Глава 7 На тропе войны

Микаса закусывает губу, чтобы не закричать. В этот раз она не сопротивляется, сама льнет к нему изголодавшимся зверем. Хаотично мажет губами по острому подбородку, скулам, губам. Удовольствие это постыдное и грязное, но она покорно разводит ноги шире, предлагая себя без остатка. Капитан Леви не любит, когда она строит из себя невинность. Ладони его мозолистые, сдирают с нее форму, как лишнюю кожу, и Микаса выгибается навстречу, подставляя шею под укусы. Ей нравится быть ведомой. Но еще больше нравится быть использованной им. — Леви... — шепот срывается в хрип. Ей дико стыдно звать его по имени, но его имя — единственное, что теперь знает ее язык. Острые зубы прикусывают мочку уха. Капитан толкается в нее резко и глубоко, выбивает воздух из легких, заставляет скулить. Микаса уже не помнит, кто она. Ей просто хочется быть его вещью. Полностью. — Посмотри на себя. — родной до спазма в желудке голос разрывает пелену наслаждения. Мутные глаза не с первого раза находят знакомый силуэт. Эрен стоит совсем рядом, в тени. И все смотрит, смотрит, смотрит. Как бы она хотела увидеть в этих глазах ревность или гнев. Но его взгляд пуст и темен. Сердце рвется к нему, готовое вскрыть грудную клетку, лишь бы оказаться ближе. Хочется оттолкнуть капитана и спрятаться в его больших руках. Прижаться к крепкому плечу и вымаливать прощение, пока язык не отсохнет. Но капитан толкается глубже, и Микаса, вместо того чтобы отпрянуть, судорожно сжимает его бедрами. С губ срывается не имя любимого, а низкий стон, адресованный Леви. Стыд окатывает ее кипятком. Как она может? Как может ее плоть так жадно пить ласки одного, когда душа воет по другому? Эрен подходит ближе, нависает над ней могильным камнем, и голос его такой же бесцветный. — Я не помешаю? Микаса ждет, что он оттащит Леви. Всем нутром жаждет крови. Пусть бы они сцепились. Пусть бы рвали друг другу глотки за право обладать ею! Но капитан лишь коротко кивает, не прекращая размеренных толчков, сдвигается чуть в сторону, освобождая место. — Присоединяйся. — бросает он равнодушно, словно предлагает разделить паек у костра. “Убей его! Заставь страдать!” — мысленно молит Микаса. Но она не та добыча, за которую дерутся. Ее делят. От унижения хотелось провалиться сквозь землю, но эта земля теперь ее потолок. В одно мгновение из женщины она превратилась в общую столовую, где каждому голодному выдадут по тарелке. Эрен опускается перед ней на колени. Микаса дергается навстречу, завидев в его руке знакомую алую ткань. Ищет в этом жесте утешение, но Эрен не накидывает шарф на плечи, чтобы согреть. Он резким движением захлестывает петлю вокруг ее шеи и тянет концы на себя. — Спасибо, что научил меня жить, Эрен. И повязал мне этот шарф. — шептала она в тот день на поле. — Я его еще не раз повяжу. — пообещал он в ответ. Шерсть впивается в кожу, стискивает горло до багровых пятен перед глазами. Теперь этот шарф не обещание дома — поводок для суки, забывшей своего хозяина. Эрен наматывает свободные концы на кулак, вынуждая ее запрокинуть голову. И смотрит. Смотрит сверху вниз с отвращением. Смотрит. Смотрит. Смотрит. Микаса хрипит, царапает его предплечье ногтями, пытается ослабить хватку, но тщетно. Эрен неумолим. Он больше не желает ее слышать. Рвотный рефлекс срабатывает мгновенно, стоит его члену войти до упора. Он заполняет ее глотку целиком, чтобы оттуда больше не вылетело ни одного лживого слова про любовь. И она давится им до кровавых слез. — Сильнее. — командует Леви, не обращая внимания на ее синеющее лицо. Эрен кивает, натягивая шарф до скрипа. Кажется, еще мгновение и шея вот-вот переломится. Его грубые руки требовательно шарят по телу. Сминают грудь до побелевших ногтей, проникают под кожу, ломают ребра. Хотят вывернуть нутро наизнанку и залезть. Но он и так там. Бьется на месте дыры, где когда-то было ее сердце. Зачем же он делает ей так больно? — Эрен... — шепчет Микаса, урвав передышку. Пытается поймать его взгляд, найти в нем хоть каплю прежнего тепла. Но глаза Эрена пусты. Он целует ее, и вкус у него ржавый. Микаса запрокидывает голову, хватая ртом спертый воздух. Тело горит, распятое меж двух огней. Они берут ее одновременно, наполняют, растягивают, делят на части. Кожа трещит по швам, не в силах вместить столько чужого присутствия. Границы реальности плывут свечным воском, но удовольствие все же прошивает позвоночник, заставляет выгибаться навстречу, пока рук не становится слишком много. Пока две пары не превращаются в четыре. Четыре — в десять. Десять — в сотни. Воздух наливается тяжелым запахом пота и гнили. Вместо шарфа на шее чьи-то ледяные пальцы. Знакомые черты Эрена и капитана меркнут, обнажая под собой череду безликих силуэтов солдат с плаца. — Пожалуйста, не надо. — молит Микаса, чувствуя, как десятки чужих ладоней начинают ползать по ней. Они мнут ягодицы, лезут пальцами под веки, в рот. Оттягивают губы, растягивая их в неестественной гримасе, раздирают ноги в стороны, рвут ее пополам. Лица мелькают перед глазами безумным калейдоскопом, сливаясь в одно гигантское чавкающее пятно похоти. — Хватит! Остановитесь! — она дергается, пытаясь вырваться из этого месива, и взгляд падает на напольное зеркало в углу. Микаса надеется увидеть там свой ужас, искаженное мольбой лицо, синее от удушья. Но в мутном отражении на нее смотрит другая Микаса. Та, зеркальная, не плачет. Ей нравится. Голова ее запрокинута в экстазе, бедра льнут к чужим рукам. Она сама направляет чью-то плоть внутрь себя. Реальную прошибает ледяной пот. Ее чрево, созданное, чтобы дарить новую жизнь, стало выгребной ямой, наполнилось грязью. Они проникли в нее через поры, отложили личинки в ее плоти, и теперь выводок вылупился. Там, внизу живота, где только что пульсировало предательское удовольствие от члена капитана, жар сменяется иным ощущением. Сотни жестких лапок сбились в плотный клубок в матке, одновременно пришли в движение и теперь этот рой распался, устремился вверх. Микаса чувствует каждый их шаг. Жесткие хитиновые панцири трутся о внутренности. Усики щекочут стенки влагалища изнутри, прокладывая путь. Они ползут вверх. Царапают позвоночник, скребут кости, грызут сухожилия. Выше. Выше. Выше. Они ищут сердце. Хотят сожрать то единственное, что еще болело по Эрену. — Вытащите… Вытащите их из меня! — хрипит она, но рот забивается вязкой чернотой. Ощущение чужого присутствия под кожей становится невыносимым, сводит с ума зудом, от которого хочется содрать с себя мясо. Микаса впивается ногтями в кожу на животе. Та поддается легко, с влажным треском переспелого фрукта. Она рвет, рвет и рвет. Нужно выпустить их, пока они не добрались до груди. Но крови нет. Из раны, перебирая лапками, вываливаются блестяще-черные тараканы. Серая пыль архива показалась ей милосердной завесой, когда она наконец открыла глаза. Реальность медленно обретала краски, принося с собой запахи старой бумаги и плесени. Затекшая шея отозвалась болью и Микаса качнула форменными плечами, когда тишину внезапно разрезал звук, заставивший зашевелиться даже волосы на затылке. Хрусь. Так в ее сне лопалось ее собственное чрево, выпуская наружу хитиновую мерзость. Этот звук ритмично ввинчивался в уши, сжимая виски стальным обручем, и исходил он от Саши, сидевшей напротив и методично уничтожающей очередное яблоко. Хрусь. Хрусь. Бедная Браус невинно поглощала скудный завтрак, даже не подозревая о том, какую пытку устроила подруге. Каждый раз, когда ее зубы вгрызались в плод, реальность Микасы трещала по швам. Сладкий блеск на ее губах навевал воспоминания о сальных ладонях солдат из кошмара. — Перестань. — рыкнула она, нервно потирая переносицу. Саша замерла, не донеся яблоко до рта, и невинно улыбнулась, демонстрируя кусочек зеленой кожуры, застрявший между ее зубов. — Ты проснулась? Хочешь половинку? Оно кислое, но очень… — Научись уже есть с закрытым ртом, Саша. Чавкаешь, как корова в стойле. Обида разлилась по веснушчатому лицу быстро и комично. Саша не видела бездны, в которую только что заглянула Микаса; она видела только подругу, которая внезапно и совершенно без причины, решила ударить ее по самому святому. Она медленно закрыла рот, отложила яблоко в сторону и, надув губы, отвернулась к узкому окну архива. Сидела обиженным комом, глядя на плац, где уже начиналась утренняя муштровка. — Прости, я не хотела. — шумно выдохнула Микаса, бестолково уронив голову на вытянутые руки. — Да-да, я знаю. — пробубнила Саша, не оборачиваясь. — Ты бесишься по любому поводу, но не нужно постоянно выплескивать эту желчь на меня из-за ваших терок с капитаном. Мне, вообще-то, перепадает не меньше твоего. Микаса виновато потупила взгляд. Саша была права: если ее и отправляли на ночные дежурства в самые отдаленные углы замка, то ее спутником неизменно была именно подруга. Леви будто нарочно выжигал вокруг нее пространство, изолируя от любой особи с членом между ног. Раньше она могла часами патрулировать коридоры с Армином, обсуждая книги, или слушать ворчание Жана под сводами конюшен. Теперь же их пути не пересекались вообще. Стоило Микасе появиться в списке дежурных, как напротив ее фамилии тут же знакомым почерком вписывалась “Браус”. Что же, в этот раз этот недомерок превзошел самого себя. Их общение теперь напоминало ходьбу по тонкому льду, который трескался от каждого неправильного вздоха. Вопреки всем ожиданиям выговор за свою выходку на плацу Микаса так и не получила. А жаль. Ей легче было бы справиться с такой ситуацией, если бы он злобствовал или бушевал. За это она могла бы с лихвой отплатить ему той же монетой. Но теперь его гнев стал лишь глухой стеной отчуждения, и никогда еще он не вызывал у нее такой ненависти. Леви смотрел не на нее, а сквозь нее, словно Микаса была досадным пятном на идеально вымытом полу, и любой пустяк теперь становился поводом для ссылки. Губы его тут же кривились в нескрываемом отвращении, стоило завидеть ее неглаженый воротник. Даже ее присутствие в столовой вызывало у него физическое раздражение. Вчера вот причиной стала пара крошечных пятен засохшей грязи на каблуке ее сапога, которые он заметил во время утреннего осмотра. Леви не удостоил ее чести подойти ближе. Остановился в метре, кивнув подбородком на ее ноги: — Аккерман, ты перепутала казарму с хлевом? Выглядишь как свинья, смотреть тошно. Сегодня дежуришь в архиве вместе с Браус. Со стороны это легко могло сойти за воспитание, но Микаса знала, что он просто методично выталкивает ее на периферию своей жизни, наказывая за само ее существование. И вот теперь она коротает ночи здесь, среди мертвых бумаг, чувствуя себя такой же забытой вещью, которую капитан решил убрать с глаз долой, лишь бы не портить свой стерильный мир. Она уже почти позабыла, как выглядит ее собственная комната и какова на ощупь чистая постель. Ночные дежурства превратились в бесконечный ритуал, заполняющий пустоту между днями, проведенными за бумажной волокитой у Ханджи. Кстати эта работа даже могла сойти за приятную, если бы не его отчеты. — Ублюдок. — приговаривала Микаса, в сотый раз перекладывая его рапорты о расходе газа. — Мелочный, невыносимый ублюдок. Самым унизительным было то, как он вел себя в кабинете командующей. Леви мог зайти за документами, пробыть там полчаса, обсуждая тактику или поставки провизии, и ни разу — ни единым взглядом — не удостоить ее своим вниманием. Она сидела в двух метрах, ее присутствие было очевидным для всех, но только не для него. Безусловно она злилась. Теперь самой сладкой фантазией перед сном стал вид его свернутой шеи. Треск капитанских костей успокаивал пуще колыбельной матери. — Надеюсь, что скоро капитан наконец поставит метку и это все закончится. Микаса не сразу поверила своим ушам. Чего?! Какая еще метка! — Ты в своем уме, Саша? — нервно бросила она, тут же отлепив голову от стола. — О какой метке ты говоришь? — Ну а что? Все ведь очевидно. — Саша вновь надкусила яблоко и посмотрела на подругу с неожиданной серьезностью. — Думаешь, кто-то действительно поверил в то, что ты была в Митре? Весь корпус чует твой запах. Ты хоть понимаешь, что это значит? — Понимаю. И что теперь? Ты предлагаешь мне добровольно стать его собственностью? Та лишь печально улыбнулась, вертя в руках потемневший огрызок. Медовые глаза блеснули не привычным озорством, а какой-то взрослой тоской, которую Микаса раньше предпочитала не замечать. — Глупая ты. — тихо шепнула подруга, соскакивая со стола. — Я бы все отдала, чтобы сейчас кто-то большой и сильный обнял меня со спины и сказал: “Ты под моей защитой, Браус. Больше никто не посмеет даже дышать в твою сторону”. Когда альфа метит омегу, он берет на себя ответственность за ее жизнь, Микаса. Он становится щитом, и тебе больше не нужно вздрагивать от каждого шороха. Он защитит тебя от всего мира. Даже от самого себя. Саша вдруг замолчала, горько усмехнувшись. — Быть с альфой и есть наше предназначение. Так устроена природа. Мы созданы, чтобы принадлежать кому-то, кто сильнее. Я сплю с Конни и Жаном… но это не то, понимаешь? Я до сих пор чувствую себя пустой. А у тебя есть не абы кто, а сильнейший воин, если ты не забыла. Вдруг он и есть твой истинный? Ком желчи подкатил к горлу. Истинный… Еще чего не хватало. И под описание “большой и сильный” этот коротышка мало подходил. Но Микаса знала, о чем жалеет подруга. Каждый раз во время прогулок в городе Саша замирала, глядя на меченые пары с той же жадностью, с какой смотрела на еду в голодные годы. Но для Микасы это “предназначение” было самой большой ложью, которую когда-либо придумало человечество. — Это ты глупая. И вправду веришь в эту сказку об альфе-защитнике? — насмешливо поинтересовалась она, не сдержав ядовитой ухмылки. — Мой отец был альфой, Саша. Самым добрым и любящим альфой на свете. И что? Когда в наш дом пришли те трое, он не успел даже за нож схватиться. Его убили за секунду. И его “сила” не помогла ему защитить ни маму, ни меня. — Это не значит, что все они… — Нет, значит. — отчеканила Микаса, резко поднявшись со своего места. — Я с детства усвоила один урок: никто тебя не защитит, кроме тебя самой. Я сама могу постоять за себя и своих близких. И я могу защитить Эрена, который, кстати, будучи альфой, так отчаянно стремится угодить в лапы смерти. А если я позволю этому ублюдку поставить метку, я перестану быть той, кем я есть, понимаешь? Я стану вещью. А вещь не может никого защитить. — Ты просто боишься признать, что тебе это нужно. — цыкнула Саша. — Боишься, что тебе понравилось спать с ним и чувствовать себя слабой. Микаса не успела ответить. Дверь архива скрипнула, и в душное помещение ворвался запах печеных яблок и корицы. Жан нервно переминался с ноги на ногу, сжимая в руках сверток с чем-то съестным. — Я принес тебе… То есть вам поесть. — сказал он, расплывшись в глупой улыбке. — И… вот. Жан положил на край стола свежеиспеченный хлеб и крошечный цветок крокуса, который хрен его знает где он умудрился раздобыть. Такой нелепый и почти детский жест ухаживания, что любая другая омега уже была бы вне себя от счастья. Да, любая другая, но только не Микаса. Жан смотрел на нее так, словно и ее вынуждал заглянуть в его глаза. В них была нежность, которой она раньше никогда в них не читала, смешанная с мольбой, как у побитой собаки, и это, отчего-то, вызывало еще большее раздражение. Завидев эту картину Саша вдруг замерла и обиженно стрельнула глазами на парня, а затем перевела взгляд на несчастный цветок. А ведь она делила с ним постель не раз и не два. Искала в нем утешение и утешала сама холодными ночами напролет. Но Жан никогда не делал ей подарков. Его забота обычно выражалась в виде лишней порции мяса или украденной булки, и Саша и тому была рада, чего уж там. Но только до этого момента, когда разница между ними не стала такой очевидной. Ей досталась роль хорошего друга, с которым удобно и приятно проводить время, когда ее тело ломит от течки. А для Микасы Жан готов был из кожи вон вылезти, лишь бы найти чертовы цветы. Саша шумно выдохнула и отвернулась к стеллажу, делая вид, что крайне заинтересована описью старых рапортов. — Микаса, я хотел предложить тебе… То есть провести тебя в столовую. Может, сядешь со мной? Пусть все видят, что ты не одна. Предложение это было неуместным и за версту разило заботой, щедро приправленной чувством глубокого раскаяния. Как и во все предыдущие дни Жан снова пытался загладить вину, строя из себя рыцаря в сверкающих доспехах. Как же ее достала эта дурацкая опека! Тем же вечером, едва Микаса переступила порог казармы, в ее комнату нагрянула святая троица в лицах Армина, Конни и Жана. Они битый час рассыпались в извинениях за свое молчание, а после завалили вопросами о том, что же произошло на самом деле. Армин смотрел с сочувствием, Конни с растерянностью, а Жан с такой яростной готовностью защитить, что хотелось выставить их всех к чертовой матери и запереть дверь на засов. Ни их извинения, ни их допросы Микасе, честно говоря, не всрались. Весь вечер она, затаив дыхание, ждала появления Эрена. Надеялась, что он зайдет, хотя бы просто посмотрит, обмолвится хоть одним словцом в конце концов! Но Эрен, судя по всему, счел любые разговоры с ней лишней тратой времени. И вот теперь Жан с его крокусом. — Я не голодна. — шипнула Микаса, не глядя на хлеб. — И мне не нужно сопровождение. Я сама справлюсь. — Но Микаса, они же… — Жан сделал шаг вперед, и от концентрации его приторного запаха ей вдруг сделалось дурно. — Ты же слышала, что они болтают. Я не могу позволить, чтобы они думали, будто ты… — Будто я что, Жан? — она наконец подняла на него тяжелый взгляд. — Шлюха? Жан осекся. Его рука невольно дернулась к ее плечу, но замерла на полпути. Микаса и без него прекрасно знала, что оказалась в центре невидимой охоты, где десятки голодных глаз с нетерпением ждут, когда она снова оступится. — Я просто хотел помочь. — прошептал он наконец. — Ну так помоги. — Микаса отодвинула крокус к самому краю стола. — Оставь меня в покое. — Ты не понимаешь. Ты ведь теперь омега, и тебе нужна… — Кирштайн. Голос капитана заставил всех мгновенно замолчать. Леви стоял в тени, в проеме, прислонившись плечом к косяку, и его аура надвигающимся штормом заполняла каждый уголок запыленного пространства, вытесняя из него запах свежего хлеба и яблок с корицей. Он медленно перевел взгляд с Жана на цветок, а затем на Микасу. — Кажется, дежурство в архиве подразумевает работу с документами, а не базарные посиделки. Вон отсюда. Оба. Желваки на лице парня заходили ходуном. Уязвленное эго и задетая гордость альфы смешались в ядовитой коктейль, требуя отстоять свою, пусть еще и немеченую территорию. Жан бросил быстрый взгляд то на Микасу, то на Сашу, но та лишь отчаянно замотала головой и, взяв его за руку, потащила к выходу от греха подальше. Леви этот спектакль лишь позабавил. Стоило дверному замку тихо щелкнуть за этими двумя недотепами, как он медленно подошел к столу, протянул руку и взял бутон за тонкий стебель. Микаса замерла, глядя на его длинные и слишком утонченные пальцы, что не пристало иметь мужчине его профессии. Сердце ее, вопреки разуму, предательски зачастило. Наконец их взгляды пересеклись. Капитан смотрел на нее не отрываясь, и она, как завороженная, не смела отвести глаз. Пыталась прочесть выражение его лица, но от волнения не смогла ничего в нем уловить. И как он может смотреть так пристально? Даже не моргая. Он шагнул ближе, и она невольно вжалась спиной в стеллаж. Со скрипнувших полок посыпалась пыль, забиваясь в легкие вместе с его дурманящим запахом. Микаса сглотнула, чувствуя, как под кожей снова начинает пульсировать тот самый жар. Его близость была пыткой. С минуту Леви сверлил ее взглядом, а затем одним точным движением отправил знак внимания Жана на пол. Нежный стебель тонко хрустнул под подошвой тяжелого армейского сапога. Микаса смотрела, как фиолетовые лепестки превращаются в бесформенное грязное пятно и в ту секунду ей подумалось, что именно так, мимоходом и с той же непоколебимой уверенностью, он поступил и с ее достоинством. — Наведи здесь порядок. А затем иди к Ханджи, и чтобы до конца дня я тебя не видел. Микаса стояла неподвижно, глядя на изуродованный цветок. Пыль, поднятая его шагами, щекотала горло, но она боялась даже кашлянуть. Казалось, стоит пошевелиться, и она рассыплется так же, как этот несчастный бутон. — Есть, капитан. Леви направился к выходу, и его тяжелая аура медленно отступала, оставляя после себя лишь запах мускуса с кедром и привкус поражения на губах. На пороге он на мгновение задержался, но так и не обернулся. Дверь за ним закрылась. Щелкнул замок. В гнетущей тишине Микаса вяло опустилась на корточки, потянулась к фиолетовому пятну на полу. Пальцы дрожали. Ей хотелось собрать лепестки, как-то исправить это, но исправлять было нечего. Что же, намечавшийся день обещал быть еще более тяжелым. Ей предстояло выйти из своего убежища и вновь столкнуться с тем миром, от которого Леви и остальные так старательно ее “защищали”.

***

— О, Микаса, снова здесь? — радостно воскликнула командующая, хлопнув в ладоши, завидев в дверях своего новоиспеченного секретаря. — Что, Леви опять отправил в ссылку? — Угу. — отозвалась она, усаживаясь на свое привычное место подле стола Ханджи. К сожалению, ни быстрый душ, ни подобие завтрака так и не смогли вернуть чувство веры в себя. За разбором сотни рапортов и одинаковых отчетов, Микаса отчаянно пыталась понять, почему же ее праведный гнев на капитана вдруг уступил место беспомощности, когда он вошел в архив. Она ведь столько всего хотела ему высказать! А в итоге что? Застыла в оцепенении, засунув язык в то самое место, по которому он с таким извращенным удовольствием прошелся ремнем. Унизительно как. Снова. Еще одно чувство, въевшееся под кожу, как и дурацкое желание ему подчиниться. — Тут не хватает вашей подписи. — устало сказала она, протянув Ханджи очередной документ. По мере чтения ее брови медленно ползли вверх, а губы сложились в удивленное “О как”. — Еще одно прошение о переводе. Рядовой Ноа Вебер... в Шиганшину? На строительство железной дороги? — командующая тяжело вздохнула, потирая переносицу. — Леви совсем с цепи сорвался. В графе “Причина” значилось: “Нарушение субординации и устава”. Но Микаса, глядя в окно на тренировочное поле, видела перед глазами совсем другую картину. Тот ужин в столовой до сих пор стоял поперек горла. Рослый и до неприличия самоуверенный альфа из нового набора вдруг решил, что его статус дает ему право на вольности. Микаса даже не успела среагировать, когда почувствовала на себе его потную ладонь. Наглый шлепок по заднице заставил замереть от неожиданности и брезгливости. В тот же миг за ее спиной мелькнул невысокий силуэт. Рывок, и голова Вебера с хрустом впечатывается в цинковую стойку с раздачей еды. Соус разлетелся по его лицу, смешиваясь с кровью из разбитого носа. — Перепутал штаб с борделем, щенок? — прошипел Леви, придавливая парня к металлу так сильно, что тот едва мог дышать. Стоит отметить, что капитан был непревзойденным мастером по части воинского этикета. Спесь он излечивал радикально, выбивая ее вместе с зубами подопечных. Устав служил ему священным писанием, которое он цитировал по поводу и без, если только параграфы не мешали его специфическим методам воспитания. — Я подпишу, конечно. — звонкий голос вновь заставил вернуться в реальность. — Леви прав, дисциплина хромает. Но такими темпами у нас в разведке скоро будут служить одни женщины и он. Ханджи на мгновение перестала скрежетать пером и посмотрела на Микасу поверх очков. Ее взгляд, обычно искрящийся фанатичным любопытством, вдруг стал непривычно мягким, почти сочувствующим. Она прекрасно видела, как дрожат ее пальцы и как она избегает смотреть в сторону двери. — Не дуйся на него. — кресло жалобно скрипнуло, когда Ханджи откинулась на спинку. — Леви всегда был невыносим, но сейчас он пытается тебя защитить. Пусть и такими идиотскими способами. Микаса лишь крепче сжала стопку бумаг. Защитить? От кого же? От других альф? Да она и сама может это сделать. Может быть от Жана, который принес ей глупый цветок? Или от самой себя, напоминающей ему о том, что он потерял контроль? — Почему он такой? — тихий вопрос сорвался с губ прежде, чем она успела его обдумать. Ханджи перестала улыбаться. Она сняла очки и принялась медленно протирать их рукавом рубашки. — Он альфа, Микаса. А ты теперь — его слабость. А Леви терпеть не может то, что делает его уязвимым, уж поверь мне. Я знаю его уже десять лет, но таким вижу впервые. Она подняла глаза на Микасу и сочувствующе улыбнулась. — Он так же отчаянно, как и ты, не желает поддаться своей природе, и от этого все становится только хуже. Ты для него — живое напоминание о том, что он больше не принадлежит самому себе. В вашей ситуации нет победителей, что бы ты там не думала. Слабость? Смешно. Микаса посмотрела на свои ладони, покрытые мозолями от рукоятей клинков. Эти руки ломали кости врагам и с корнем вырывали плоть из затылков титанов. Они были сильными, способными убивать без тени сомнения, но почему-то против этого низкорослого, вечно хмурого человека, вся эта сила превращалась в пыль. Стоило ему оказаться рядом, и мышцы становились ватными, а воля скулила щенком. Так кто из них на самом деле слаб? Тот, кто подавляет, или тот, кто не может найти в себе сил оттолкнуть? — Жан сегодня принес мне цветок. — вдруг сказала она, сама не зная зачем. Слова прозвучали так жалко, словно она жаловалась матери на сломанную игрушку. Ханджи замерла, оставив чернилами на бумаге жирную кляксу. — И что сделал Леви? — Раздавил его. Просто… растоптал сапогом. — Вот как. — командующая тяжело вздохнула и наконец отложила перо в сторону, сцепляя пальцы в замок перед собой. — Что же, другого от него я и не ожидала. Он не умеет конкурировать красиво, Микаса. Ему проще уничтожить любого, кто посягнет на его территорию. Даже если эта “территория” пока сама не знает, хочет ли она принадлежать ему. Слово “территория” полоснуло по нервам. Микаса резко вскинула голову, глаза ее вспыхнули той самой яростью, которую она так долго вынашивала в себе. — Так что, теперь я всегда буду просто территорией, которую все делят? — голос ее задрожал от нахлынувшего возмущения. — Это все, что мне уготовано? Так выходит? Ханджи одарила ее внимательным взглядом. В отличие от остальных, она видела в Микасе не только пробудившуюся омегу, а девочку, чья личность сейчас методично стиралась под гнетом того, кто был сильнее. — Это только тебе решать. — наконец мягко ответила она. — Мир будет видеть в тебе то, что ему удобно. Но кем ты останешься, когда закроешь за собой дверь — зависит только от тебя. Отполированные очки снова вернулись на привычное место, возвращая Ханджи деловой вид. — Леви считает тебя своей, потому что ты позволила ему так думать. Ты можешь быть территорией, Микаса. А можешь быть силой, с которой ему придется считаться. В совете Ханджи чувствовался легкий привкус яда, но в одном она точно была права: сила — это нечто, имеющее волю. Без сомнений, это был призыв к манипуляции высшего порядка, и для Микасы, привыкшей решать проблемы атакой в лоб, это был совершенно новый и очень пугающий вид боя. Раньше все было просто и предсказуемо, но теперь ей предстояло научиться наносить удары невидимым оружием. А раз она не может перестать быть омегой, то она станет такой омегой, которая сожрет его изнутри. Если Леви и в правду так одержим ею, значит... она имеет над ним колоссальную власть. И как только она поймет, насколько сильно он от нее зависим, правила игры изменятся раз и навсегда. — Спасибо, Ханджи. Кажется, теперь я все поняла. — вдруг отозвалась Микаса, вставая из-за стола. — Если мы на сегодня закончили, то я могу идти? — Конечно. Ханджи проводила ее задумчивым взглядом, расплываясь в улыбке, полной предвкушения. Только что она выпустила джина из бутылки и теперь делала ставки, гадая, чью голову тот снесет первой. Будь Эрвин жив, она, не раздумывая, поставила бы месячное жалование на Аккерман. Бедному коротышке точно придется несладко.