрикнула Саша, подорвавшись с постели. Одеяло тут же сигануло на пол. — Да не ори ты! — цыкнула Микаса, прислушиваясь к гулу в коридоре. Не хватало еще, чтобы новобранцы услышали. У тех язык, как помело, дай только повод посплетничать. — Ты хоть понимаешь, что это значит?!... — зашептала Саша, едва сдерживая эмоции. — Ничего это не значит. — отрезала Микаса и встала. Надо бы поскорее занять руки делом, чтобы скрыть дрожь. Уселась за столик у стены, достала щетку и принялась приводить волосы в порядок. Спутанные пряди ниспадали ниже лопаток, лезли в глаза и ужасно раздражали. Сегодня же подстрижет. Покончив с волосами, надела свежую форму, а после на автомате провела привычный ритуал: толстый слой масла на ключицы, за уши, запястья и сгибы локтей. Перечная мята неприятно щипала кожу, зато отлично дисциплинировала мысли. Шарф лег на шею привычным грузом. Алая ткань вытерлась, истрепалась со временем, но все также пахла домом, который она уперто называла именем одного мальчишки с зелеными глазами. А еще она пахла властным, смолистым ароматом, прекрасно скрывающим ее собственный, ненавистно сладкий шлейф. Микаса уже собиралась выходить, когда вдруг замерла в ступоре, глядя на сложившуюся пополам от хохота Сашу. — Ты… ты чего? — Да ничего. — прыснула та еще сильнее. — Теперь понятно почему капитан из кабинета не выходит… Ну и накрыло же его! — Накрыло? — не понимая, переспросила Микаса. — А ты думала, одна по ночам сходишь с ума от возбуждения? — Саша подмигнула, явно наслаждаясь ее растерянностью. — Как ты? — тут же огрызнулась она. — Да впрочем неважно. С чего ты взяла, что капитана… кроет? — А разве нет? — тонкая бровь взметнулась вверх. — Сама подумай! Он же уехал сразу после приема, а теперь еще и не выходит почти! Ох, Микаса, я бы на твоем месте не оставалась с ним наедине ни в коем случае. Хотя… — Что “хотя”, Саша?! — Это ведь его ты видишь в своих снах, да? Сердце ухнуло в пятки. Значит, ее стоны ночью были слышны. — Нет. — Врешь. — Не вру. — А “ненавижу” ты кому шепчешь? Эрену? Дьявол. В следующий раз себе шарфом рот перевяжет… Какая-никакая, а польза. — Да. — призналась Микаса, покрываясь предательским румянцем. — Я вижу его. — Тогда выход только один… — тихо прошептала Саша, в миг растеряв всю прежнюю браваду. Только один. Вот тебе еще одна свежая инструкция, Аккерман. Что делать и как тебе жить дальше. Признала — капитулируй. Дальше будет легче. Удобная ложь, под которой так приятно хрустят чужие ожидания. Расставь ноги, дыши на счет четыре, и позволь телу решить за тебя. Нет. Нутро обдало жаром, будто туда действительно насыпали раскаленных углей. Собственная кожа вдруг стала тесной. Легкие пытались втянуть воздух, но наталкивались только на тупой, липкий страх. Стоит шагнуть, и назад дороги не будет. Один раз поддаться — и это станет аксиомой. Легче, — говоришь? Легче — это когда наконец можно будет смотреть в зеркало без желания разбить собственное отражение. Выход один… Хорошо. Вот тебе целый список выходов: исполосовать тренировочное поле громовыми копьями; заглушить мозг усталостью до черных мушек перед глазами; выпросить у Ханджи что-нибудь, что вырубает даже лошадей. В конце концов добровольно вызваться в самый дальний дозор, где пахнет снегом и смертью, а не кедром и чертовым мускусом! Каждый из этих вариантов глупый, опасный — но выход есть. Саша смотрела на нее, как на человека, который стоит у края крыши и делает вид, что любуется видом. Микаса понимала, что в ее словах не было злого умысла, не было насмешки. Просто мир удобен, когда тебя можно спрогнозировать. Просто легче, когда ты идешь ко дну добровольно, а не пытаешься всплыть из последних сил. Выход один. Да почему же всегда один? Почему ни у кого не хватает фантазии предположить, что можно иначе? Что можно хотя бы попытаться иначе? Пусть и мучительно, и глупо, и с тем самым идиотским упорством, за которое ее ненавидят и любят. Она не пес, и на ее шее нет поводка. Она — та, кто умеет выбирать боль, когда “легче” стоит слишком дорого. Низ живота стянуло, сладко и гадко одновременно. Тело комментировало монолог по-своему. Ничего, потерпит. Когда-нибудь само заглохнет… или она заставит. — Ни за что. — вдруг вырвались мысли вслух, и Микаса сама удивилась, насколько спокойно это прозвучало. На секунду захотелось вернуться под одеяло, укутаться с головой, спрятаться в раковину, как Саша. Просто… Секунда закончилась. — Ни за что. — повторила Микаса уже себе, развернулась и пошла к двери. Поскорее бы на плац, нырнуть в холодный воздух, где можно перевести дыхание и разложить мысли по полочкам. А вечером в оружейку. Будет тренироваться, пока замертво не ляжет в постель. Выход может быть и один, но путей к нему — масса. И не обязательно прыгать в пропасть с разбега. Можно подходить к краю и камешки туда бросать. Посмотрим, как полетят.

***

Как неудивительно, что погода сегодня выдалась отвратительно мерзкая. Как раз под стать настроению. Небо затянуло грозовыми тучами, первые капли уже срывались с неба, пока холодный ветер гнал их в лицо. Микаса стояла в строю, упрямо вцепившись взглядом в линию горизонта. На Эрена не смотрела. Впрочем, он на нее тоже уже давно не смотрит. Забавно, как быстро “мы” превратилось в два параллельных маршрута. Но разбираться с этим не хотелось, других проблем и так по горло. На одну-единственную секунду она позволила себе роскошь прикрыть глаза, и тут же фыркнула. Как всегда мир известил о его приближении раньше, чем послышался звук первых шагов. Запах влажной земли разрезала знакомая, тяжелая древесная нота. Не обязательно было открывать глаза, чтобы понять, что сегодня капитан решил почтить их своим присутствием. Следом за запахом Микаса ощутила и ауру, которая теперь, почему-то, давила в два раза сильнее. Новобранцы тут же расправили плечи, вытянулись в струну, некоторые даже дыхание задержали. Такой день он не мог пропустить: первый смотр, первые проверки, те самые мгновения, когда слабых выбрасывают за ворота. Конечно, он здесь. “И что, кроет его?” — вдруг вспомнились слова Саши. Глупость. По нему не скажешь. Такой же холодный, ни малейшего движения лицевых мышц. Мраморные статуи в Митрасе и то выглядят более человечными, чем он. Если здесь кого-то и “кроет”, то точно не капитана... Это ее сердце предательски стучит в ребрах, а тело то и дело ловит чужой запах, как закодированное. Как и десяток дур за ее спиной, что уже воодушевленно шепчутся и прикусывают губы. — Смир-но! — голос дежурного сержанта хлестнул по рядам. Леви медленно прошелся вдоль строя, взглядом отмечая мелочи, за которые позже отчитает нерадивых сопляков, а затем занял свое место рядом с Ханджи. Микаса старалась не смотреть на него, но на секунду их взгляды все же встретились, и сине-серые глаза прожгли насквозь. Леви смотрел в упор, не моргая. Так смотрят не командиры на подчиненных, а хищники на добычу. На миг в безупречном равнодушии промелькнуло то самое темное, от которого сон и явь менялись местами. Тот самый отблеск удовольствия, которое она знала по своим ночным кошмарам и которому отчаянно отказывалась верить днем. “Черт…” — от одного этого взгляда между ног снова стало влажно. Но вместо того, чтобы отвернуться, Микаса лишь выше задрала подбородок, принимая вызов. Не будет она глаза отводить, как глупые курицы у нее за спиной. Пусть смотрит. И на его непомерное эго найдется ее каблук. Если понадобится, наступит прямо сейчас. Ханджи упорно делала вид, что что-то сверяет со списком в руках, но один-единственный приподнятый уголок брови прекрасно выдал, что сей спектакль интересовал ее гораздо больше, чем грядущая речь. Новобранцы рядом переглядывались, не понимая причину заминки. Для них капитан оставался тем же каменным истуканом, к которому страшно подойти ближе, чем на три шага. Но Микаса с наслаждением наблюдала за тем, как на этой безупречной физиономии трещит маска псевдоспокойствия. Леви смотрел не на очередных щенков в форме. Он смотрел только на нее. И от этого становилось тошно и жарко одновременно. Словно весь плац с его десятками глаз перестал существовать, и осталась только эта тонкая, мучительно натянутая нить между ними двоими. Первый камешек полетел в пропасть… А тем же вечером она сама успешно шагнула следом за ним.

***

Микаса брела по коридору, когда вдруг услышала ледяное, до боли знакомое: — Аккерман. Она едва смогла подавить в себе желание закатить глаза. Конечно, ее выходка не осталась незамеченной. “Ну что, довольна?” — язвительно поинтересовался собственный голос. Она ведь сама выбрала место для тренировки прямо напротив его окон. Хотела позлить? Подразнить? Иначе зачем, завидев силуэт капитана, так демонстративно стянула рубашку? Смешно. Считала, что усмирит ворох мыслей, а в итоге только разожгла их еще сильнее. Вместо облегчения пришел тупой гул в висках и бесцельные удары по мишеням. Будто это поможет вытравить из памяти прожигающий взгляд сине-серых глаз, преследовавший с самого утра. Теперь же получи и распишись. — Капитан. — выдохнула Микаса, гордо задрав голову. Сейчас разница в росте радовала как никогда. Можно смотреть на него сверху вниз, хотя бы иллюзию равенства сохранить. — Иди за мной. — отчеканил Леви, даже не удостоив ее взглядом. Холодный тон не оставил пространства для возражений. Микаса сцепила зубы, но послушно шагнула следом. И что же он придумает на сей раз? Заставит драить весь штаб? Отжиматься до потери пульса, пока мышцы не сведет судорогой? Сейчас ей было все равно. Лишь бы отвязаться от мыслей, лишь бы рухнуть потом лицом в подушку, отключиться, и впервые за долгое время заснуть без его лица за закрытыми веками. Только почему-то не покидало чувство, что сегодня ей так просто не отделаться… Они шли по коридору в гнетущей тишине. Каменные стены, словно нарочно, усиливали звук шагов, и каждый казался слишком громким. Леви шел позади, больше не сказал ни слова. Пара поворотов, и вот она у двери. Остановка в один удар сердца. Рука потянулась к ручке, тут же отзываясь дрожью в пальцах. — Входи. —  хриплый шепот раздался за спиной, лизнув кожу ниже затылка. Дверь открылась, и Микаса застыла на пороге, не в силах сдвинуться с места. Воздух едва проходил сквозь сжатую грудь, разгораясь внутри синим пламенем. Резкий толчок между лопаток отлично отрезвил от оцепенения. — Не беси меня, Аккерман. — раздраженно бросил Леви. Микаса неуверенно шагнула внутрь, спотыкаясь на каждом шагу. Комната встретила ее безучастно: плотные шторы поглощали любой лишний звук и взгляд, не оставляя свидетелей того, что должно здесь случиться. За приоткрытыми дверями спальни показалась большая кровать с белоснежными простынями и безупречно выровненными углами. Жертвенный алтарь, не иначе. В противоположном углу кресло, с таким же аккуратно сложенным полотенцем. И больше ничего. Только гулкие удары сердца в груди. Щелчок замка. Один поворот ключа, и весь мир резко сузился до этих четырех стен. Теперь ее жизнь — замок на двери и мужчина, не привыкший повторять дважды. Леви прошел мимо, даже не взглянув на нее. Микаса четко понимала, что в его глазах она уже не человек. Так, просто предмет интерьера, потерявший значимость после того, как занял положенное место. — Что ты делала на улице после отбоя? “Старалась не думать о вас, капитан” — хотелось сказать, но вместо этого вырвалось почти правдивое: — Тренировалась. — Врешь. — отрезал он мгновенно, подходя ближе. — С чего бы? — Ты хотела, чтобы я смотрел на тебя, не так ли? Весь запас спеси вдруг резко закончился. Хотела? Или сама не знала, чего добивалась? Стальные глаза прожигали, и отрицать было бессмысленно — он видел ее насквозь. Леви остановился почти вплотную. Запах кедра и мускуса обволакивал, сводил с ума, каждая клетка тела отзывалась, требуя большего. — Душ принимала? Микаса покачала головой. Шея внезапно показалась слишком тонкой. Легко сломать, ему-то точно труда не составит. Леви раздраженно вздохнул, играя челюстями. В нем явно боролись два зверя. Или один… просто особенно настойчивый. Он подошел к креслу, схватил полотенце и небрежно бросил. — Раздевайся. Сказал абсолютно буднично. Еще одно доказательство того, что капитан Леви идеален во всем. Даже в искусстве ломать чужую волю. — Нет. Микаса не сдвинулась с места, только пальцы сжались сильнее, побелев от напряжения. С каждой секундой промедления аура альфы накрывала тяжелой волной. Тело горело, плавилось от попытки оказать сопротивление. — Или я сделаю это за тебя. И тогда она с театральной медлительностью, последним жестом непокорности, на который еще была способна, потянула майку. Ткань с тихим шелестом упала на пол. Холод скользнул по оголенной коже, но еще острее она почувствовала его внутри. Горький, медленно заполняющий душу. С каждым слоем одежды исчезала та Микаса, что не позволяла никому ломать ее волю. Теперь осталось лишь тело, не способное лгать и прятаться. То, что нужно ему. Когда она осталась в нижнем белье, Леви даже не пошевелился. — Душ. — сказал он коротко, указывая подбородком. Микаса бросила на него гневный взгляд и пошла дальше, только потому, что знала: иначе он сделает это прямо здесь, на этом идеально отполированном полу. Душ, возможно, был ее единственной возможностью еще на минуту сохранить себя. Вырвать у судьбы маленькую отсрочку перед неизбежным. А может, это была просто еще одна издевка. Ее ведь и так ничто не спасет. “Выход только один…” — вспомнились слова Саши. Только один… Путей к нему масса, и все же исход уже давно был известен. И кого она пыталась обмануть? Сама себя убеждала в обратном, и сама же попала в свою ловушку. Почти тридцать минут. Именно столько длился ее ритуал очищения. Каждый мазок мыла по коже был отчаянной попыткой смыть с себя роль, навязанную судьбой. Омега. Слово жгло сознание раскаленным клеймом, въедаясь в мысли, расползаясь под кожей ядовитой сетью. Как же быстро рухнул ее мир, даже заметить не успела. Микаса до боли терла руки, раз за разом намыливала волосы, пока они не стали жесткими и непослушными. Пока тело не покрылось алыми разводами, похожими на ожоги. Она замерла под ледяной струей, закрыла глаза и надеялась, что холодная вода унесет с собой этот липкий зов, засевший глубоко в груди. Когда наконец вышла из душа, закутавшись в единственное жалкое полотенце, почувствовала себя обнаженной до самых костей. Все ее существо теперь было выставлено на всеобщее обозрение. Леви сидел в кресле, в расслабленной позе человека, который давно привык получать то, что хочет. Медленно осмотрел ее с ног до головы, едва заметно кривя уголок губ в саркастической усмешке. — Надеялась, что смоешь с себя запах? Могла бы прятаться там хоть до утра. Не поможет. Микаса не ответила. Только плотнее обернула полотенце вокруг тела, пытаясь скрыть дрожь. Он поднялся, молча прошел мимо, исчезая в ванной. Микаса хмыкнула, будто все происходящее просто часть привычного распорядка, столь же незыблемого, как его утренние тренировки или идеально застеленная постель. Леви вернулся быстро. Почти голый, с полотенцем на бедрах, и его тело, как и все в нем, было воплощением дисциплины и контроля. Только теперь эта сила больше никому не служила. Она брала то, что принадлежит ей по праву. — Ложись. Микаса не сдвинулась с места. Пальцы сжались на тонкой ткани так сильно, что суставы побелели. Противоборство двух сторон. Одна уже почти сдалась, другая же отчаянно кричала, пытаясь удержать остатки достоинства. Леви ее нерешительность только злила. — Не начинай. — резко бросил он. — Я стараюсь быть деликатным, Аккерман. Но если ты продолжишь испытывать мое терпение, будет хуже. Гораздо хуже, чем ты вообще способна представить. В следующую секунду его рука сорвала с нее полотенце, отбросив в сторону. — Я ведь предупреждал тебя. — сказал он, глядя прямо в глаза. — Должна была принимать блокаторы, если не хотела этого. И тут что-то в ней сломалось. Слишком больно, слишком несправедливо прозвучали эти слова. Гнев, отчаяние, чувство предательства — все смешалось и вырвалось наружу звонкой пощечиной. Голова Леви резко дернулась в сторону. В комнате повисла опасная тишина. — Я и принимала. — процедила Микаса сквозь зубы. — Но разве вас это остановит? Она замерла, тяжело дыша, и только теперь до нее дошло, что стоит совершенно голая перед ним. Уязвимая, загнанная в ловушку, из которой не было выхода. Пощечина, вопреки ожиданиям, не охладила Леви — сорвала последний слой самообладания. Для слабой омеги поднять руку на альфу немыслимая дерзость. Такие выкрутасы обычно заканчиваются выбитыми зубами и переломанными костями. Какой путь выберет капитан? Долго гадать не пришлось, ответ последовал молниеносно. Микаса даже не успела опомниться, когда он повалил ее на постель, вжимая лицом в подушку. — Знай свое место. — прошептал Леви, наматывая на кулак темные пряди. Микаса едва не вскрикнула, когда острая боль пронзила плечо. Леви завел ее руку за спину, лишая любой возможности пошевелиться. — И что теперь будешь делать? Взгляд тут же метнулся к прикроватной тумбе, зацепился за единственное оружие в пределах досягаемости. Графин с водой. Еще секунда, и можно было бы схватить, разбить о его голову, а осколком вспороть горло. Достаточно глубоко, и он истечет кровью еще до того, как успеет отреагировать. Отчаянная мысль вспыхнула быстро, а следом за ней и холодное осознание. Казнят ее мгновенно. Конечно казнят, и думать не надо. Но смерть страшила не так сильно, как перспектива поруганной чести. — Сломаю руки. — тут же предупредил Леви, проследив за ее взглядом. Неожиданное прикосновение горячих губ к шее заставило вернуться в реальность. Микаса попыталась вырваться, но Леви сильнее вдавил ее лицом в подушку, почти лишая возможности дышать. Краем глаза она уловила, как он потянулся за ремнем и сердце едва не остановилось. В ту же секунду гладкая кожа резко опустилась на ее бедро, поднялась выше и хлестнула по ягодице, вырвав из груди сбивчивый вздох. Боль пришла сразу, острая и сладкая, растекаясь ядом по венам. Второй удар оказался сильнее первого, и куда чувствительнее. Ягодицы обожгло. Микаса приглушенно всхлипнула, закусывая белоснежную ткань. Пара слезинок скользнули по щекам, в то время как внизу живота мучительно-приятно вспыхнуло. Она сама не заметила, как перестала сопротивляться, когда его ладонь накрыла ее лоно. — Нравится, значит. — довольно произнес Леви, ощущая липкий секрет на пальцах. Для альфы агрессия всегда была лишь инструментом. Хлестким напоминанием непокорной омеге, что пора сдаться. Страх подталкивает к бегству, но тот же страх лучший повод не бежать, если обещано вознаграждение. И уже не знаешь: сердце бьется от ужаса или от предвкушения, пока тело открывает двери настежь. Третий удар сорвал с губ предательский стон, принадлежавший не ей, а той жалкой омеге, от которой она бежала всю жизнь. До смешного глупо бороться за право быть сильной, только чтобы в итоге понять, что быть слабой и покорной — гораздо приятнее. Четвертый шлепок, сильнее и ближе к тому влажному, трепещущему бутону, который уже отзывался на эту жестокость внутренними сокращениями. Микаса громко застонала, всем сердцем ненавидя себя за эту безвольную реакцию. Пальцы судорожно сжали простыню, насквозь пропахшую беспомощностью и сладким предвкушением. Пятый шлепок оказался почти ласковым, и оттого особенно унизительным. Несдержанные звуки ее собственного удовольствия наполнили комнату, и смысла обманывать себя больше не было. Да и зачем? Аромат кедра заставлял судорожно глотать воздух, наполнять им легкие до отказа. Теперь каждое его прикосновение было не просто наказанием, а странной наградой за покорность. И это было прекрасно. Новый удар. Микаса сама выгнулась навстречу крепким рукам, стремясь еще больше принять этого унижения, ставшего необходимым. Внизу живота уже болезненно пульсировало, влажный секрет растекался по бедрам, и тогда с искусанных губ сорвалось подлое: — Еще. Те самые губы теперь дрожали от первого жадного поцелуя, когда пальцы Леви сжались на шее, точно замыкая цепь. Мгновение паники сменилось пьянящим осознанием, что теперь ее жизнь в его руках. И от этой мысли тело пронзила острая волна возбуждения, настолько мощная, что Микаса застонала ему в губы. Спина выгнулась дугой, когда его вторая рука грубо потянула ее за волосы, заставляя запрокинуть голову назад. Его губы снова накрыли ее, властно и требовательно, не оставляя пространства для сомнений. Микаса пыталась урвать воздух, но пальцы на шее позволяли ровно столько, сколько было нужно, чтобы попросту не задохнуться. Унизительно. Мать его, как же унизительно. Она сама желала этого контроля, позволяя его языку глубоко проникать внутрь. И просила еще, потому что без этого ее тело горит, сознание распадается на кусочки. “Что он со мной делает?” — мелькнула запоздавшая мысль. Руки ослабли, пальцы безвольно скользнули вниз по его торсу. А он лишь усилил нажим на шею, ясно давая понять, кто здесь на самом деле главный. — Ты течешь для меня, Микаса. — тихо прошептал Леви, скользя головкой вдоль влажных складок. — Расставь ноги шире. — Я… — ответ потерялся в новом поцелуе. Внизу живота снова вспыхнуло, и Микаса уже не могла отрицать очевидное — у нее началась течка. “Как же низко ты пала, Аккерман…” Этот мужчина пробуждал в ней всю ту темную, похотливую сущность, о существовании которой она даже не подозревала. Микаса послушно развела ноги в стороны, позволяя ему найти удобное положение. Застонала, и сама потянулась назад, желая еще больше боли, еще больше того, чего всегда боялась признать. — Послушная омега. — прошептал Леви, с явным наслаждением. — Кто бы мог подумать? Одним движением он заставил ее откинуться вперед, ставя на колени, и резко вошел. Боль пронзила нутро, растекаясь в жилах багряным пламенем. Микаса вцепились в простыню, ногтями оставляя глубокие борозды. Пальцы на шее сжались сильнее, и этот недостаток дыхания лишь обострил все остальное: скользящие по спине капли пота, дрожь в ногах, влажное, чувствительное лоно, принявшее его плоть в себя полностью. — Шире. — коротко приказал Леви. Спорить даже не пришло в голову. Ноги покорно разошлись. Грубые ладони оставляли ожоги, скользя вниз, раздвигая еще сильнее. Животное желание знать и видеть, как она раскрывается для него, как распускается, тихо и без стыда. — Хорошая девочка. Леви потянул за волосы, запрокинул голову назад, и его губы снова нашли ее, не давая ни вздохнуть, ни сказать ни слова. Его рваные движения заставляли плавиться, сливая боль и наслаждение в единый поток. — Ласкай себя. — приказал он, двигаясь быстрее. — Давай! Микаса подчинилась, скользнула пальцами вниз, провела по бугорку и тут же ощутила новую волну сладости, от которой голова шла кругом. Вот она — покорность. Вот оно — настоящее унижение. И как же сладко оно пахнет, если в тебе просыпается это темное, похотливое животное, которое ты так долго держала в клетке. — Скажи, что тебе нравится. — требовательно выдохнул Леви в затылок. — М‑мне… нравится… — Громче. — рыкнул он. — Громче, Микаса! — Нравится! — сорвалось с губ, и вместе с этим криком исчезли последние остатки гордости, которые она так долго берегла. Жар внизу живота становился невыносимым, и вскоре она ощутила, как он стал больше, заполнил пространство внутри до предела, сцепляя их вместе. Волна удовольствия накрыла мгновенно, сильнее, чем все предыдущие. А за ней пришел взрыв. Невыносимо сладкий, почти божественный. Ее лоно сжалось так резко, что Микаса вскрикнула, выгибаясь под ним дугой. Никогда прежде она не чувствовала ничего подобного. Она задыхалась от восторга, каждая клеточка тела пульсировала, кричала от дикого, невозможного счастья. Оргазмы накатывали один за другим, рвали дыхание, сводили с ума. Голова кружилась, сознание то и дело тонуло в темноте, упорно цепляясь за это сладкое безумие. Такого наслаждения ей никто не дарил. И, может быть, никогда уже не подарит. Леви наклонился ближе, вонзил зубы в ее шею. Острый укол боли прорезал туман похоти, и на краткий миг сознание вспыхнуло ясностью. “Только не метка. Не сейчас…” — она не готова. Это слишком рано. — Капитан… пожалуйста… — прошептала из последних сил, чувствуя, как дрожит его тело. Как он судорожно изливается в ней раз за разом. Леви тряхнуло. Он рывком притянул ее к себе, и они вместе рухнули на постель, утонув в складках одеяла. Обоих трясло от накатившей эйфории, тела все еще были намертво связаны, но Микаса не сопротивлялась. Просто прижалась к нему, ощущая, как последние пульсации удовольствия отдаются внизу живота. И только когда его челюсть разжалась, из груди вырвался вздох облегчения. Капитан сдержался. Не перешел черту. Пока. И это “пока” резануло по нервам острее ножа. Внезапная пустота подступила к ребрам, и от нее захотелось завернуться в одеяло, спрятаться. А еще лучше, провалиться бы сейчас под землю. Но вместо этого Микаса лишь уткнулась лбом ему в ключицу, прислушиваясь к биению чужого сердца. Страшно было осознавать, что все произошедшее было реальным, а не очередным ночным кошмаром. Леви не шевелился. Только большим пальцем, один раз, неожиданно осторожно, провел по слабому отпечатку зубов на шее, где еще жгло. Они лежали рядом, не произнося ни слова. Наконец их тела расцепились, усталость накрывала, но Микаса никак не могла оторвать взгляд от сине-серых глаз напротив. Хотела бы она знать, о чем сейчас думает капитан. Наслаждается ее падением? Своим превосходством? Или он просто трахнул очередную дуру, попавшуюся ему под руку. Звук настенных часов медленно отсчитывал минуты ее новой реальности. Найти бы хоть одну эмоцию, хоть один намек на раскаяние в этой чертовой маске спокойствия. Но кого она обманывает? Капитану, как и всегда, плевать на все и всех. Это она сегодня лишилась всего разом. Последних иллюзий, что сможет выбирать сама. Вкус поражения хрустел осколками стекла на языке. Горький ком подступил к горлу, вырвался наружу тихим всхлипом, и тогда Микаса сама прильнула к нему. Тело требовало продолжения, ему всего было мало. Мало его дыхания, его руки на ее талии, его губ, что сейчас также жадно отвечали на ее поцелуи. Спустя несколько минут комната вновь наполнилась неприличными звуками сплетения двух тел. Капитан Леви и вправду был идеален во всем. Особенно — в искусстве ломать чужую волю.