Глава 8 Жертва и хищник

В календаре штаба не было даты более долгожданной и одновременно ненавистной, чем та, что официально именовалась “банным днем”. Ежедневные обмывания ледяной водой из тазов не шли ни в какое сравнение с тем, когда кочегарка ревела на полную мощность. В такие моменты можно было наконец почувствовать себя человеком. На все про все каждому подразделению выделялось ровно тридцать минут, чтобы содрать с себя грязь жесткой лыковой мочалкой и вовремя освободить место для следующей смены, которая уже подпирала двери предбанника, совсем не томно дыша в затылок. Это вам не офицерское крыло, где за закрытыми дверями кабинетов у каждого вышестоящего были собственные ванные комнаты. Здесь время ценилось дороже дневной нормы пайка, и любая задержка превращала и без того напряженную атмосферу в пороховую бочку. Микаса вышла в общий коридор вслед за молодой омегой из нового набора, на ходу сражаясь с непослушными пуговицами форменной куртки. Изрядно отросшие волосы, теперь по привычке стянутые в тугой хвост, выбились небрежными прядями, облепляя шею. Но чистота, обретенная под струей воды, испарилась мгновенно, стоило лишь ступить на испитые временем половицы. Очередь в баню растянулась почти до самой лестницы. Разгоряченные альфы, щеголяя голыми торсами и исподними штанами, нетерпеливо переминали ноги. Как по щелчку пальцев, десятки сальных взглядов мгновенно впились в нее, сканируя каждый сантиметр от макушки до носков сапог. Впереди та самая девушка — хотя нет, какая там девушка, скорее совсем еще девчонка с испуганными глазами, — получила смачный шлепок по заднице. Бедняжка вскрикнула и отпрянула, едва не выронив свои вещи. А дальше взрыв гогота и растерянный взгляд, судорожно проверяющий, все ли пуговицы ее скромности на месте. — Эй, полегче, крошка! Не ушиблась? Микаса замерла, глядя на эту картину, искренне не понимая, что же здесь послужило отмашкой? Ее застегнутый наглухо ворот? Или, может, ее дрожащие пальцы, нервно перебирающие край полотенца? Как любили говаривать сильные мира сего: “Если кобель сорвался с цепи, виновата не цепь, а добыча, что имела наглость дразнить его”. Сейчас же никто никого не дразнил, но повод всегда найдется. Им было неважно, застегнута эта девчонка на все пуговицы в такую же форму или стоит в одном полотенце. Для этого стада озабоченных баранов омега тварь порочная по определению, и только она несет ответственность за каждый чужой стояк. И даже тогда, особенно тогда, когда ее согласия на близость никто и не спрашивал. Смотреть на то, как новенькая вжимается в угол, подрагивая подбородком, сил больше не было. Микаса сделала шаг вперед, закрывая бедолагу собой. — Еще раз тронешь — и пальцы будешь по кускам из стока выковыривать. — тяжелый взгляд обещал скорую расправу, заставив смешки мгновенно стихнуть. Девчонка пулей рванула к выходу, благодарно кивая. Микаса шагнула следом за ней, когда один из солдат как бы невзначай качнулся вперед, перекрывая и без того узкий проход. Стоило им поравняться, как он, решив подсобить своему товарищу, грубо врезался в нее плечом. — Ой, прошу простить. — пробасил парень, даже не пытаясь скрыть издевательскую ухмылку. — Не заметил... омежку. Тесновато тут у нас сегодня, а? “Ублюдок”, — констатировала Микаса, скрежетнув зубами, но все же продолжила свой путь сквозь строй потных тел. Лишь когда за спиной захлопнулись двери, отделяющие казармы от офицерского крыла, она позволила себе выдохнуть. За каждым новым поворотом ей виделось, как эта мразь уже собирает свои зубы с пола. Но и эту ярость пришлось быстро запихнуть поглубже, уступив место циничному расчету. Рано, пока рано… Месть — это блюдо, которое не терпит высоких температур. А она собиралась сделать его еще и чертовски ядовитым. Чтобы вернуться из ссылки и снова стать силой, с которой считаются, ей нужно было получить благословение того самого человека, который сейчас наверняка беззаботно сидел в своем кабинете, потягивая очередную чашку чая. Когда-то Леви учил ее, что лучший способ угодить в ловушку — убедиться, что выхода нет. А худший — понять это слишком поздно. И сейчас, меряя шагами пустой коридор, Микаса с ехидством признавала, что учитель из него вышел-то хреновый, раз она умудрилась провернуть и то, и другое одновременно. То ли по доброте душевной, то ли от желания насолить коротышке, но Ханджи сделала ей невиданной щедрости подарок, поведав тайну о самом уязвимом месте капитана. Да вот только как нанести туда удар без потерь, Микаса пока ума не приложила. Все эти подковерные игры и тонкие нюансы отношений между альфой и омегой были ей неведомы и глубоко чужды. Ее юный, пылкий ум был лишен изысков женского кокетства и той лисьей хитрости, которой славятся опытные омеги. Да и зачем бить исподтишка, если можно сразу в самое сердце, да наотмашь? Но в том и была загвоздка: сердца у капитана не было, в этом она успела убедиться лично. Зато самолюбия хоть отбавляй. В своих мыслях Микаса, разумеется, была невинной жертвой, которая по злой иронии судьбы подарила ему свою первую близость. Он же в этой истории оказался эгоистичным и заносчивым хуилой, возомнившим себя венцом творения. Впрочем, после ее “триумфального” променада на плацу Леви думал о ней точно так же. Микаса остановилась перед массивной дубовой дверью, за которой слышались тихие шаги. Временами подмывало плюнуть на все эти хитросплетения, ногой вышибить эту самую дверь, да выровнять идеальную капитанскую рожу в обратном направлении. Как же эстетично смотрелись бы кровавые брызги на его занавесках! Но нетерпеливый охотник всегда остается голодным. Этому ее уже научила Саша. Воспоминание об их разговоре в архиве всплыло само собой, стоило пальцам замереть в сантиметре от дверной ручки. Пока за окном выл ветер, а свечи одна за одной оплывали воском, Микаса впервые не перебивая внимала речам подруги. При всей своей внешней нелепости и отменном аппетите, Саша оказалась на удивление прожженной хищницей в делах любовных. И именно она в одну из таких ночей, методично обгладывая украденную куриную ножку, выдала нечто, перевернувшее привычный уклад ее мира с ног на голову. — Ты зря с ним бодаешься. Капитан же заводится еще больше, когда ты рычишь в ответ. Все альфы готовы кончить только от одного осознания, что ломают тебя. А если ломать нечего? Микаса тогда лишь нахмурилась, искренне не понимая, как эта светлая мысль сама не посетила ее голову. Долгий же путь ей предстоит, если она не в силах прийти к таким очевидным выводам самостоятельно. Но время у нее есть. Еще научится. — Стань мягкой. — продолжила наставления Саша, смачно облизывая каждый палец. — Он не сможет сгонять на тебе свою злобу, если ты будешь смотреть на него бездомным котенком. Совет-то был дельный: Леви ни дать ни взять подпитывался ее бунтом. Выходит, что каждый ее выпад давал ему право хлестать ее ремнем и сжимать горло до синяков. Как же легко, оказывается, одержать победу в игре, где правила написаны твоей рукой. Здравый смысл бился в конвульсиях, умоляя оставить все как есть, но один лишь образ его физиономии тем утром мигом задушил эту искру благоразумия. После случившегося просто разойтись по углам не получится. Благородное прощение — это для святых, а она предпочитала старое доброе “око за око”. В голове, хоть и со скрипом, но постепенно начал зреть многоходовой сценарий тотального уничтожения его нервной системы, в коем первым пунктом значилось наступить на горло собственной гордости и принять поражение. Микаса сделала глубокий вдох, поправляя идеально отглаженный ворот рубашки у оголенной шеи. Да, травить его жизнь нужно медленно и методично. Решение было принято еще утром, а посему в мусорное ведро отправились все блокаторы, которыми она больше не намеревалась скрывать свое истинное нутро. За это время она уже успела убедиться в двух вещах: во-первых — запах других альф отчего-то ее не привлекает. Во-вторых — блокаторы ни черта не работают, если ее тело все так же распаляется от одного взгляда сине-серых глаз. А значит, она больше не будет скрываться, и пусть Леви задохнется ее вонью. Пусть воет волком, на стену лезет и сыплет проклятиями. Но как бы она себя не настраивала, за всеми этими радужными мечтами все равно таилось предчувствие неминуемой беды. И сейчас, увы, стоя перед порогом капитанского кабинета, Микаса с горечью понимала, что в скудном арсенале ее эмоций “маска котенка” упорно не находилась. Да и привыкшие быть гордо расправленными плечи никак не желали виновато поникнуть. А Леви уж точно знает, что ее тело не умеет лгать так виртуозно, как ее язык. Все же смирив кошек на душе обещанием скорой крови, Микаса наконец уверенно шагнула за черту, уведомив начальство о своем приходе коротким стуком в дверь. Как ни странно, ответа не последовало. Выдержав паузу в несколько секунд — ровно столько, сколько требовал устав и остатки ее самообладания, — она постучала еще раз, уже настойчивее. И снова тишина. — Да оглох он, что ли… — посыпалось скупое бормотание под нос. Наконец, спустя гребаных пять минут!, которые Микаса провела, мысленно примеряя голову капитана к садовому секатору, за дверью послышался тяжелый вздох, а затем раздраженное: — Войди. Котенок, которого так старательно вырисовывала в ее воображении Саша, тут же ретировался с поля боя, поджав хвост под натиском нахлынувшего гнева. План “покорной омеги” трещал по швам, едва успев столкнуться с реальностью. Микаса с трудом заставила себя опустить голову, пряча в темных прядях злобный оскал, и вошла в кабинет, делая вид, что просто заглянула с докладом. Впрочем, с докладом-то она и пришла. Бросив мимолетный взгляд в сторону стола, она еще раз убедилась: капитан визиту не рад. Что по тону, что по этой застывшей маске на лице стало ясно — ее присутствие здесь было лишним. Но когда, скажите на милость, ее интересовало его драгоценное мнение? — Чего тебе? — равнодушно бросил Леви. Перо в его пальцах продолжало свой танец, ставя размашистую подпись на очередном документе. В кабинете как и всегда пахло хлоркой и, к ее удивлению, знакомыми нотками перечной мяты. Но стоило сделать шаг вперед, как этот стерильный мирок беспардонно накрыло ее ароматом. Запах распаренной кожи, не прикрытый ни граммом блокаторов, ворвался в пространство, как незваный гость на званый ужин. Микаса остановилась у самого края стола, чувствуя, как ее плечи, вопреки всем советам подруги, все еще пытаются расправиться, заявляя о своем праве на присутствие здесь. — Командующая просила забрать последние отчеты, сэр. Это они? Перо издало протяжный предсмертный скрип и замерло, едва она протянула руку. — А ты у нас теперь в курьеры заделалась? — Леви откинулся на спинку кресла, так и разя хорошо отполированным высокомерием. — Я ясно сказал Ханджи, что сам занесу документы. — Вы ведь сами поручили мне эту работу, капитан. — напомнила Микаса, стараясь скрыть нотки ядовитой хрипотцы, что сейчас жгла горло. — Вот я и пришла. Так я могу их забрать? Наконец она взглянула на него, молясь всем высшим силам, чтобы сейчас ее лицо напоминало невинную овечку, а не затаившегося в кустах волка. Настенные часы ритмично отмеряли свое тик-так, пока Леви с каким-то странным интересом всматривался в ее физиономию. И с каждым ударом стрелки его собственное лицо становилось на тон бледнее. — Валяй. — вдруг бросил он, резко вставая. Микаса понятия не имела, чем она пахнет для него, но сейчас, наблюдая за тем, как он нервно преодолел расстояние до окна и рванул на себя створку, ей показалось, что аромат ее сравним с щедро распыленным ядовитым газом. Свежий воздух ворвался внутрь, но ситуацию это явно не спасло. Губы ее расплылись в довольной улыбке. План работал. Конечно же, Микаса не спешила уходить. Только не сейчас, когда его броня дала такую заметную трещину. Она все так же стояла на месте, сверля взглядом безупречно прямой позвоночник под тонкой тканью рубашки. Пора было переходить к десерту. — Чего застыла, Аккерман? Папка на столе. Бери и проваливай. Вопреки его приказу, а может, именно благодаря ему, она подошла ближе. Осторожно протянула руку и коснулась его предплечья. От этого мимолетного контакта в глазах на мгновение потемнело. В кабинете вдруг стало так тесно, словно все стены решили сойтись в одной точке. Было неясно, то ли это ее собственный пульс выбивал в ушах чечетку, то ли это он, великий и ужасный, сейчас медленно поджаривался на костре собственных инстинктов, уставившись на ее непривычно открытую шею. — Что еще? — хрипло выдавил Леви, одергивая руку. От этого низкого, надорванного тембра сердце ее точно подпрыгнуло в груди. Да как он это делает? Как может говорить так, что колени у нее тут же подкашиваются? “Только не сейчас. Не смей давать слабину, Аккерман!” — приказала она себе, чувствуя, как по венам разливается знакомый жар. Собственное тело уже спешило нагло переметнуться в лагерь противника. Теперь его аромат, такой взрослый и такой мужской, забивал легкие, заставляя сознание медленно плавиться. — Капитан, я… — язык никак не поворачивался произнести эту вопиющую ложь вслух. — Ну? Ты долго еще будешь жевать сопли? Привычная грубость в его голосе мгновенно вернула ее в реальность. Да, извиняться, когда ты ни на йоту не чувствуешь вины — пытка похлеще любого наряда. Пришлось буквально наступить на собственное горло, раздавливая сапогом свою гордость. — Я хотела попросить у вас прощения. Лицо напротив вдруг исказилось в гримасе, которую Микаса расценила не иначе как искреннее замешательство. Если бы в этот момент в кабинет зашел титан, капитан вряд ли удивился бы сильнее. “Давай же, жри, ублюдок. Смотри, не подавись”, — злорадно пронеслось в голове, хотя внутри все сжималось от его близости. — С чего вдруг ты решила разразиться извинениями? — Леви сузил глаза в поисках подвоха, но наткнулся лишь на покаянную скорбь. — Вы тогда были правы. Я совершила глупость, ослушавшись вашего приказа и вернувшись на плац. Я… была не права. Микаса сама не верила в то, что ее рот способен извергать такую первосортную лапшу. Но маска прилежной омеги (будь проклята Саша с ее советами!) в купе с отсутствием блокаторов делала свое дело. — Тц… Перестань корчить из себя невинность, Аккерман. Тебе это не идет. Леви резко отвернулся, жадно, почти со свистом хватая ртом воздух. Но Микаса видела не небо за окном, а то, как до хруста сжались его пальцы на подоконнике, выдавая ту самую животную натуру, которую она так легко выпустила на волю. “Посмотрим, как ты запоешь, когда я окончательно выбью у тебя почву из-под ног”, — подумала она, с трудом подавляя желание просто прижаться к его спине и закончить этот фарс. Удерживать налет покорности становилось все труднее, и вовсе не из-за гордости. А спина у него, оказывается, была широкая. Раньше не замечала, а теперь только на нее и смотрела. Удивительно при его то росте. Как и удивительно то, что они провели три чертовых дня в одной постели, а она не запомнила ровным счетом ничего. Видимо память милосердно вытравила эти детали, оставив только ненависть. Нет… Стоп. Хватит. Не за этим ты сюда пришла, дура, не за этим! Стоило ее пальцам вновь коснуться его плеча (к слову этот жест был задуман как финальный штрих к портрету кающейся грешницы), как Леви среагировал со скоростью стрельнувшей пружины. Секунда — и вот он уже припечатал ее к подоконнику. Чужое колено по-хозяйски вклинилось между бедер, разводя их в стороны и лишая последней опоры. Микаса ахнула, когда его рука железным кольцом легла на талию, сминая ткань рубашки и притягивая ее тело вплотную к своему. Только что их противостояние окончательно перешло в ту зону, где любые советы Саши рассыпались в прах. На этом поле боя тягаться с ним было бессмысленно — это была его территория и его правила. В прежние времена Микаса говорила все, что придет в голову, не обдумывала вперед, что скажет. Теперь она его боялась. И больше всего — его поцелуев. От одной мысли, что он может сейчас стереть это мизерное расстояние между ними, внутри все узлом стянуло. И что это за выверт человеческого сердца — так отчаянно желать человека, которого всей душой презираешь? — Не нужно делать из меня идиота, Микаса. — на выдохе произнес Леви, очерчивая контур ее нижней губы большим пальцем. — Говори уже, чего хочешь на самом деле. Все это было не иначе чем проверкой на вшивость. Конечно Леви раскусил ее ложь, и сейчас пытался вытащить наружу ее истинные мотивы. Губы ее мелко подрагивали в такт его разгоряченному дыханию, и в этот момент Микаса осознала, что не только у капитана есть слабости. Немыслимых сил стоило не впиться в эти губы, не вжаться щекой в мозолистую ладонь. Раньше она бы его оттолкнула, залепив пощечину, осыпала проклятиями. А сейчас лишь немного подалась вперед и тихо прошептала: — Разрешите снова вернуться к тренировкам со всеми. — С какой стати? Ты помогаешь Ханджи, если не забыла. Рука его скользнула ниже, забралась под рубашку, поглаживая неторопливыми движениями выступающие ребра. Признаться стыдно, как она млела от этой незатейливой ласки. Радовало лишь, что и он был на грани. — Вы ведь не сможете вечно держать меня взаперти, наказывая за ту ошибку. — А ты считаешь, что я тебя наказываю? — Мне кажется, что так вы обо мне заботитесь. — Микаса закусила губу, когда он мазнул большим пальцем по нагрудным бинтам. — Но я не могу больше сидеть без дела. В конце концов, я солдат, а не секретарь. К тому же Армин с этой работой справлялся лучше. Отвечать капитан не спешил. Придвинулся еще ближе, обжигая ухо своим тяжелым дыханием. Рука его, застывшая на ребрах, вдруг сжалась сильнее, сминая полотно бинтов. За последнее время Микаса научилась безошибочно читать чужие мысли. Недаром она изо дня в день прилагала все силы, чтобы по случайному слову или необдуманному жесту угадать тайные помыслы капитана. И сейчас она сразу уловила то, что Леви пытался от нее скрыть. Точка невозврата была максимально близка, и она не знала, сможет ли удержать контроль. В глазах напротив, таких темно-синих и бездонных, как океан, плескалось желание. И сейчас он хочет (о, она кожей чувствовала, как он хочет) сорвать эти бинты вместе с ее одеждой. Нисколько не заботясь о приличиях, нетерпеливо войти, вырывая позорные вздохи-стоны. Двинуть бедрами так, чтобы из легких выбило весь воздух. И брать, до одури крепко брать, вжимая в стену, пока не наполнит собой до краев. Пока она, обессиленная, не прижмется к нему в тягучем послевкусии. Но такого удовольствия она ему не доставит. Микаса ловко выпуталась из его объятий, и скользнула в сторону, восстанавливая между ними ту самую дистанцию, на которой субординация еще имела хоть какой-то смысл. — Так что скажете, капитан? — она сама удивилась тому, как ровно прозвучал ее голос. Интересно, заметил ли он, как у нее ноги трясутся? Сама она едва держалась, опьяненная его близостью. Леви остался стоять у подоконника, сверля взглядом пустое место, где только что была ее шея. Сложно сказать, обдумывает ли он ее просьбу или уже просчитывает, как именно сейчас уложит ее на лопатки. Пауза затянулась, щекоча нервы ожиданием. Наконец он отлепился от окна и, скрестив руки на груди, прежним командирским тоном сказал: — Не знаю, что за игру ты затеяла, Аккерман. Но если мне что-то не понравится… или покажется подозрительным, я запру тебя в архиве до конца твоих дней. Ты меня поняла? — Так точно, капитан. — Микаса отчеканила это почти с наслаждением. Внутри она уже вовсю праздновала свою первую, маленькую, но чертовски важную победу. — Свободна. — бросил Леви, возвращаясь в свое кресло. — И документы не забудь. Ты ведь за ними пришла. Ах, как же внутри все ликовало, когда дверь наконец захлопнулась за ее спиной! Микаса привалилась к стене, чувствуя, как мелко дрожат колени. Но это была справедливая расплата за ту нечеловеческую выдержку, которую ей пришлось продемонстрировать. Как близка она была к провалу, подумать только! Ставка на его раздутое эго оказалась беспроигрышной. Щедрая порция лести, замешанная на фальшивых извинениях, легла на благодатную почву. Да, капитан совсем не идиот, и сейчас наверняка упивался собственной значимостью, теша себя иллюзией того, что он по-прежнему единственный хозяин положения. И как же слеп он был в своих домыслах. Теперь она постоянно будет маячить у него перед глазами. Станет послушной омегой, заглядывающей ему в рот. Она будет стоять в строю, ловить на себе его взгляды и методично, капля за каплей, доводить его до безумия своей доступностью и одновременной недосягаемостью. Первый раунд остался за ней.

***

Конец марта в этом году выдался щедрым на теплые деньки. Солнце сегодня светило ярко. Микаса стояла посреди плаца, зажмурившись, и с наслаждением подставляла открытую шею под эти теплые, еще не греющие по-настоящему лучи. — Микаса? — удивленно бросил Жан, завидев ее. — Я думал, ты сегодня как всегда будешь у Ханджи. Неужели капитан сменил гнев на милость? — Можно и так сказать. — хмыкнула она, одарив его довольной улыбкой. — Скучал? — Весь извелся. — привычно отшутился он, хотя кончики ушей предательски покраснели. — Может тогда устроим спарринг? А то вдруг ты потеряла хватку за это время. — Не боишься, что я тебя покалечу, Кирштейн? — Боюсь, конечно. Так что старайся на меня особо не налегать. Как же она скучала по этому ощущению простора! И даже общество Жана перестало действовать на нервы. Пока они отрабатывали приемы, тот, воодушевленный неожиданной благосклонностью своей прекрасной дамы, так и сыпал шутками, и Микаса была рада случаю посмеяться. И как она смеялась! От души, закидывая голову назад, намеренно демонстрируя ту самую беззащитную жилку на горле, над которой всего несколько дней назад так судорожно замирало дыхание Леви. Грозовое облако в виде капитана, неподвижно застывшее в десяти метрах от них, уже начало пускать невидимые, но вполне ощутимые молнии в их сторону. Жан, бедняга, так увлекся, что и не заметил, как ходит по самому краю бездны. Наверняка Леви сейчас корежило от этой сцены, но что он мог сделать? Наказать ее за общение с боевым товарищем? Уставом это не запрещено. Следующий спарринг закончился быстро, даже не успев толком начаться. Микаса сбила его с ног одним коротким движением, и вот уже Жан снова летит на лопатки. Она оказалась сверху, придавив его коленями к утоптанной земле. Пыль взметнулась небольшим облаком, оседая на их одежде и лицах. — Похоже, это ты растерял форму. — констатировала Микаса, не спеша подниматься. Протянула ему руку, помогая встать, и принялась отряхивать его рубашку. — Лихо ты меня отделала. — прохрипел Жан, потирая ушибленный бок. Глядя на его пунцовое лицо улыбку сдержать не удалось. Наверное такой близости он не ожидал даже в своих самых смелых фантазиях. — Капитан сейчас в нас дыру прожжет. — заметил он, бросив взгляд в сторону. Проследив за ним, Микаса лишь тихонько хмыкнула. Официально Леви должен был следить за тем, как рядовые из нового набора отрабатывают технику, но капитан, видимо, сегодня решил отложить свои прямые обязанности. Жан, окончательно уверовав в свою внезапную удачу, вдруг потянулся к ее лицу. — У тебя тут... грязь на щеке. — пробормотал он, осторожно коснувшись пальцем ее кожи. В любой другой день Микаса вывернула бы ему руку за такую вольность. Но сегодня она лишь шире улыбнулась, чуть склонив голову и будто подставляясь под его ладонь. Намеренно сделала этот жест максимально заметным для того, кто сейчас жег ее затылок немигающим взглядом. Леви же, кажется, окончательно превратился из офицера в соглядатая. Его контроль над ситуацией, впрочем, как и над собой, сейчас держался на честном слове. И разве могла Микаса отказать себе в удовольствии ткнуть капитана носом в его собственную профнепригодность? Конечно же, нет. — Мне пора идти. — вдруг сказала она, поправляя рубашку. — Подожди, но мы же еще… Жан что-то бормотал ей вслед, но она уже не слушала, направляясь в сторону своей главной цели. Капитан Леви сейчас являл собой жалкое зрелище. По крайней мере, для того, кто знал, куда смотреть. Он настолько увлекся ролью оскорбленного собственника, что напрочь забыл о двух десятках новобранцев, которые в этот момент увлеченно калечили друг друга, нарушая все мыслимые правила техники безопасности. — Сэр, разрешите обратиться? — Микаса остановилась в паре шагов от него, соблюдая безопасную дистанцию, преодолеть которую ее запаху не составило никакого труда. И расширившиеся, судорожно втянувшие воздух ноздри стали тому красноречивым подтверждением. — Чего тебе? — Леви медленно перевел на нее ядовитый взгляд, но она лишь невинно захлопала ресницами. — Разрешите провести демонстрацию для третьего взвода? — У тебя много свободного времени? — Никак нет, сэр. — ответила Микаса, робко опустив глаза вниз. Интересно, будь она актрисой, ее бы взяли в столичный театр? — Просто новобранцы нарушают технику безопасности, и я боюсь, что если вы и дальше продолжите просто... наблюдать со стороны, они поубивают друг друга. Он слушал ее застыв. Слушал внимательно, хотя ни взглядом, ни жестом не показывал, что ее слова как-то на него действуют. Затем прошелся глазами по строю недотеп, которые в этот момент действительно демонстрировали чудеса идиотизма, размахивая кулаками в полной прострации. — Не слишком ли ты много на себя берешь, девочка? — прохрипел он наконец. — Думаешь, я не вижу, что здесь происходит? — Видите, сэр. Конечно, видите. Просто я решила, что вам, возможно, нужна помощь. Желваки резво загуляли на его остро выточенном лице. — Обязательно обращусь к тебе в следующий раз, Аккерман. — процедил Леви, скрипнув зубами. На секунду в сине-серых глазах полыхнуло нечто такое, что заставило даже ее закаленное сердце пропустить удар. — Проведешь демонстрацию через неделю, а сейчас брысь отсюда, пока я тебя не отправил в архив. — Как прикажете. Перед тем как развернуться, Микаса на долю секунды задержала на нем взгляд. В резких лучах весеннего солнца его строгий профиль был обрисован четко, как камея. И лишь на одно мгновение она позволила себе признать, что он и вправду был чертовски красив. За спиной послышался его гневный рык. Похоже, капитан наконец-то вспомнил о своих обязанностях и теперь срывал накопившуюся злобу на бедных новобранцах, заставляя их отрабатывать стойку до кровавых мозолей. Микаса уходила не спеша, и шаги ее больше не казались ей такими уж победными. Путь от плаца до своей комнаты она даже не заметила, раздумывая о том, а правильно ли она вообще поступает, дергая зверя за хвост? Глупо каждый раз совать руку в открытую пасть и верить в то, что ее не откусят. Игру она затеяла опасную, и ставки с каждым днем росли все выше. Рухнув на постель, Микаса устало закрыла лицо руками, все еще ощущая тонкий аромат кедра на своей коже. А ведь мята в его кабинете оказалась там не случайно. Теперь, глядя на его напряженную спину, стало ясно, что и он тоже отчаянно пытался подавить свое нутро. Ханджи тогда сказала, что в их ситуации нет победителей. Но так ли это на самом деле? Волна неуместного стыда захлестнула с головой. Нет. Нет, это он виноват во всем! Это он взял ее силой, пользуясь своим положением и физическим превосходством. Очевидный факт, какие еще ей нужны доказательства? И все же… все же она этого тоже хотела. Глупо отрицать. В тот момент, когда его пальцы сжимали ее горло, а бедра вколачивали в матрас, ее собственная омежья суть пела от восторга, признавая в нем своего хозяина. Выходит, она не жертва, которая борется за свободу, а часть того же порочного круга, из которого нет выхода. И что теперь делать? Просто простить и забыть? Возможно ли такое? Микаса тяжело выдохнула, бросив взгляд на алый шарф, лежащий на подушке. Воспоминание об Эрене застряло в горле рыбьей костью. Ни проглотить, ни выплюнуть. Это из-за капитана он теперь смотрит на нее с таким презрением. Или, что еще хуже, не смотрит вовсе, будто она превратилась в пустое место. Наверняка Эрен считает ее грязной, порочной и окончательно сломленной под весом капитанских сапог. Но если она уже грязная в глазах того, ради кого жила, то выходит, что терять ей больше нечего? Вина перед Эреном мгновенно трансформировалась в новую порцию кипящего гнева, направленного на капитана. Это он превратил ее жизнь в ад, и если суждено сгореть, она позаботится о том, чтобы Леви поджарился на этом костре первым. План остается в силе. Начатое дело нужно довести до конца, чего бы это ни стоило. Все последующие дни Микаса с завидным упорством доводила капитана до белого каления, проверяя пределы его выдержки на прочность. Невинное соприкосновение пальцами при передаче документов, посиделки с Жаном поздним вечером на крыше. Ее запах, которым теперь пропиталась каждая бумажка в его кабинете. Стоит ли говорить, что он перестал закрывать окна даже в проливной дождь? Капитан кипел, словно позабытый на огне чайник, и Микаса умело направляла его гнев в нужное ей русло. Леви срывался на каждом, кто осмеливался хоть на секунду дольше задержать на ней взгляд, и теперь те самые альфы, что раньше облизывали ее глазами в предбаннике, обходили ее десятой дорогой. Да, она могла бы и сама поставить их на место. Но зачем пачкать руки, когда в ее распоряжении был самый бешеный пес из всех возможных? Достаточно было лишь правильно натянуть поводок, и Леви, ведомый своими ошалевшими инстинктами, вгрызался в глотки обидчиков вместо нее. Она видела, как он мучается. Видела почти черные тени, залегшие под его глазами, дрожащие пальцы и то, как он избегает смотреть на ее шею. Капитан горел. Буквально плавился изнутри, и никакие открытые окна не могли остудить это пламя, которое она так заботливо раздувала. Временами ей становилось его почти... жаль. В такие минуты в ней просыпалось что-то человеческое, какой-то остаток прежней Микасы, который хотел подойти и... что? Утешить? Попросить прощения? Но стоило ей выйти из кабинета и столкнуться в коридоре с Эреном, как вся эта мимолетная жалость испарялась, словно капля воды на раскаленной плите. — Привет. — бросал он, не замедляя шага. Это сухое, безжизненное “привет” было единственным, что он мог ей сказать. И каждое такое столкновение бередило ту самую косточку в горле. И снова ни проглотить, ни выплюнуть. Боль от его отчуждения была настолько невыносимой, что в пору выть. Тогда жалость к Леви мгновенно сменялась душу леденящей ненавистью. Его страдания больше не казались ей чрезмерными. Напротив, они были лишь скромным авансом за ту бездну, в которую он ее столкнул. И все бы так и продолжалось, не соверши она роковую ошибку. Ровно через неделю, в назначенный день, Микаса явилась на тренировочное поле, где уже выстроился почти весь штаб. Леви она встретила у отметки, где Жан и Эрен, как и во времена их кадетства, мерялись размерами своего достоинства. Сам капитан стоял, о чем-то переговариваясь с еще одним офицером, но стоило ей оказаться в поле его зрения, как он умолк на полуслове. Голова его медленно покосилась, и Микаса с наслаждением наблюдала за тем, как обычно бледное и непроницаемое лицо вдруг потемнело. Она поправила выбившийся локон, намеренно открывая вид на изгиб шеи. Взгляд Леви на долю секунды метнулся к ее ключицам, и лицо его исказилось судорогой, точно ему по яйцам зарядили. Зрачки мгновенно расширились, поглощая сине-серую радужку, а ноздри хищно затрепетали, втягивая сладкий аромат. — Флок! — рявкнул он, восстанавливая между ними безопасную дистанцию в виде метра пространства. — Демонстрация с Аккерман! Рыжеволосый парень довольно улыбнулся и облизнул пересохшие губы, снимая с себя рубашку. Капельки пота перекатывались на переплетениях крепких мышц, поблескивая на солнце. Он явно наслаждался моментом, подстегиваемый феромонами, которые Микаса так щедро разлила по всему полю. — Готовься лечь на лопатки, Ми-ка-са. Люблю, когда бабы лежат подо мной. Конни прыснул в кулак, не сдержав громкого смешка. Микаса его порыв поддержала. Сегодня она как никогда была благодарна капитану за такой удачный выбор соперника. Флок был идеальной мишенью: самовлюбленный мудак, уверенный, что размер его эго и узловатых мышц автоматически дает ему преимущество над слабой омегой. Они вышли в центр круга. Тишина на плацу стала абсолютной, если не считать прерывистого дыхания солдат. — Правила вы знаете. — отчеканил Леви. — Начали. Флок не стал медлить. Рванул вперед, как бык на красную тряпку, надеясь задавить ее весом и силой. Цепкие руки потянулись к ее плечам, намереваясь вжать в землю и закончить все одним рывком. — Попалась, куколка. — выдохнул он, уже предвкушая вкус победы. Почти ленивым движением она ушла с линии атаки. Разворот корпуса, и инерция Флока сработала против него. Микаса лишь слегка подправила его траекторию, и рыжий, споткнувшись о ее выставленную ногу, пропахал носом брусчатку. Флок, взбешенный своей неуклюжестью, поднялся с земли, сплевывая густой ком слюны напополам с кровью. Лицо его залило краской гнева. — Ах ты сука… В этот раз он был осторожнее. Начал кружить вокруг, пытаясь найти брешь в защите. Но Микаса видела, как он засматривается на расстегнутый ворот ее рубашки, как его взгляд маслянисто скользит по ее бедрам. Инстинкты ослепляли его, делали медленным и до ужаса предсказуемым. Она не стала дожидаться ответного выпада. Резкий удар локтем в челюсть заставил Флока пошатнуться. Следом — подсечка. Рыжий рухнул на колени, и прежде чем он успел осознать, что произошло, Микаса оказалась у него за спиной. Ее рука намертво сомкнулась на его горле, а колено больно уперлось в позвоночник, вминая его в пыльную землю. Второй она завела его руку за спину, выламывая сустав. — Ну что, нравится лежать подо мной? — прошептала Микаса ему в самое ухо. — Давай, ублюдок, повтори это еще раз. Назови меня сукой. Флок дернулся, пытаясь вырваться, но это лишь раззадорило ту темную, первобытную силу, что сейчас пульсировала в венах. Ярость, копившаяся неделями, превратила мир в сплошное красное пятно. — По… пощади… — выдавил Флок, срываясь на жалкий хрип. — Хва… тит… Но Микаса его не слышала. Перед глазами стояла очередь солдат из кошмара, чужие руки, разрывавшие ее тело на части, изумрудные глаза, полные безразличия и раздавленный крокус в пыли архива. Она хотела уничтожить это выражение превосходства, которое каждый альфа носил по праву рождения. — Аккерман, отпусти его! Это приказ! — рявкнул Леви, но она даже не повела бровью. Сейчас его приказы весили не больше снежинок на ветру. Микаса резко рванула руку сослуживца вверх, за пределы человеческой анатомии. Треск ломающегося сустава приятно лизнул ухо. Флок зашелся в пронзительном крике, больше похожем на визг свиньи, которую волокут на убой. Он задергался в агонии, пачкая слюной и слезами свое же лицо, но она лишь сильнее надавила коленом в его позвоночник, наслаждаясь каждым его судорожным вдохом. Новобранцы застыли, оцепенев от ужаса. Эрен сделал шаг вперед, но тут же замер, натолкнувшись на безумный взгляд сестры. — Я сказал: хватит. — Леви в два шага преодолел расстояние и вцепился в ее плечо, мгновенно отрывая от земли. Искаженное хищным оскалом лицо вспыхнуло, а темно-серые глаза горели таким ярым огнем, что даже он сам на секунду замедлился. Микаса обвела взглядом толпу, и, ну надо же!, никто больше не ухмылялся. Никто не облизывал губенки, глядя на ее бедра и не смел отпустить пошлую шутку. Теперь в их глазах был только первобытный страх, и сломанное плечо Флока стало вполне приемлемой ценой за этот урок. — Пошла вон! Живо! Микаса застыла на месте, злобно скрипя зубами. Как бы она не пыталась противиться, но давящая аура Леви заставила ее ноги направиться в сторону выхода. Тело все еще содрогалось от волн адреналина, прошивавших позвоночник раскаленными иглами. Наверное, после такого ее точно ждал карцер или что-то похуже. Ну и пусть. Наконец-то она вернула себе статус той, кем всегда и являлась — сильнейшей. Но насладиться триумфом она не успела. Стоило ей завернуть в крыло казармы, как стальной захват тут же взял ее за шиворот, буквально вволакивая в ближайшую каморку с хозяйственным хламом. Дверь громко захлопнулась, отрезая их от внешнего мира. Одним рывком Леви впечатал ее в стену, перехватывая ладонью за лицо. — Какого черта ты творишь? — зашипел он, почти до хруста сжимая ее подбородок. Сейчас образ покорной омеги ей бы не помог, да и натягивать на себя эту фальшивую маску Микаса больше не пыталась. Что толку, если волк в овечьей шкуре все равно остается волком? — А разве не ясно? — выплюнула она в ответ, не отводя глаз. Разгоряченные запахи двух тел сплелись в невыносимую агонию. Микаса видела, как расширились его зрачки, как бешено запульсировала жилка на его шее. — Ты демонстративно нарушила приказ вышестоящего по званию и покалечила сослуживца. Ты хоть понимаешь, что я должен сделать с тобой за это? — Ну так сделайте. — она вызывающе подалась вперед, почти касаясь своими губами его губ. — Отправьте меня под трибунал. Или, может, снова попробуете проучить меня лично? Подать вам ремень? — Лучше закрой рот. — рявкнул Леви, вжимая ее в стену всем телом. — Еще одна подобная выходка, и остатки своих дней Армин и Эрен проведут в подвале. Поняла?! — Вы не посмеете. — выдохнула Микаса, едва ворочая онемевшим языком. Весь пыл разбился о простое и будничное упоминание имен, которые были ее единственной слабостью. — Посмею. И ты это знаешь. — Леви перехватил ее за затылок, впиваясь в волосы, и резко оттолкнул, отстраняясь. — Я больше не стану повторять, Аккерман. Знай свое место. В глазах его читалась не только угроза, но и то самое животное, душащее изнутри желание. Он ненавидел ее за то, что она делает с ним. Ненавидел за этот запах, который выжигал ему легкие. И это предупреждение было его единственным способом вернуть себе власть. Но сколько еще она будет терпеть это унижение, ища снисхождения у его ног? Капитан уже направился к выходу, но стоило его пальцам коснуться замка, как он застыл на месте, когда в его спину прилетело хлесткое: — Ты тоже. Как смело прозвучали эти слова, и какая горькая расплата последует за ними. Микаса не видела, как блаженно закрылись его глаза. Как губы растянулись в предвкушающей улыбке. В полумраке его лицо казалось высеченным из холодного камня, когда он медленно обернулся. С него стерлись все человеческие эмоции, оставив лишь инстинкт. Щелчок замка. Микаса вздрогнула, и этот непроизвольный жест не укрылся от капитана. Сердце у нее упало, холод пробежал по всему телу, она передернулась. Появилось то чувство, о котором говорят — точно кто-то прошел по твоей могиле. Дерзкое, столь необдуманно брошенное “Ты тоже” все еще вибрировало в воздухе, глупое и неоправданно смелое. Но сколько этой смелости останется теперь? Он сделал первый шаг и она тут же отпрянула назад. Сердце забилось о ребра, выстукивая рваный ритм. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. С каждым его шагом все сильнее пробивая грудную клетку. Леви остановился в несколько сантиметрах. Его руки медленно поднялись к поясу. Звякнула пряжка, и от этого звука волосы на затылке зашевелились. Микаса не могла отвести взгляд от его пальцев. Вот он вытягивает кожаную ленту из петель. Ш-ш-шух. Звук скользящей кожи по ткани брюк заставил внутренности сжаться в тугой узел. Микаса сглотнула, но в пересохшем горле застрял колючий ком, когда он сложил ремень вдвое, наматывая его на кулак, обещая боль, которую она уже знала. — Повтори. — прошептал Леви, делая последний шаг. — Ну же, скажи это еще раз, Микаса. Он подошел вплотную. Его аура беспощадно накрывала волной, лишая возможности сделать вдох. Запах мускуса и кедра теперь казался запахом самой смерти. Ноги вдруг обмякли, колени подогнулись. Ей хотелось сползти по стене, закрыть голову руками, спрятаться... Но что-то внутри упрямо не позволяло ей отвести от него взгляд. Леви поднял руку с зажатым в ней ремнем и медленно провел концом кожи по ее щеке, спускаясь к шее. От этого прикосновения все в груди содрогнулось, по спине потек ледяной пот. Поджилки затряслись так сильно, что пришлось упереться руками в стеллаж, чтобы не рухнуть прямо сейчас. — Нет… — выдохнула она. Его рука вновь сомкнулась на ее лице. Большие пальцы с силой впились в щеки, заставляя голову запрокинуться. Она вцепилась в его предплечье, пытаясь отодрать эту железную хватку, но он лишь сильнее прижал ее к стеллажу. В глазах его плескалось отражение той первой ночи. Страх, перевалив за край, выкрутил инстинкты самосохранения на максимум. Когда Леви наклонился ниже, обжигая ее губы своим рваным дыханием, когда его пальцы чуть разжались, чтобы заставить ее открыть рот для поцелуя — Микаса ударила первой. Глубоко, до самого основания вонзила зубы в мягкую плоть между его большим и указательным пальцами. Рот мгновенно наполнился металлическим привкусом. Леви замер, но не издал ни звука. Ткани под ее зубами рвались, рука его уже дергалась от боли, но он не отпускал. На полу каморки расцвел уродливый цветок ее бунта, когда Микаса резко разжала челюсти и, глядя ему прямо в глаза, демонстративно сплюнула его же кровь ему под ноги. — Никогда... Больше... Никогда. — прошипела она, задыхаясь. На мгновение воцарилась мертвая тишина. Леви брезгливо поднял раненую руку, глядя, как кровь стекает по его ладони, капая на рукав его безупречно белой рубашки. Он посмотрел на рану, затем на капли на полу, и наконец — на нее. Зрачки его расширились, полностью затопив радужку чернильной тьмой. — Зря ты это сделала, девочка. Она понимала, что сейчас все повторится вновь. Ей не избежать этой близости. Он возьмет ее и снова растопчет остатки гордости. В тот же миг в голове всплыли слова Саши: “Все альфы готовы кончить только от одного осознания, что ломают тебя. А если ломать нечего?” И шальная мысль вспыхнула быстро, отрезвляя сознание. — Вы правы. Зря. — прошептала она ему в самые губы, притягивая к себе, жадно впиваясь, не давая опомниться. Ужас в ее глазах сменился отчаянным, сумасшедшим блеском. Она не может снова проиграть. Не сейчас. Леви окаменел под ее руками. Ремень выпал из его пальцев, с глухим стуком ударившись о пол. — Когда-нибудь я сверну твою шею. — выдохнул он, разрывая поцелуй и спускаясь губами к ее ключицам. — Знаю. — отозвалась Микаса, выгибаясь навстречу его рукам, которые с силой впились в ее бедра, оставляя мгновенные багровые отметины на бледной коже. Они повалились на груду старых, воняющих пылью и плесенью одеял, стоявших в углу, сбивая по пути ведра и швабры. Пуговицы разлетались по полу мелкими щепками, слетала одежда. Леви нетерпеливо, почти больно смял ее грудь в ладонях, заставляя стонать, мазнул горячим языком по затвердевшим соскам. Микаса ответила моментально, целовала его грубо, требовательно, с тем же неистовством, с коим только что грызла его руку. Ей было дико, унизительно и невыносимо стыдно, но она заставляла себя льнуть к нему, вжимаясь всем телом в его торс. Затем обвила руками за шею, притянула к себе, закидывая ноги на его плечи, раскрываясь вся, до предела. Леви натянул ее на себя одним резким толчком. Прижал вплотную, вколачивая в грязные одеяла. Так глубоко внутри, что казалось, еще чуть чуть и прорвет насквозь. Микаса подавилась криком, хватала ртом воздух, намертво вцепившись в его предплечья. Мышцы под ее пальцами были твердыми, словно камень, и она не имела никакой возможности даже шевельнуться под его весом. Он трахал ее грубо, выплескивая всю ненависть к собственной слабости в этот момент. Каморка наполнилась их свистящим дыханием, звонкими шлепками влажных тел друг о друга. Кожа горела, каждый дюйм плавился от соприкосновения с ним. Движения его члена внутри заставляли низ живота поджиматься от мучительно-сладостного удовольствия. Каждый его толчок был попыткой доказать, что он все еще главный, что он все еще хозяин. И Микаса позволила ему упиться этой мыслью. Шептала на ухо, звала, подгоняла ступнями, принимая его в себя полностью, чувствуя, как ее нутро трещит от его напора. Но дьявол кроется в деталях. В его громких, несдержанных стонах. В том, как он кусает губы до крови, лишь бы не выдать себя, и прямо сейчас его хваленое эго становилось былью под ее руками. И дороги назад для него больше не было. Когда он закончит и пелена сойдет с его глаз, он увидит в отражении не героя человечества, а жалкое подобие того скота, который стоял в очереди в баню. Микаса хотела увидеть это осознание в его глазах. Так отчаянно желала, чтобы он захлебнулся собственным отвращением к себе. Последний барьер рухнул, когда внутри тугой узел наслаждения наконец лопнул, расплескиваясь по венам долгожданной разрядкой. Глаза у обоих закатились в экстазе, и в ту же секунду Леви, протяжно застонав, обессиленно рухнул на нее, вжимаясь лицом в мокрую от пота шею. Горячая струя его семени толчками изливалась, заполняя ее до краев. Время в каморке застыло, растягивая секунды послевкусия в бесконечность. Микаса с трудом разлепила глаза, глядя в серый потолок. Леви все еще лежал на ней, тяжелый и неподвижный. Когда он наконец медленно поднял голову, она замерла, не в силах отвернуться. Лицо его исказилось сладкой истомой, веки отяжелели, губы приоткрылись в судорожном вдохе, а в сине-серых глазах вдруг блеснула неприличная уязвимость, коей она никогда в них не видела. Спустя пару минут он таки отстранился, разрывая их телесную связь. Сел на край, потянулся за рубашкой и штанами. Микаса осталась лежать, наблюдая, как липкое семя медленно вытекает из нее, скользя по бедрам. Капля за каплей, оно пачкало кожу и капало вниз, оставляя мутные следы на его отполированных черных сапогах. И ждала. Ждала, когда он наконец взглянет на нее. Закончив приводить себя в порядок, Леви поднял с пола ее измятую куртку, небрежно бросил ей в лицо и отчеканил: — В следующий раз, когда захочешь, чтобы я тебя трахнул, — просто попроси. Не обязательно для этого действовать мне на нервы. Мгновение тишины и Микаса вдруг разразилась истерическим смехом, не веря своим ушам. Надо же, он все еще пытается сохранить лицо? Все еще строит из себя великого стратега, который просто снизошел до капризной девчонки? Как самонадеянно с его стороны. Может она и проиграла войну, но из этой битвы, мать его, она не позволит ему выйти победителем. — Посмотрите на себя. — сказала она, расплывшись в ядовитом оскале. Кивнула подбородком на разорванную рубашку в алых разводах, и его сапоги, испачканные собственным семенем. — Это ведь не я только что трахнула подопечную средь бела дня в грязной подсобке, как последнее животное. Микаса резко подалась вперед, и пока он не успел отреагировать, перехватила его все еще кровоточащую руку. Рванула ее к себе, чувствуя, как он напрягся всем телом, и медленно, не сводя с него глаз, прошлась языком по рваной ране, слизывая теплые металлические капли. Нарочно очертила контур своих губ его кровью и, прежде чем он успел вырваться, впилась в него поцелуем, запечатывая вкус его собственного поражения прямо на его губах. — Вы ничем не отличаетесь от того скота на плацу, капитан. — зашептала она ему на ухо. — Так мне ли придется просить? Не дожидаясь ответа, Микаса порывисто натянула на себя остатки одежды, подхватила свои вещи и, не оборачиваясь, направилась к выходу. А Леви так и остался стоять. И впервые в жизни он не нашелся, что ей ответить.