Глава 6 Распятие

В армии редко кто из альф решался заводить серьезные отношения с омегой. Жизнь слишком коротка, чтобы довольствоваться одной женщиной. Так, по крайней мере, говорили они себе, оправдывая собственную распущенность философией войны. А в Разведкорпусе смертность всегда превышала все разумные пределы. Смысл связывать себя с кем-то, когда завтра может не наступить? А главное, зачем ограничивать себя, когда вокруг столько доступных тел? В армейской иерархии все всегда было до омерзения просто. Альфы занимали высокие посты, отдавали приказы, решали, кого сегодня пошлют на верную смерть, а кого — на отсроченную. Их уважали и боялись. Им прощалась любая слабость, ведь все легко можно было списать на природу. Для слабейшего звена в этой пищевой цепочке была отведена иная роль. Только негласная. Течная омега себе не хозяйка. Эту простую истину знали даже малые дети. Поэтому ее смело могли брать чуть ли не по кругу все, кому не лень, начиная от офицеров, которые пользовались правом первой ночи как неписаной привилегией, и заканчивая обычными рядовыми, которым перепадали объедки с господского стола. Незаклейменная собственность и собственностью не считается. Таков закон всех казарм. Омега без метки на шее была ничьей, а значит… общей. После службы, если кому-то вообще удавалось дожить до пенсии, альфы вели обычный образ жизни. Женились, конечно же, только на молоденьких омегах из приличных семей, не знающих казарменных будней. Растили детей, которым рассказывали истории о доблести и чести, умалчивая о грязных подробностях. Общество принимало их с распростертыми объятиями, а как же еще? Костяк нации. Гордость человечества, в конце концов. Для омеги жизнь заканчивалась в тот день, когда она впервые раздвинула ноги. Или когда их раздвинули за нее. С этого момента она становилась меченой, только не в том смысле, в котором хотелось бы. Общественное клеймо всегда было приговором похлеще любого судебного вердикта. Таких женщин в жены не брали. Смешно слушать клятвы в болезни и здравии, произнесенные затраханным ртом. Приличные альфы морщились при одной мысли об этом. Не принято заводить детей с той, которую могли иметь целым отрядом. Кто знает, чей щенок родится? А стоит такой информации просочиться наружу, как и дружелюбные соседи поспешат выстроиться в очередь, чтобы посмаковать подробности. Позор на всю улицу. Армейские омеги знали свою цену, ведь она отсутствовала. Они не строили иллюзий насчет белого платья и счастливого семейного очага. Для тех, кто все же, вопреки всему, цеплялся за мечту о нормальной жизни, был только один вариант — закрыть рот. Сочинить красивую легенду и осесть с гражданским. Если повезет, конечно. Если найдется альфа или бета, достаточно отчаянный или достаточно добрый, чтобы закрыть глаза на прошлое. Если удастся скрыть, где именно служила. Если не наткнешься в продуктовой лавке на бывшего сослуживца, который узнает тебя и во все горло напомнит о старых добрых временах. Общество никогда не даст тебе забыть о том, кем ты был. Если альф-солдат уважали и почитали, то к омегам относились с презрением. Шептались за спиной. Не приглашали на семейные праздники. Потому что знаете, кем она была? Армейской подстилкой. Да-да, вот эта, что сейчас в очереди стоит, вся такая приличная. Двойные стандарты всегда работали безотказно. Альфы возвращались героями. Омеги — шлюхами. Альфы защищали человечество, омеги — развлекали защитников. И никого не волновало, что они служили в одной и той же армии, носили одну и ту же форму, и принимали одну и ту же присягу. Микаса знала эти правила. Их передавали из уст в уста еще со времен кадетского корпуса. Она просто никогда не думала, что однажды эти правила коснутся ее. Она была Аккерман. Сильнейшим солдатом. Исключением. Но только до сегодняшнего утра. Дверь кабинета капитана захлопнулась за ее спиной, а она так и осталась стоять в пустом коридоре, как побитая собака. Тело ныло. Ягодицы горели огнем, напоминая о том, как она теряла рассудок от унизительного удовольствия в его постели. Но эта боль не шла ни в какое сравнение с тем, как он посмотрел на нее напоследок. Проблема. Вот кем она была в его глазах. Грязное пятно, которое нужно срочно затереть, пока проверка не нагрянула. И вот она крысой скребется по углам, вжимая голову в плечи, стараясь никому не попадаться на глаза. Инстинктивно пытается стать меньше, незаметнее. А ведь раньше она ходила по этим коридорам с высоко поднятой головой. Сейчас же каждый поворот грозил риском наткнуться на знакомое лицо. На Армина, который спросит, где же она пропадала эти три дня. Или, что еще хуже, на Эрена. Ему даже принюхиваться не придется, чтобы учуять кем от нее теперь воняет. Микаса проскальзывает в конюшню. Пусто. Слава всем богиням, которых она никогда не признавала, там было пусто. Выводит вороного мерина, забирается в седло. Он фыркает, косится на нее с недоумением, чувствуя, что что-то не так. Лошади всегда чуют. Копыта делают первый толчок о мерзлую землю и стиснутые зубы жалобно скрипят. А стоило перейти на галоп, небо и вовсе с овчинку показалось. — Черт… — срывается с искусанных губ почти всхлипом. Она вцепляется в гриву, подается вперед, пытаясь найти положение, в котором не так больно. Не находит. Ветер бьет в лицо, вызывая слезы. Или это не от ветра? Уже не разберешь. Затуманенный взгляд цепляется за первые знакомые очертания. В паре сотен метров виднеется лес. Вокруг только голые ветки да остатки снега. Как добралась сюда даже не помнит. Потеряла счет времени, глотая холодный воздух и собственную обиду. Каждый шаг лошади был пыткой. Но еще большей пыткой были мысли. Унизительно. Унизительно. Как же унизительно! Почему она должна прятаться? Она не совершила преступление, не предала родину. Она просто переспала с мужчиной. Да, с капитаном. Да, грубо. Так грубо, что тело до сих пор хранит отпечатки его пальцев. Но почему он сейчас сидит там, в своем чистом кабинете, допивая остывший чай, а она должна скитаться в лесу на холоде до самого вечера? Почему ее выставили за дверь, как использованную вещь, которая больше не нужна? “Потому что тебя начнут считать моей шлюхой”, — всплыл в памяти его голос. Микаса резко натянула поводья. Конь недовольно всхрапнул, останавливаясь. Она замерла посреди лесной тропы. Поймала взглядом развивающиеся крылья свободы на башнях штаба. Моей шлюхой. Неужели капитан действительно боится за ее репутацию? Смешно. Просто до истерики смешно. Нет. Он, как и всегда, переживает за свою шкуру. Просто сильнейший воин человечества не смог удержать член в штанах при виде подчиненной. Легендарный капитан Леви, от имени которого по спине бегут мурашки, оказался обычным кобелем, который повелся на запах омеги. Какая жалость. Какой удар по безупречной репутации. Гнев затопил с головой, вытесняя боль и страх. Выполз наружу из того места, которое она так тщательно держала под замком все это время. Сейчас замок сорвало. Напрочь снесло, стоило лишь на мгновение вспомнить его пустой взгляд, без капли сожаления. Безразличный, как и это сраное небо над головой. Он ведь даже не попытался извиниться… Просто выставил за дверь. И теперь она должна нести за это последствия? Одна? — Да пошел ты… — выдохнула Микаса облачко пара. — Пошел ты со своими приказами, Леви. Она резко развернула коня. Мерин заржал, протестуя. Умное животное все понимало, в отличии от нее. Чувствовало что скакать обратно в таком состоянии настоящее безумие. Но ей было плевать. — Пошел! — крикнула Микаса, ударив пятками по бокам. Боль в теле вспыхнула с новой силой, но теперь она ее приветствовала. Пусть болит. Пусть. Ее трахнули? Ничего. Использовали? Бывает. Да насрать на все с высокой горки. Она не будет ждать заката, и уж точно не будет прятаться в лесу, ожидая позволения хозяина вернуться домой.

***

Плац гудел. Сотня солдат выстроилась ровными рядами. Леви стоял всего на шаг впереди, скрестив руки на груди, и с привычным скучающим видом слушал доклад Ханджи. Та же места себе не находила, меряя шагами брусчатую плитку рядом с ним. Странно, и чего нервничать? Все шло по плану. Идеально. Пока не скрипнули тяжелые створки главных ворот. Микаса въехала на плац не спеша. Вороной мерин под ней шел спокойно, словно на параде, чтобы каждый, кто находился здесь, успел ее рассмотреть. Она сидела в седле прямо, несмотря на то, что спину сводило судорогой. Волосы растрепались, на бледных щеках горел нездоровый румянец. Форменное пальто было застегнуто до самого горла, но одно темно-фиолетовое пятно на шее все равно предательски выглянуло из-за ворота. Гул стих мгновенно. Разговоры оборвались на полуслове. Сотни голов повернулись в сторону Микасы, как подсолнухи к солнцу. В этой внезапной тишине цокот копыт по камню звучал оглушительно громко. Цок. Цок. Цок. Каждый удар подковы о брусчатку отдавался эхом от стен казармы. Микаса видела, как меняются лица в рядах. Удивление. Замешательство. Любопытство. Кто-то из новобранцев вытянул шею, пытаясь разглядеть получше. Кто-то нахмурился, явно понимая, что что-то идет не так. Несколько альф в первом ряду принюхались, и лица их тут же исказились. Они чуяли. Конечно, чуяли. Запах не успел выветриться полностью. Въелся в кожу, проник в нутро. Сладкий след течки, смешанный с чужим запахом альфы, который перекрыл ее собственный. Пометил так явно, что любой, у кого есть нос, поймет — ее трахали. Пусть чуют. Пусть знают. Микаса не остановилась у края плаца, как положено подчиненному, прибывшему с докладом. Она остановила лошадь у начала строя. Спрыгнула, гордо задрав подбородок, и заняла свое положенное место среди друзей. Руки сплелись в привычном жесте на груди, отдавая честь. — Рядовая Аккерман прибыла. Благо, капитан был так близко, что она без труда увидела, как дрогнули его ноздри, втягивая воздух. И как в сине-серых глазах мелькнуло осознание масштабов катастрофы. “Ну что?” — читалось в ее взгляде, когда она посмотрела ему прямо в глаза. — “Выгонишь меня? Давай. При всех. Объясни им, за что”. В этот момент она чувствовала триумф. Жадно смаковала сладкий вкус победы, потому что она сломала его игру. Нарушила правила. Вытащила все это дерьмо на свет. Пусть теперь выкручивается сам и объясняет, почему солдат Аккерман внезапно пропала. Почему она пахнет так, как пахнет, и почему капитан Леви сейчас смотрит на нее с такой леденящей душу яростью. Тишина стала такой осязаемой, что ее можно было потрогать. Леви молчал, не сводя с нее взгляда. Ни один мускул на лице не дрогнул. Руки все так же скрещены на груди, и только пальцы сжались сильнее. Побелели. Единственный признак того, что под этой маской кипит что-то, чему нельзя вырваться наружу. Микаса ждала взрыва. О да, она была готова к обвинениям. Даже к тому, что он прикажет ей пойти прочь. Но вместо этого она почувствовала... липкость. Взгляд судорожно метнулся на строй. Расстояние достаточное, чтобы она могла различить выражение каждого лица. И, вопреки всем ожиданиям, смотрели они совсем не на Леви. Сотня пар глаз была прикована к ней. В них не было вопроса: “Как он мог?”. В них было грязное: “А, так вот оно что”. В этих взглядах не было ни страха перед сильнейшим солдатом, ни уважения к товарищу. Это были взгляды хищников, увидевших товар на мясном рынке. Они раздевали ее. Разделывали. Медленно, с особым цинизмом скользили по растрепанным волосам, по фиолетовому пятну на шее, цепляясь за каждый сантиметр открытой кожи. Микаса физически ощутила, как омерзение расползлось мурашками по спине. Ей вдруг захотелось прикрыться, исчезнуть. Она чувствовала себя голой. Абсолютно, унизительно голой посреди одетой толпы. — Смотри-ка кто пришел... — донесся сиплый шепот из второго ряда. — А вид-то какой... — подхватил другой голос, чуть левее. — Потрепал ее капитан, а? — Видал шею? — третий, уже откровенно ухмыляющийся. — Явно не чай пили. Еще смешок. Еще перешептывания. Волна пошлых намеков покатилась по рядам. Кто-то сзади присвистнул. Совсем тихонько, но Микаса услышала. — Ну надо же... Аккерман... — презрительно-торжествующий женский голос раздался прямо за спиной. — Всегда задирала нос. Говорила, что бета, а сама... — Тише ты. — оборвал ее кто-то. — Капитан услышит. — И что? Она же сама показалась. Скромность-то куда делась? Триумф, еще секунду назад переполнявший ее грудь, рассыпался в прах, оставив после себя лишь пепел и ужас. Микаса замерла, боясь сделать вдох. Они не осуждали его. Он — Альфа. Сильный самец, стоящий перед ними как несокрушимая скала, взявший свое по праву природы. Может, они даже завидовали ему. Повезло же, Аккерман досталась. Небось хороша в постели, раз капитан не устоял. Это норма. Порядок вещей. Они судили ее. Прямо сейчас в их глазах читался приговор. В одно мгновение все ее заслуги, вся ее сила — исчезли. Рассыпались облаком пыли. Для них она больше не была Аккерман. Не была солдатом, чей счет убитых титанов превышал показатели целых отрядов. Не была бойцом, которого ставили в пример на тренировках. Прямо сейчас, в этой форме, с горящими щеками и следами чужой страсти на теле, она была просто течной сукой, которая не сдержала свою природу. — Такая холодная с виду, а на самом деле гляди, горячая штучка... — кто-то хмыкнул совсем рядом. Микаса скосила глаза и встретилась взглядом с новобранцем, который раньше боялся даже дышать в ее сторону. Теперь же он смотрел на нее с сальной ухмылкой. Его взгляд опустился ниже, задержался на ее груди, потом скользнул к бедрам, прикидывая, как она выглядит без штанов. Так смотрят на шлюху в борделе, оценивая, стоит ли она своих денег. Он подмигнул, и Микасу передернуло от отвращения. К горлу подкатил ком тошноты. Она чувствовала себя куском дерьма, который облепил рой жирных мух. И мухи жужжали, кружились, слетаясь на запах разложения. Рука безвольно опустилась вниз, закончив отдавать честь. Ей нужно было уцепиться за что-то родное в этом море грязи, чтобы не утонуть окончательно. “Армин, Жан, Конни… Хоть кто-нибудь”, — Микаса судорожно искала знакомые лица. Но они словно замерли, не веря своим глазам. Жан смотрел на нее с открытым ртом, ведь его безупречный, недостижимый идеал только что рухнул. Армин... Ее умный, понимающий Армин опустил голову, разглядывая носки своих сапог, не в силах даже посмотреть в ее сторону. Наверное, ему было стыдно за нее. Микаса прикрыла глаза, чувствуя, как внутри все обрывается. Но оставался еще один человек. Самый важный. А Эрен… Стоило найти его силуэт неподалеку, как сердце в груди остановилось. Ее Эрен. Тот, ради кого она жила и дышала. Сейчас в его изумрудных глазах не было ни злости за то, что она пропала, ни уважения к ее поступку. Там не было даже ревности. Только брезгливое омерзение, смешанное с чем-то похожим на глубокое разочарование. Он смотрел не на сестру, а на человека, который пал так низко, что мараться об него не хочется. Этот взгляд ранил больнее, чем все грязные шепотки вместе взятые. Вырезал сердце из груди без наркоза. Микаса вдруг с пугающей ясностью поняла, о чем говорил Леви утром. — Каждый альфа в этом штабе будет смотреть на тебя и думать, что если я смог — значит, и он сможет. Он слышал это. Он стоял в двух метрах от говоривших и слышал каждое похабное слово. И он не себя защищал. Только сейчас Микаса с горечью осознала, что капитан знал этот мир гораздо лучше нее. Знал его гнилое нутро, которое она так упрямо отказывалась замечать за стенами своей гордости. Она думала, что ее сила делает ее равной им. Какая глупость. Сила ничего не значит, если она находится не в тех руках. — Интересно, она только под начальство ложится или нам тоже перепадет? — прошелестело где-то слева. — Может, в очередь встанем? Капитану-то уже, небось, надоела... Не слова — удары плетью. Грязнее, чем грязь Подземного города. Унизительнее, чем любой приказ Леви. Микаса стояла, облитая этими помоями, и понимала, что пришла сюда сама. Сама вручила в руки гвозди, которыми ее прибили к позорному столбу на растерзание. Ханджи мгновенно встрепенулась. Капитан что-то шепнул ей на ухо и едва заметно кивнул головой. Даже у камня эмоций было больше, чем у него на лице, но в глазах, устремленных на шепчущихся солдат, плескалась тьма чернее ночи. — О-о! Микаса! — неестественно бодрый и громкий голос Ханджи разнесся над плацем. Она сделала широкий шаг вперед, привлекая к себе внимание. — Ты уже вернулась?! А я-то ждала тебя только к вечеру! Неужели в столице настолько скучно, что ты решила загнать лошадь, лишь бы не оставаться там на ночь? Шепотки тут же стихли. Ханджи смотрела на нее в упор, и за стеклами ее очков читалось: “ Ну же, подыграй. Не будь дурой. Хватайся за веревку, пока тебя не сожрали”. — Ну же, Микаса! — настаивала она, впиваясь взглядом в ее побелевшее лицо. — Почему ты не осталась у королевы? Микаса стояла, чувствуя, как от невыносимого стыда горит лицо. Ее гордость, еще минуту назад требовавшая справедливости, теперь скулила побитым щенком. “Скажи правду!” — шептали остатки упрямства. Но потом она снова почувствовала на себе тот самый раздевающий взгляд парня из первого ряда. Он все еще смотрел. Ждал, когда она оступится. И она поняла, что правда ее уничтожит. Превратит в армейскую подстилку прямо здесь, на этом плацу. — Я... — голос сорвался. Прозвучал так жалко и хрипло. Совсем не ее. Микаса сглотнула вязкую слюну, пытаясь прогнать тошноту. — Я выполнила поручение и выехала обратно. Не видела смысла задерживаться в Митре дольше необходимого. Ложь обожгла язык кислотой. Вот и все, конец. Она признала поражение. Приняла правила игры Леви, потому что правила, которые придумала она, здесь не работали. — Вот как? Похвально! — нарочито громко закивала Ханджи, размахивая руками. — Всем брать пример! Вот это преданность делу! Напряжение начало спадать. Кто-то опустил глаза, кто-то перестал ухмыляться. Официальная версия была озвучена, и спорить с ней было опасно. Но тут из глубины строя донеслось мерзкое хихиканье, полное яда: — Ага, поручение... На коленях, небось, выполняла... Микасу словно ударили под дых. Земля ушла из-под ног. — МОЛЧАТЬ! — Рык Леви был таким страшным, что, казалось, даже птицы замертво упали с деревьев. — Совсем нюх потеряли, выродки?! Строй мгновенно вытянулся в струну, перестав дышать. Ухмылки слетели с лиц, спины выпрямились до хруста. Капитан сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. На Микасу не смотрел. Даже не оглянулся, словно ее вообще не существовало. Он смотрел в толпу, выискивая червя, которому сейчас кишки через рот достанет. — Флок. — Леви безошибочно нашел рыжего парня, который теперь был бледнее мела. — Тебе весело? — Н-никак нет, капитан! — пролепетал тот, сжимаясь в попытке слиться с остальными. Не помогло. — Пять нарядов вне очереди. Драишь конюшни зубной щеткой. Плац — на коленях. А когда закончишь, доложишь мне лично, сколько камней насчитал. Пауза. Флок закивал так отчаянно, что чуть не свернул себе шею. — И если я услышу еще хоть один звук, вы будете бегать в полной выкладке, пока не сдохнете. Вам ясно?! — ТАК ТОЧНО! — хором отозвался корпус. Леви еще секунду буравил их взглядом. Таким пристальным, что морозный воздух вот-вот начнет плавиться. А затем резко развернулся. — Разойтись. Аккерман, сдать лошадь и в казарму. Свободна. Строй рассыпался, солдаты поспешили убраться подальше от разъяренного капитана, не смея больше даже косо посмотреть в ее сторону. Микаса осталась стоять одна посреди опустевшего двора. Ветер трепал ее волосы, остужая пылающие щеки. Он защитил ее. Зашил им рты иглой страха. И как же горько, что именно страх перед ним, а не совесть, заставили их заткнуться. Леви накинул на нее покров своей неприкасаемости, но внутри было пусто и грязно. В которой раз мир напомнил, что в нем нет справедливости. Нет правды. Нет равенства, нет чести… Нет ничего из того, что вдалбливали кадетам на торжественных построениях. Есть только сила. И прямо сейчас единственная сила, способная укрыть ее от стаи голодных псов — это тот самый волк, который ее и покусал. Микаса посмотрела вслед уходящему капитану. Его спина была прямой, походка уверенной, как и всегда. Что же, она хотела войны? Она ее получила.