Юным, чистым
Пасть бы под ноги тебе и не встать бы
Грязь в Подземном городе всегда была особенной. Она не просто пачкала кожу, въедаясь в поры и пропитывая одежду запахом сырости. Она была способна очернить даже самое чистое и невинное сердце.
В тот день он впервые попытался кого-то защитить.
Девчонка стояла у стены, прижавшись спиной к сырому камню, а трое пацанов окружили ее плотным кольцом. Леви прошел бы мимо, да только завидев ухмылки на их лицах ноги сами вросли в землю. Оскал знакомый до боли: такой он слишком часто видел рядом с матерью. Девчонка же, казалось, и дышать перестала, прижимая к груди какую-то бумажную куклу. Пыталась выглядеть смелой, но дрожащим подбородком такой сброд не напугать.
Леви даже имени ее не знал. Просто увидел, как один из парней замахнулся, и внутри щелкнуло. Да, они были старше, выше и сильнее. Но когда его это останавливало?
Он бросился вперед, не думая. Маленький, в штанах с чужого плеча и рваной рубашке. Врезался в самого здоровенного, попытался оттолкнуть.
— Отвали, щенок. — буркнул тот, даже не повернув головы.
Леви вцепился ему в руку, укусил. Хорошо так, до крови. Постарайся еще сильнее и оставил бы там пару молочных зубов. Парень заорал и дернулся.
— Отстаньте от нее! — крикнул Леви, опьяненный собственной храбростью. Адреналин уже бежал по жилам, отдаваясь дрожью в маленьких пальцах. В сказках, которые мать читала ему перед сном, после таких слов злодеи разбегались в разные стороны, поджав хвосты.
Сейчас же парни смотрели на него, как на крысу, решившую огрызнуться.
— Ты кто такой? — один шагнул ближе, хрустнув пальцами. — Герой?
Герой. Смешное слово для пятилетнего пацана, который на ногах едва стоит, потому что ноги худые, как спицы.
— Я сказал, оставь…
Первый удар прилетел быстро, он даже договорить не успел. Мир вспыхнул белым. Во рту стало горько и солоно одновременно. Леви упал на землю, ударившись коленом. Больно. Так больно, что на секунду перехватило дыхание.
От второго удара ногой хрустнули ребра. От третьего перед глазами потемнело. Леви сплюнул густую слюну пополам с кровью. Скула горела огнем, левый глаз начинал заплывать. Сквозь звон в ушах он смог разобрать чей-то топот — девчонка рванула прочь, даже не оглянувшись. Просто убежала, пока они отвлеклись на него.
Он попытался встать, изо всех сил сдерживая слезы.
— Где твоя храбрость, геро-о-ой? — протянул один из парней и оттолкнул его ногой.
— Маленькое дерьмо. — прошипел другой, потирая укушенную руку. — Сейчас я тебе…
— Валите отсюда. — откуда-то сверху послышался хриплый голос.
Леви поднял глаза и узнал в мужчине одного из местных альф. Он был огромный, с перебитым носом и шрамом через все лицо. Парни тут же сникли, пробормотали что-то невнятное и поспешно ретировались.
Альфа лишь посмотрел на него сверху вниз, и хмыкнул:
— Дурак ты, пацан. Мелкий еще лезть в драки.
И ушел, оставив его лежать одного на холодной земле. Леви с трудом поднялся, еще раз сплюнул кровь и медленно поплелся домой, то и дело шмыгая носом.
Кушель мыла посуду, когда он вошел. Обернулась на звук шагов, и лицо ее тут же исказилось.
— Что случилось?...
Он хотел сказать, что все нормально. Что не больно ему совсем, и нутро не воет от обиды и несправедливости. Но едва она опустилась перед ним на колени, обняла, прижала к себе — как плотину прорвало. Леви разрыдался, уткнувшись в острое плечо. Плакал, пока слезы не кончились. А мать все гладила его по спине и тихо шептала на ушко.
— Там… девочку обижали. — всхлипнул он, когда наконец смог говорить. — Я хотел… но они… а она убежала… Даже не сказала спасибо…
Кушель отстранилась, взяла его лицо в ладони. Большие пальцы осторожно вытерли слезы.
— Ты молодец, мой мальчик. — тихо сказала она. — Ты заступился за нее. Это очень храбро.
— Но мне так больно, мам. — прошептал Леви.
— Знаю. — грустно улыбнулась Кушель. — В жизни так часто бывает, но ты поступил правильно, сынок.
Он кивнул, все еще всхлипывая.
— Ты сильный, Леви. Намного сильнее их всех. Знаешь, почему?
Мать улыбнулась, провела пальцами по его щеке. Леви мотнул головой, шмыгая носом.
— Потому что у тебя есть сердце. Ты вырастешь, станешь большим и очень сильным. И будешь защищать тех, кто слабее. — Кушель притянула сына к себе, целуя в макушку. — Ты хороший мальчик, Леви. Ты никогда не будешь таким, как они. Обещаешь?
— Обещаю. — прошептал он в ее плечо, веря каждому слову.
***
…Наконец наступила тишина. Голова не гудела, пах не сводило болезненными спазмами. Воздух снова стал просто воздухом, а не ядовитой патокой из аромата ландышей, от которой хотелось содрать с себя кожу.
Легче. Как же. Стало. Легче.
Леви лежал, уставившись в потолок, и впервые за эти дни — или недели? — мог просто дышать. Дышать, мать его! Роскошь какая, кто бы подумал. Зверь внутри наконец нажрался, свернулся сытым клубком под ребрами и уснул. Инстинкт больше не давил ему на мозг и не срывал остатки здравого смысла. Можно было вернуться к работе и нормальной жизни. Или хотя бы ее жалкому подобию.
Сколько вообще времени прошло? Три дня? Четыре? Черт его знает. Помнил он только то, как трахал Аккерман до потери пульса. Она сама тянулась, жалко-мокрая от желания и пахнущая так, что рассудок отказывал мгновенно. Первая течка… Угораздило же ее. И, конечно, его рядом.
Леви повел глазами по комнате и хмыкнул. В этом скромном кабинете не осталось ни одного гребаного места, где он не взял бы ее. Даже успел исполнить недавнюю мечту и трахнул девчонку на столе, за которым годами писал рапорты о смертях товарищей. Теперь осталось только составить отчет о сверхнормативной ебле и причинах трехдневного отсутствия старшего командования. От одной мысли скривило. Да, теперь на этот стол даже смотреть тошно будет. Впрочем, как и в зеркало. Но это уже другая история.
Интересно, искал ли их кто-то? В обрывках воспоминаний Леви таки выудил фрагмент, когда он послал кого-то в задницу через закрытые двери. Точно Ханджи была. Обыскалась его очкастая и, зная ее проницательность, уже давно обо всем догадалась. Теперь небось сидит в своем кабинете и потирает руки, радуясь, что права оказалась, ведьма. Аккерман тоже исчезла на трое суток. Сложить два и два в Разведкорпусе умеют все.
Как ни странно, но только сейчас Леви вспомнил о самой главной участнице этой трагикомедии и повернул голову. Микаса спала на животе, наполовину на нем, наполовину на сбитом одеяле. Правая рука, действуя быстрее сонного разума, привычно скользнула вниз и накрыла ладонью упругую ягодицу. Но то, что он увидел, мгновенно убило остатки сонной неги.
На теле Аккерман не было живого места. Взгляд зацепился за ту самую ягодицу, которую он сейчас сжимал. Поперек нежной кожи тянулись багрово-фиолетовые полосы, и Леви прекрасно помнил, как и почему они там появились.
Девчонка влепила ему пощечину. Он даже на секунду застыл, не веря, что это произошло.
Омега. Ударила. Альфу.
Смертный грех в их мире. За такое учат больше никогда не поднимать руку на тех, кто сильнее. Но не пощечина стала последней каплей, а вызов в темно-серых глазах, с которым она на него смотрела. И если до этого Леви еще пытался балансировать на грани, сдерживая свою силу, то в ту секунду все рухнуло. Желание просто обладать ею сменилось чистым, животным желанием подчинить. Сломать. Заставить признать его власть. Услышать, как ее рычание сменяется молящим скулежом.
Да, Леви прекрасно помнил, как ремень со свистом опустился на ее задницу, оставляя ярко-красный след. Помнил, как Микаса вскрикнула, ногтями впиваясь в его белоснежные простыни. Помнил, как внутри него что-то удовлетворенно щелкнуло.
А затем второй удар. Третий. Еще и еще. Леви помнил, как хорошо ей стало, когда боль смешалась с желанием. И как хорошо стало ему, когда она прошептала: “Еще”.
Реальность напомнила о себе тихим девичьим стоном. Аккерман что-то пробормотала во сне, сводя брови, и отвернулась. Участившееся дыхание указывало на то, что снилось ей явно что-то неприятное. Кошмар, и гадать не нужно. После таких трех дней — немудрено.
И все же интересно, что она видит? Как он вжимает ее лицом в подушку? Как хлещет ремнем по заднице? Или как он ее душит, вколачивая в постель? Богатый выбор сюжетов. На всю оставшуюся жизнь хватит.
Надо бы ее разбудить. Или нет? Пусть спит? Хрен его знает, как правильно. Он умел убивать титанов, а не утешать малолетних омег.
Леви чертыхнулся сквозь зубы, подхватил сбитый край одеяла и, стараясь лишний раз не смотреть на расцветающие синяки на ее бедрах, набросил его на девчонку. Укрыл с головой, спрятав от всего мира и от себя самого.
Затем медленно, чувствуя, как хрустят затекшие суставы, встал. В попытках не скрипеть рассохшимися половицами, он подошел к окну и резким движением рванул на себя створку. Февральский холод ударил в лицо, обжигая легкие. Хорошо как. Отрезвляет.
За окном мир продолжал жить, плевать он хотел на то, что происходило в этих стенах. Где-то внизу перекрикивались новобранцы, звенела упряжь, скрипели колеса телег, подвозящих провизию. Обычное утро. И пока Микаса тяжело сопела за его спиной, Леви невидящим взглядом сверлил горизонт, перебирая варианты.
И что теперь делать? Какую версию событий скормить этому стаду, чтобы не начался хаос?
Сказать правду? Бред. Девчонка этого не переживет. Ее гордость — ее стальная броня. А стоит сказать ему слово — треснет и осыплется. Стать для всех подстилкой капитана? Нет. Она скорее перережет себе горло, чем будет терпеть чужие перешептывания. После того, как свернет ему шею, конечно же.
А Йегер? Леви криво усмехнулся. Стоит этому истеричному щенку узнать, что он лишил невинности его драгоценную сестренку — с катушек слетит. Еще бросаться начнет. Хрен знает, чего от него ожидать сейчас. Леви, конечно, выбьет из него дурь, как обычно, но лишний шум сейчас совсем ни к чему. Разгребать дерьмо и так придется лопатой.
Да и вообще… Не хотел он, чтобы имя Аккерман полоскали на каждом углу, как грязную половую тряпку. Хватит с нее унижений в этой комнате. Выносить их за порог он не позволит.
Но, с другой стороны, она отсутствовала три дня. Леви нахмурился, барабаня пальцами по подоконнику. Три дня… Это много. Наверняка ее дружки уже всех на уши поставили. А еще есть Ханджи. Эта точно уже все поняла и молчит, прикрывая их обоих. Но долго так продолжаться не может: рано или поздно придется все объяснить.
Или не придется?
Леви снова выругался, на этот раз вслух, но тихо. Вопросов было слишком много, а ответов — нет, да нихуя. Голова начинала болеть от попыток выстроить идеальное алиби.
— К черту. — выдохнул он в морозный воздух.
Решать проблемы надо по мере их поступления. Старая добрая тактика. Работала раньше, сработает и сейчас.
Как минимум, нужно привести себя в порядок. Как максимум, раздобыть ему и Аккерман по комплекту свежей формы. Старая валялась в углу, грязная и измятая, а главное — воняла ими обоими за версту. Появись девчонка в таком виде, и никакая ложь ее не спасет.
Да, план хорош. Ему просто нужно достать два чистых комплекта, и сделать это так, чтобы никто не увидел. А по пути он что-нибудь придумает.
Леви бросил последний взгляд на свернувшуюся под одеялом фигуру. Спит. Пусть спит. У него есть минут тридцать, прежде чем Аккерман проснется и начнет выяснять отношения. Надо же будет ей что-то сказать… объяснить. Он отлепился от подоконника, схватил полотенце, штаны и свитер, и бесшумно выскользнул за дверь.
Нечего объяснять. Случилось — и случилось. Теперь надо разгребать последствия. Как всегда.
Благо, сегодня удача была на его стороне. Марш-бросок до прачечной остался незамеченным, и вот он уже стоит перед маленьким зеркалом в ванной. Чистый, гладковыбритый, пахнущий не сексом и потом, а дешевым казенным мылом. Свежая рубашка хрустит, идеально отглаженный платок скрывает шею, а ремни УПМ привычно давят на бедра, возвращая ощущение реальности. Первая часть плана выполнена. Осталось дело за второй…
Аккерман так и не показала носу из спальни, и слава богу. Войти туда самому духу не хватило. Точнее, желания. Леви убеждал себя, что дает ей время отдохнуть, но в глубине души знал, что просто трусит. Девчонка спала мертвым сном, выжатая досуха. По крайней мере, он на это надеялся. Хотя бы не придется пока смотреть ей в глаза и придумывать, что сказать.
Вместо этого Леви решил заняться тем, что любил больше всего — уборкой. Это успокаивало. А еще, его кабинет… кхм, мягко говоря, видал времена и получше. Он распахнул окна настежь, собрал разбросанные бумаги, выровнял стопки книг. И пока руки с особым остервенением драили столешницу, мозг лихорадочно перебирал варианты лжи.
Что сказать остальным? Болезнь? Бред. Если бы он ляпнул, что Аккерман больна, Арлерт и та, вечно жрущая Саша, уже разнесли бы лазарет, пытаясь прорваться к ней с бульоном. Карцер? Тоже мимо. Там есть дежурные, журнал посещений, свидетели. Любая проверка вскроет ложь за пять минут. Секретная миссия? Уже лучше, но… три дня? Без подготовки и снаряжения? И где? В его кабинете? К тому же совершенно непонятно, что именно могла взболтнуть Ханджи.
Леви с силой отжал тряпку, чувствуя, как шкала раздражения медленно, но верно приближается к максимальной отметке. Тц… А ведь им нельзя появиться на людях одновременно! Только идиот не сопоставит элементарные факты. Аккерман пропала. Из его кабинета доносились
крики стоны, а они доносились, Леви не питал иллюзий. В их новом штабе слышимость такая, что чихни на третьем этаже — на первом скажут “будь здоров”. Весь корпус знает, что он кого-то драл эти три дня. Если сейчас Микаса выйдет отсюда следом за ним…
Дверь распахнулась без стука. Леви даже не дернулся, продолжая протирать и без того уже стерильный стол. Он знал, кто это, еще до того, как увидел блик на очках.
Ханджи вошла, не проронив ни слова, и плюхнулась в кресло для посетителей. Закинула ногу на ногу, сцепила пальцы в замок на колене и уставилась на него. Просто сидела и выжидала, сверля его взглядом, с маниакальной улыбкой на губах, которая обычно предвещала либо гениальное открытие, либо крах его железобетонного терпения.
Демонстративно тщательно оттирая несуществующее пятно, Леви выдержал паузу, а затем одним точным броском отправил тряпку обратно в ведро. Обошел стол, сел в свое кресло напротив и откинулся на спинку, скрестив руки на груди.
Их взгляды наконец встретились. Без сомнения, Ханджи могла сидеть так часами, наслаждаясь его дискомфортом и, в любой другой день и при других обстоятельствах, Леви бы с радостью посоревновался с ней в терпении. Сейчас же его хватило на пять минут.
— Чего тебе, трехглазая?
Ханджи расплылась в улыбке еще шире, если это вообще было возможно.
— О, мне? Мне — ничего. — пропела она, покачивая носком сапога. — Я просто зашла проверить, жив ли наш сильнейший воин человечества. А то три дня прошло, знаешь ли. Дел невпроворот, а у тебя дверь заперта. И этот запах… — она картинно втянула носом воздух. — Хлорка? Серьезно, Леви? Ты думаешь, хлорка перебьет это?
— Не понимаю о чем ты, Ханджи. — сухо отрезал он. — Я просто делал уборку. Ничего необычного.
— Уборку, значит. — кивнула она, поправляя очки. — И как? Может тебе еще помощь нужна? А то вдруг вы с Аккерман вдвоем не справитесь.
Леви сохранил каменное лицо, сдерживая порыв выставить очкастую за дверь прямо сейчас.
— Снова бредишь, Зое. Иди проспись.
— Не уходи от ответа, коротышка. — Ханджи подалась вперед, едва не нос к носу. — Микасы нет в казармах. Вы оба одновременно исчезли. Совпадение? Не думаю.
— Чушь несешь.
— Скажи мне правду, Леви. — глаза Ханджи загорелись фанатичным огнем. — Ты ведь сделал это? Поставил метку?
Леви посмотрел на нее исподлобья. Врать дальше не было смысла. Ханджи не Эрвин, и она не отстанет, пока не вытащит правду клещами. Он тяжело выдохнул, потирая переносицу. Сдался.
— Да, я переспал с Аккерман. Довольна?
Эффект был мгновенным. Ханджи буквально подскочила с кресла, чуть не опрокинув стоящее рядом ведро с водой.
— А Я ГОВОРИЛА! — заорала она так, что Леви поморщился. — Я знала! Я знала! Ха! Один-ноль в пользу науки! Истинная пара! Ох, мне нужно столько всего записать, мне нужно взять у вас образцы крови, мне нужно…
— Заткнись. — прошипел Леви, опасливо косясь на дверь спальни. — Тише ты, истеричка.
Ханджи тут же прикрыла рот ладонью и плюхнулась обратно в кресло, уже деловито поправляя воротник.
— Ладно, ладно. Кровь потом. Сейчас о насущном.
— Что еще?
— Я тут, знаешь ли, грудью амбразуру закрываю. — Ханджи вновь подалась вперед, понизив голос до заговорщического шепота: — Армин и Жан уже трижды приходили. Спрашивали, где Микаса.
Леви напрягся.
— И что ты им сказала?
— То, что спасло твою задницу, дорогой. — хмыкнула та. — Я сказала, что отправила Микасу со срочным секретным донесением в столицу. Лично к Хистории. Поручение деликатное, не терпящее отлагательств, поэтому она уехала ночью, никого не предупредив.
Леви на секунду прикрыл глаза. Это было… умно.
— В столицу… — повторил он. — До Митры день пути.
— Именно. — кивнула Ханджи. — Значит, вернуться она должна не раньше сегодняшнего вечера. И выглядеть она должна так, будто сутки провела в седле, а не в твоей постели. Желательно уставшей, пыльной и с правдоподобным рассказом о том, как поживает наша королева.
Она серьезно посмотрела на него.
— Леви, это твой единственный шанс вывести ее отсюда без скандала. Через черный ход, пока идет построение. Лошадь я подготовлю и оставлю у северных ворот. Скажешь ей, чтобы сделала круг через лес и въехала через главные ворота ближе к закату.
Что же, план казался логичным. Даже идеальным. На его репутацию ему всегда было насрать с высокой горки, а девчонка этого не заслужила. Но тут перед глазами вспыхнуло воспоминание получасовой давности. То, что он увидел в полумраке спальни, прежде чем поспешно набросил на нее одеяло и сбежал.
Ее задница, расчерченная багровыми полосами.
Леви тяжело втянул воздух. Версия Ханджи была отличной, вот только была одна “маленькая” проблема. Седло. Жесткое армейское седло. Девчонка сейчас даже на мягком стуле вряд ли сидеть сможет, чтобы искры из глаз не посыпались. А Ханджи предлагает ей скакать галопом несколько часов, отбивая и без того истерзанное мясо о жесткую кожу.
В этот момент Леви почувствовал острый укол совести. Той самой совести, которую он последние полчаса так старательно топил в оправданиях про “звезды так сошлись”. Ни хрена не звезды. Это была его ублюдская натура, выросшая в подземке. Его желание власти. И теперь Микасе снова придется заплатить за его слабость.
— Леви? — Ханджи заметила тень на его лице. — Ты меня слышишь?
— Слышу. — буркнул он, отгоняя мысли. — Лошадь так лошадь.
— Будешь должен. — подмигнула она, вставая. — А теперь иди и разбуди наконец Микасу. И ради стен, Леви, сделай так, чтобы Армин не заметил засосов. Этот парень слишком умен для своего возраста.
С этими словами Ханджи развернулась и пружинящей походкой покинула его кабинет. Леви посидел еще пару минут, собираясь с мыслями. Время шло, солнце поднималось выше, а девчонка так и не вышла, и тогда он бросил взгляд на часы. До утреннего построения оставалось всего ничего. Тянуть дальше было нельзя.
— Тц… — он глубоко вздохнул, поправил манжеты и все же решился заглянуть внутрь. Дверь открылась бесшумно, но вместо холмика под одеялом и тихого сопения, его ожидала пустая кровать.
Аккерман не спала. Стояла у дальней стены, напротив его ростового зеркала. Абсолютно голая. Даже прикрыться не пыталась. Леви замер на пороге, чувствуя, как внутри все снова стягивается в тугой узел. В холодном утреннем свете картина и вправду была… живописной. Одеялом теперь нихера не скроешь.
Наливающиеся синевой засосы расцвели на животе и груди, складываясь в уродливые созвездия. Четкие следы его пальцев опоясывали тонкую шею там, где он душил ее в экстазе. Такие же отметины на плечах, на предплечьях и на бедрах, где он вжимался в нее, фиксируя на месте. Задницу он уже видел, но в сравнении с остальным там теперь все выглядело не так уж и плохо.
Леви смотрел на это и его губы скривились в полной отвращения к себе усмешке. Художественная работа. Хоть в рамку вставляй и на стену вешай — пусть все любуются какой он охуенный альфа.
Словно в трансе, Микаса медленно провела кончиками пальцев по багровому пятну на ребре, потом подняла руку к шее, коснулась места укуса. Его даже не заметила. И только спустя минуту, когда Леви прошел вглубь комнаты и положил стопку чистой формы рядом с ней на смятую постель, она вздрогнула. Обернулась, инстинктивно прикрывая грудь скрещенными руками, и посмотрела ему в глаза.
Внимательно так посмотрела. С какой-то жуткой, оглушающей тишиной во взгляде. Леви цыкнул. Лучше бы там была ненависть. Да что угодно, но не это. Она явно ждала, что он скажет хоть что-то. Объяснится. Оправдается.
А у него язык не то что пересох — поперек горла встал. Сказать он что-то должен... Да что тут, блядь, скажешь?
— Прости?
Смешно. Это жалкое слово для того, кто наступил на ногу в столовой, а не ломал три дня чужую жизнь об колено. Можно подумать это слово что-то исправит. Как будто оно вернет ей потерянную невинность и самоуважение.
— Это была случайность?
Ложь. Грязная, трусливая ложь.
— Больше не повторится?
Ой, да конечно. Кого он пытается обмануть? Теперь, когда он знает ее вкус, то, как она хрипло стонет, выгибаясь под ним, выпрашивая больше — инстинкт будет требовать повторения. Снова и снова. Зверь вкусил крови, и посадить его обратно на цепь уже не получится.
Все варианты — дерьмо. Смысл врать, что “так вышло”, если он не остановился, потому что просто, мать его, не захотел?
Потому что она пахла этими блядскими ландышами, напоминая о гнили Подземного города. Потому что она была чистой, пугающе сильной, несгибаемой, а какая-то черная часть его душонки хотела эту силу сломать. Раздавить. Посмотреть, как ее непримиримая гордость сменится покорностью.
Потому что… потому что он, блядь, такой же, как те уроды, что трахали его мать за медяки. Нет. Хуже. Гораздо хуже. Потому что Кушель хотя бы платили. А Микасе он даже выбора не оставил. Он взял то, что ему не принадлежало, просто потому, что мог.
Под ее тяжелым, выжидающим взглядом внутри все выгорало дотла, оставляя только холодную оболочку. Он не мог дать ей того, что она ждала. Не мог дать раскаяния, потому что оно ничего не стоило.
Поэтому он сделал единственное, что умел.
— Приведи себя в порядок. У тебя есть пять минут.
— Да, капитан. — безжизненно отозвалась Микаса. Сгребла стопку одежды, прижала к груди, и скрылась за дверью ванной. Щелкнул замок. Еще секунда, и вода заглушила все, кроме собственных мыслей.
Оставшись один, Леви с глухим рыком принялся за самую грязную часть работы. Сдернул с кровати скомканные простыни, собрал с пола остатки их старой формы, стараясь дышать через раз, чтобы не чувствовать этот запах. А потом запихал все в мешок для прачечной в дальнем углу шкафа, и для верности утрамбовал ногой.
“Безвольная мразь”, — пронеслось в голове.
То количество проблем, что он нажил себе на задницу, не стоило трех дней секса. Пусть и самого охуенного в его жизни, что уж там кривить душой. А теперь девчонка его не то что к себе не подпустит — за один косой взгляд глаза вилкой выест. И будет права.
Леви замер, уперевшись лбом в дверцу шкафа. Черт, и он сейчас действительно думает об этом? О том, подпустит она его или нет? Крышу ему снесло знатно. Он только что жизнь ей сломал, а переживает о том, что лишился доступа к телу.
Возле стола он оказался в тот же момент. Достал флакон с маслом перечной мяты, смочил вату. Втянул со всей дури, поморщившись от резкого запаха, и помазал нос. Сейчас голова холодной должна быть, а не членом думать.
Стоило ему сесть за стол и принять вид занятого командира, как дверь ванной открылась. Аккерман стояла на пороге в чистой форме, волосы еще влажные, но уже аккуратно собранные. И взгляд... К его удивлению и огромной радости, подавленный взгляд сменился на знакомый, душу леденящий. Той сломленной девочки, что минуту назад прикрывала грудь руками, больше не было. На него смотрел солдат, и с этой Микасой он знал, как разговаривать.
Леви бросил быстрый взгляд на часы. Времени почти не осталось.
— Слушай внимательно, Аккерман. — начал он без прелюдий, постукивая пальцами по столу. — Времени на сантименты нет. Твое отсутствие заметили.
Микаса чуть сузила глаза, но промолчала, ожидая приказа.
— Официальная версия для всех, включая твоих друзей: три дня назад Ханджи отправила тебя со срочным секретным донесением в столицу. Лично к Хистории. Поручение было уровня государственной тайны, поэтому ты уехала ночью, никого не предупредив.
Леви сделал паузу, проверяя, усвоила ли она информацию. Микаса едва заметно кивнула.
— Твоя лошадь ждет у северных ворот. Там привязан вороной мерин, седло и сбруя уже на нем. Твоя задача: сейчас, пока идет построение и двор пуст, выйти через черный ход. Добраться до лошади, сделать крюк через лес, выпачкаться и дать коню вспотеть. Въедешь через главные ворота ближе к закату. Ты должна выглядеть так, будто сутки не вылезала из седла.
Он посмотрел ей прямо в глаза, стараясь не думать о том, каково ей будет сидеть в этом седле с отбитой задницей.
— Ты поняла задачу?
Микаса молчала, прожигая в его лбу невидимую дыру.
— Поняла? — повторил он жестче, теряя терпение.
— Поняла. — тихо выдавила она. — Только один вопрос.
Леви приподнял бровь, ожидая чего угодно: просьбы об обезболивающем, вопроса о лошади, проклятий. Но не этого.
— А почему вы не скажете правду? — девчонка чуть склонила голову набок, и в ее глазах, еще секунду назад ледяных, вспыхнул опасный, темный огонек. — Почему бы просто не выйти и не сказать всем, что вы взяли меня силой? Что капитан Леви, образец дисциплины и несгибаемой воли, не смог удержать свой член в штанах?
На секунду Леви даже опешил. Вызов. Сопля, едва стоящая на ногах, снова бросала ему вызов. Щекотала нервы, пробуждая то, что лучше было бы не будить.
Микаса сделала шаг к нему, сокращая дистанцию.
— Или боитесь за свою честь, капитан?
Леви хмыкнул. Ах вот как. Решила поиграть в смелую? Проверить границы? Он медленно поднялся из-за стола. Кресло с противным скрежетом отъехало назад. В два широких шага он оказался возле нее. Микаса не успела даже отшатнуться, как его пальцы стальными тисками сомкнулись на ее локте.
— Что вы делаете?
— Пошли. — Леви резко дернул ее на себя и потащил к выходу. — Раз так хочется, расскажем всем о том, как мы провели время. Во всех подробностях. Как я гнул тебя на этом столе. Как ты стонала, когда я хлестал тебя ремнем. Как умоляла еще. Пойдем, не стесняйся.
— Отпустите! — Микаса уперлась ногами в пол, пытаясь вырваться. — Вы с ума сошли!
— Не я это предложил, девочка.
Аккерман вилась узлом в его руках, но Леви держал крепко. Гораздо крепче, чем следовало бы. Пальцы впивались в мышцы, причиняя боль, но сейчас ему было плевать. Ярость, смешанная с диким, ненормальным возбуждением от ее сопротивления, затопила мозг.
Не доходя метра до двери, он резко затормозил, развернулся и с силой толкнул девчонку спиной на стену. Удар выбил из ее легких воздух. Затылок глухо стукнулся о дерево, и ноги ее подкосились. Леви навис над ней, вжимая своим телом в жесткую поверхность. Его руки уперлись в стену по обе стороны от ее головы, отрезая пути к отступлению. Их лица оказались в опасной, непозволительной близости. Он видел, как расширились ее зрачки, как задрожали губы. Почувствовал жар, вновь исходящий от ее тела.
Да. Примерно так он и представлял себе их разговор.
— Отпустите меня. — зашипела Микаса, пытаясь оттолкнуть его, но он не сдвинулся ни на миллиметр.
— Или что? — его ладонь предупреждающе легла на горло, большим пальцем надавливая на пульсирующую жилку. — Ударишь меня снова? Давай. Только потом не удивляйся, чем это закончится. Мы оба помним, что было в прошлый раз.
— Ненавижу вас. — процедила Микаса сквозь зубы, рвано дыша.
— Знаю. И все же это не мешало тебе кончать подо мной.
Пощечина прилетела мгновенно, обжигая кожу огнем. Леви замер. Медленно повернул голову обратно, посмотрел на нее. Зрачки расширились, поглощая радужку. Инстинкт взвыл, требуя ответить. Прижать сильнее. Показать, кто здесь главный.
А девчонка смотрела на него с тем же вызовом. С этим проклятым упрямством, которое сводило его с ума. Подбородок вздернут, губы сжаты в тонкую линию. Не сломлена. Ни на йоту.
— Еще раз ударишь, и я тебя трахну прямо здесь, на полу, как последнюю суку. — хрипло выдохнул Леви, наклоняясь к самому уху. — Чтобы весь коридор слышал, как ты кричишь мое имя.
Темно-серые глаза вспыхнули знакомым, отчаянным безумием.
— Попробуйте. — прошептала Микаса. — И я вам горло перегрызу.
Его большой палец медленно, с нажимом провел по ее нижней губе, оттягивая вниз. Микаса дернулась, но взгляд не отвела.
— Горло перегрызешь? — повторил Леви почти ласково. — А сил хватит, Аккерман? Как бы потом скулить не пришлось.
Он видел, как дрогнули ее ресницы. Как румянец стыда и гнева залил бледные щеки. Удар ниже пояса. Подлый, грязный прием. Но в этой войне правил не было.
Они застыли. Ярость встретилась с яростью. Два хищника, готовых разорвать друг друга на части. И желание. Мать его, желание. Оно пульсировало между ними, густое и липкое, как кровь. Леви чувствовал, как пах снова наливается свинцовой тяжестью. Как инстинкт требует взять ее прямо сейчас. Вжать в эту стену и показать, что все ее сопротивление пустой звук.
Ему стоило огромных усилий не податься вперед. Не впиться в эти упрямые губы. Он смотрел в ее глаза — черные, бездонные омуты, — и понимал, что проиграл. Она не сдастся. Она скорее умрет, чем позволит сломать себя до конца. И именно это в ней он, кажется, ненавидел и одновременно боготворил.
— Мы никому не скажем не из-за моей чести, дура. — процедил Леви, убирая руку с ее шеи. — А потому что тебя начнут считать моей шлюхой. И каждый альфа в этом штабе будет смотреть на тебя и думать, что если я смог — значит, и он сможет.
Микаса напрягалась всем телом в ожидании укуса, когда он вновь склонился к ее уху.
— Мы никому не скажем, потому что в противном случае мне придется поставить тебе метку, и больше ты никуда не денешься. Ты будешь моей собственностью, Ми-ка-са, и тогда можешь забыть о своем Йегере. Мы никому не скажем, потому что это создаст проблемы и тебе, и мне, и Ханджи. И потому что то, что происходило в этой комнате…
Леви на секунду замолчал, вдыхая запах ее волос. Запах чистоты и мыла, под которым все еще прятались ландыши.
— …Никого, кроме нас двоих, не касается. Достаточно причин, Аккерман? Или мне все же открыть эту чертову дверь и устроить представление?
Девчонка еще пару мгновений молчала, царапая его грудь острыми сосками через ткань рубашки. А потом все же сдалась.
— Нет.
— Я так и думал.
Леви резко отстранился, разрывая контакт. Холодный воздух тут же заполнил пространство между ними, но кожа все еще горела там, где они соприкасались. Он отступил на шаг. Потом еще на один. Ему нужно было расстояние. Безопасная дистанция, чтобы зверь внутри не сорвался с цепи окончательно.
Микаса осталась стоять у стены, тяжело дыша. Растрепанная, с безумной смесью гнева и ярости во взгляде, и пунцовым румянцем на щеках. Красивая… Сука, невыносимо красивая.
— Пошла вон. — приказал Леви, отворачиваясь к столу. Он не мог больше на нее смотреть. — Вернешься к закату. Выполнять.
Тишина за спиной была оглушительной. Секунда. Две. Три. Он слышал, как она борется с собой. Как гордость воюет с необходимостью подчиниться. Как ей хочется плюнуть ему в спину или снова ударить.
Но потом послышался шорох одежды. Тяжелый, рваный выдох.
— Есть, капитан.
Скрипнула половица. Щелкнул замок. Хлопнула дверь, отрезая его от нее. Леви остался один.
Он стоял посреди идеально чистого кабинета, уставившись взглядом в окно. Руки дрожали. Блядская дрожь, которую невозможно унять. Он посмотрел на свою ладонь. Ту самую, которой только что сжимал ее горло. Ту самую, которая помнила каждый изгиб ее тела. Которая до сих пор горела от фантомного ощущения ее пульса под подушечками пальцев.
— Да чтоб тебя. — выдохнул он в пустоту.
Зверь внутри, сколько его не души, никуда не делся. Он просто затаился, облизываясь. Он хотел догнать ее. Швырнуть обратно на этот чертов стол и закончить то, что начали у стены. Стереть этот гордый блеск в глазах, превратив его в мутную пелену покорности.
Леви закрыл глаза. Бывает ли тошно от самого себя? О, еще как. Ханджи, наивная очкастая, твердила про “истинных”. Про великое предназначение, про связь душ. Чушь. Нет здесь никакой связи. Есть только похоть, помноженная на насилие. Грязная похоть, которая застилает глаза красным туманом.
Он ведь почти не сдержался. Еще секунда, и он бы действительно взял ее там, на полу, как животное. Рядом с ней у него срывает тормоза. Рядом с ней он не капитан Разведкорпуса, а просто голодный альфа, которому плевать на ее “нет”.
Он сломает девчонку. Обязательно сломает. Она сильная, из стали, но даже у стали есть предел прочности. А его гнилая натура не умеет созидать или беречь. Она умеет только брать, подчинять и разрушать. Он будет давить на нее, пока она не треснет, пока от той Микасы, которую знали друзья, не останется лишь пустая оболочка, скулящая под ним в темноте. Потому что любить он не умеет. Этому не учили в борделях Подземного города. Там учили выживать и брать свое.
Леви подошел к столу, с размаху ударил по столешнице кулаком. Боль прошила руку, но легче не стало. Взгляд упал на свое отражение в темном оконном стекле. В памяти всплыл ласковый голос, пахнущий ландышами и несбыточными надеждами. Мать когда-то говорила:
— Ты хороший мальчик, Леви. Ты не будешь таким, как они.
Соврала. Он точно такой же.