Глава 9 Подкроватный монстр

— Мам… — тихо позвал Леви, теребя тонкое запястье. — Мамочка, вставай. Я хочу есть… Мам… Едва держась на ногах, он поплелся к столику и налил воды. Приоткрыл иссохшие губы и влил тонкую струйку. Вода потекла по подбородку, впитываясь в затасканный ворот сорочки. — Пей… Пожалуйста, мам… — шептал он, вытирая мокрый след маленьким пальцем. Холодная. Она такая холодная. Леви потянулся за своим одеялом и накрыл ее сверху. — Ты устала. Поспи. — чмокнул он ее в лоб и улегся рядышком. Прошел день. Или два. Снаружи, за окном, которого никогда не было, сменялись рассветы и закаты, но здесь царил вечный полумрак, разбавленный лишь тусклым светом одинокой свечи. Голод перестал грызть желудок, сменившись ноющей пустотой. Прижавшись лбом к деревянной ножке кровати, он остался сидеть на полу. И ждал. Все ждал, когда мамочка откроет глаза и наконец улыбнется ему, потреплет за розовую щечку. Кушель не шелохнулась. За запахами сырости и дешевых духов, что вечно стояли на комоде, появился незнакомый сладковатый аромат. Спустя еще день он заполнил каждый угол, пропитал стены, одежду, даже волосы. Леви стошнило. Выворачивало наизнанку снова и снова, пока он не отполз в сторону и с ужасом не взглянул на мать. Еще недавно просто бледное лицо исказилось до неузнаваемости. Кожа натянулась, проступили синеватые вены, заострился нос, вывернулись губы, обнажая челюсть. На руке, что ласково гладила его по волосам, появилось первое темное пятно. Тогда он не знал, что гниль уже пожирала ее тело изнутри. Его мамочка всегда пахла солнцем, которого он никогда не видел. А теперь она медленно превращалась в… это, источавшее только вонь. — Помогите… Кто-нибудь… Царапая колени о дощатый пол, он пополз к двери. Кричал из последних сил, разбивая маленький кулачок о чужое равнодушие. Там, за этой дверью, кто-то смеялся и пел песни. Слетала одежда, рекою лился алкоголь, слышались похабные стоны. Им было все равно. Взгляд заметался по комнате и зацепился за банку тех самых ландышей на столе, что принес "хороший друг" за день до того, как Кушель слегла. Леви бросился к ним, сгребая в охапку вялые стебли. Уткнулся лицом и со всей дури втянул воздух. Пожухлые, они все еще хранили в себе остатки былой чистоты. Спрятавшись под столом, он снова считал колокольчики, как когда-то учила мать, пытаясь заглушить трупный смрад ароматом умирающих цветов. Но ландыши пахли смертью. А смерть теперь пахла ландышами. …Сквозняк хлестнул по роже, выдирая из вязкого дерьма кошмара. Ошалевшим взглядом Леви прошелся по комнате и с облегчением выдохнул, когда осознал, что сидит в своем кресле, а не жмется там, под столом. Сколько лет уже прошло, а все трепает, как в первый раз. — Сука. В лицо прилетел перечень недавних поставок провизии. Отчеты, над которыми он так усердно пыхтел весь вечер, метались по комнате не хуже мух над помойкой. Собрать бы надо. Но вместо этого он лишь злобно смял бумагу в кулаке и отправил в мусорное ведро. Хуй с этими отчетами. Сейчас бы сраную тахикардию унять, пока коней не двинул. Вода в кране ледяная, дежурные нагреть еще не успели. Аж дух перехватывает, когда плещет ею в лицо раз за разом. Трет полотенцем, любуясь своим отражением в зеркале. Красавец какой: глаза запали, морда серая, руки дрожат. Смотрит и думает — недооценил. Хороша же оказалась сопля зеленая, раз нашла его уязвимое место и теперь бьет туда без продыху. Конечно глупой он ее никогда не считал, но и проницательной назвать язык не поворачивался. Нет, тут явно “кто-то” по доброте душевной наводку дал. Повезло очкастой, что только один глаз остался. Иначе сам бы его вилкой выковырял. С минуту он вдох-выдох тянул воздух, упершись руками в края раковины. Ландыши… Сука, он уже забыл, когда в последний раз окно закрывал, а ее запах все никак не выветривался! Словно пророс сквозь него, оплетая сердце колючей проволокой. Куда не пойдет — везде его чует. Почему? Почему на ее коже расцвел именно этот проклятый букет его прошлого? За тридцать с лишним лет в его постели успели побывать разные омеги, и пахли они… обычно. Как обычные омеги. Даже Петра, с которой он почти год кувыркался, и то его с ума не сводила. Леви на мгновение прикрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти ее образ. Да, Петра пахла… уютно, что-ли. Кажется луговыми травами и чем-то домашним, вроде теплого хлеба. Сейчас уже хрен вспомнишь. В общем банальный запах, от которого кипятком он точно не ссал. И хотел он ее, как здоровый мужик просто хочет симпатичную и покладистую бабу. А вот Аккерман… Нет, его к ней не тянуло. Его туда засасывало, как в воронку. Метало из стороны в сторону между желанием свернуть ее шею и целовать ее длинные ноги, пока губы не сотрет. — Тц… — Леви тряхнул головой, отгоняя наваждение. Хватит уже думать о ней. Хватит. Вернувшись в кабинет, он наконец захлопывает окно и наводит порядок. День еще не успел начаться, а сволочная боль уже стянула виски. И не только виски, про себя отмечает, когда взгляд устремляется на бугристый излом молнии на брюках. Вздыхает и обреченно закатывает глаза — сопля его уже легка на помине. Не прошло и минуты, как за спиной раздается короткий стук. Под ложечкой вдруг засосало, как перед первым выходом за Стены. Леви садится за стол, но впускать не спешит. — Шла бы ты отсюда. — хрипит, глядя на закрытую дверь. Интересно, если он и в этот раз не ответит, она уйдет? “Конечно же, нет” — хмыкает про себя и устало трет переносицу, когда слышит новое нервное перебирание пальцами. Видят стены, если снова пришла за документами, свернет их трубочкой и в задницу вставит, чтобы бегать к Ханджи было сподручней. — Войди. — говорит наконец, и сразу делает вид, что очень занят. — Доброе утро, капитан. — мурлычет зараза, явно пребывая в прекрасном настроении. Не идет, а плывет по кабинету, останавливаясь у стола. Утро ей доброе, блядь. — Не ожидал тебя увидеть здесь в такую рань, Аккерман. Всю ночь у кабинета караулила? — Леви бросает на нее короткий взгляд и едва не давится. Стоит перед ним вся такая правильная, застегнутая на все пуговицы, с покаянно опущенной головой. И пахнет так, что рассудок отнимает. — Я просто хотела узнать, не нужна ли вам помощь с чем-либо. — отвечает она, робко стреляя глазами из-под опущенных ресниц. Бровь взмывает вверх и он вопросительно смотрит. Ну надо же, как поет. Рассыпаться в извинениях, чтобы вернуться к тренировкам, — это он понимает. Хотя и извинения с ее стороны были лишними. Но зачем дальше продолжает разыгрывать этот спектакль — пока не ясно. Совсем за идиота считает? Думает, что стоит ей шепнуть ему на ухо, и он по полу растечется? Уже растекался. И последним идиотом был, раз замер, глядя на ее приоткрытые губы. Проще было, когда она плевалась ядом, отпуская пощечины, а не стояла вот так. Вся такая покорная, манящая, что хоть сейчас в охапку бери и целуй всю с головы до пят. — Мне полы помыть нужно. Не хочешь этим заняться? — язвит в ответ, а сам уже представляет ее на коленях стоящую, с бессовестно отведенной назад задницей. — Не хотелось бы. — кривит губы Микаса, а он думает — жаль. — Тогда чеши отсюда, помощница. Будешь нужна — позову. — Как прикажете. “Ишь ты, какая покладистая,” — хмыкает про себя, пока глядит на закрывающуюся за ней дверь. Знает же, что покорность эта напускная, и все равно ведется. Природа такая, ничего поделать с собой не может. Нравится, когда она на задних лапках ходит и ловит каждое его слово. И все же, что же ты задумала, девочка? В какие игры решила поиграть? Резкая смена в ее поведении не могла не вызывать вопросов, и сейчас Леви, выстукивая пальцами по столу, просчитывал возможные варианты. Девчонка явно сменила тактику. Наконец поняла, что лобовая атака с ним не прокатит? Может, и так. Но и Аккерман не из тех, кто машет белым флагом потому, что жареным запахло. Тренировки она себе уже выторговала, на ночные дежурства в архив он ее больше не отправляет. Хочет получить ответные извинения? — Нет, — отмечает Леви, поглаживая гладко выбритый подбородок, — тут что-то другое. Может… Машет головой и сам не верит, что допустил эту мысль. Но что, если… если эта хрень с истинными наконец-то добралась и до нее? Может и она ночами не спит, представляя его рядом? Он-то только этим и занимается. Тогда бы это объяснило ее непрекращающиеся визиты в его кабинет и постоянные попытки коснуться. Леви откинулся на спинку, устремив тяжелый взгляд в потолок. Ему хотелось верить, пиздец как хотелось, что так оно и есть. Сколько раз уже думал о том, как прижмет ее к себе, оттянет ворот этой дурацкой рубашки и оставит на бледной коже окончательное и бесповоротное “МОЯ”. И слово-то какое… сладкое. Так и хочется повторять. Но каждый раз, когда он уже готов был сорваться, перед глазами всплывали багровые полосы на ее бедрах и взгляд… Полный не тяги, а презрения. Совесть не позволяла поставить ей метку сейчас, пока сама не попросит. А он точно знал, что после всего сама — не попросит. Поэтому и чуял подвох. Подсовывала ему девчонка крашеную медь вместо золота, а он только и делал, что слюни пускал. Ну и пусть. Если Аккерман решила поиграть в покорность — ладно. Он подыграет, с него не убудет. Но если за этим спектаклем стоит рука очкастой… Шеи свернет обеим. Пусть ищет себе других подопытных кроликов для своего социального эксперимента. Ханджи уже ждала его в столовой, радостно размахивая руками. Тц… Ну командующая же, а ведет себя до сих пор как дитя малое. Эрвин бы ее по головке за это точно не погладил. — Хватит уже в ладоши бить, я не слепой. — фыркает он, садясь рядом. Смотрит на тарелку овсянки и кривится. Со вчерашнего вечера во рту не было ни крошки, а все равно кусок в горло не лезет. — Что-то ты совсем приуныл, коротышка. Снова бессонница мучает? — Угу. — мычит в ответ, потягивая чай, и снова морщится. По вкусу моча какая-то. — Могу помочь. — подмигивает Ханджи и кивает в сторону на сидящую позади Аккерман. — Есть одно средство, после которого спать будешь как младенец. — Снова предлагаешь мне затащить ее в койку? — Ты ведь и сам об этом думал. — Думал. — цедит сквозь зубы. Только об этом и думал. Особенно после того, как она чуть ли не ночевать стала в его кабинете. — Что ты уже успела ей наплести? Ханджи вдруг притихла. Задумчиво опустила глаза в тарелку, ковыряя ложкой кашу. Молчит. Вот оно что. Все-таки спелись за его спиной, а он тут уже розовые сопли пускать начал, надеясь, что Аккерман вдруг оттаяла. — Ну? Я жду. — Да ничего особенного, Леви. — Ханджи подняла на него виноватый взгляд. — Просто посоветовала ей то же, что и тебе — принять свою природу. — Рассказала ей про истинных? — Не совсем. — Ханджи пожала плечами. — Я не читала ей лекций по биологии, если ты об этом. Но думаю, что она и так все поняла. Леви хмыкнул, отворачиваясь. “Принять природу”… Звучит как приговор. Может и вправду смирилась? Хотелось бы верить. За спиной послышался ее смех. Он обернулся и внутри полыхнуло. Аккерман сидела за дальним столом. И снова с Кирштейном. Этот длинномордый ублюдок в последнее время прилип к ней, как банный лист к заднице, и Микаса, кажется, была совсем не против. Сидела вся такая довольная, подалась вперед, касаясь плечом его куртки, и демонстрировала свои тридцать два. Ему-то никогда даже не улыбнулась. Хотя чему тут удивляться? Леви криво усмехнулся про себя, сглатывая сухой ком. Вряд ли улыбаются тому, кто хлещет тебя ремнем по заднице и сжимает горло, выбивая из легких последнее “пожалуйста”. — Посмотри на них. — пропела Ханджи, не упуская момента подлить масла в огонь. — Какая идиллия, а? Жан всегда умел найти к ней подход. — Заткнись, Зое. — прохрипел Леви, резко отворачиваясь. В мыслях уже вцепился этому жеребцу в глотку, показывая всему честному народу, чья это территория. А перед глазами все еще стоит ее лицо. Счастливое, сука, раскрасневшееся. Взять бы ее под руку и отвести на пару ласковых за ближайший угол, чтобы и она себя почувствовала лишней на этом празднике жизни. — Леви, неужели ты ее ревнуешь? — все не унималась очкастая, сверля его взглядом. Точно ей глаз выколет. И конечно, он блядь, ревнует! Что не ясно? Его Микаса улыбается какому-то щенку, пока он тут вновь разгулявшуюся тахикардию унять пытается, играя в благородство. Знала же, зараза, что он смотрит. И проворачивала нож в его печени с особым цинизмом. Не будь Кирштейн ее другом, уже заставил бы его землю жрать где-то за стенами. Думает, он сцены станет устраивать? Не дождется. А вот сегодня вечером он с ней определенно поговорит. Серьезно так, чтобы мозги наконец на место встали и она перестала заниматься этой хренью. Да только разговоры их ничем хорошим никогда не заканчивались. И этот раз не стал исключением. — Ты тоже. — бросила она в его спину, когда он с трудом нашел в себе силы уйти, а не придавить ее на месте после выходки на плацу. Всего два коротких слова, а по венам будто пустили свинец. Дождался таки. Наконец она показала свое истинное нутро, напомнив, что перед ним не послушная омега, а бешеная сука, которую надо держать на коротком поводке. Что-то там про ремень говорила… Посмотрим, как сейчас запоет. Леви развернулся и медленно зашагал к ней навстречу. Аккерман вжалась в угол, и он с каким-то горьким удовлетворением отметил, как дрогнули ее губы. Смотрит на его руки, скользящие к поясу, как кролик на удава. Такая смелая была, а сейчас… боится. Бить? Нет, он не собирался этого делать. После той ночи поклялся себе ее больше и пальцем не трогать. Но вот припугнуть, поубавить эту внезапно нахлынувшую спесь — о да. В этом удовольствии он не смог себе отказать. Думала, что сможет им помыкать? Будет дергать за веревочки, словно он марионетка безмозглая? Заблуждалась. Он-то, дурак, хотел поступить правильно. Рассказать о том, что ему поведала Ханджи про их связь. Даже прощения наконец попросить за тот приступ ебли в кабинете и вместе решить, что делать дальше. А сейчас понял, что связи-то и нет. И никаких “мы” никогда не будет. Она в нем видит только зверя, и раз так жаждет увидеть его оскал — он его покажет. Леви подошел ближе, втянул носом запах ландышей, полный тревоги… И скрежетнул зубами, когда она впилась в его руку. На совесть грызла. Даже титаны с таким усердием не рвали тела на части, как она в этот момент. Решила напоследок показать зубы? Да только зря это сделала. Если в словах Ханджи была хоть искра правды, паять ее начнет также, как и его. Девчонка отстранилась, злобно сплевывая ему под ноги его же кровь. А у Леви внутри все в тугой узел стянуло. Дикая. Такая она ему и была по душе. Что ее фальшивая покорность, когда внутри горит такое пламя? Прыгнуть бы в него и сгореть дотла, превращаясь в пепелище. Аккерман смотрела на него бешеным взглядом, точно как в тот день на крыше. А он застыл и думал — красивая. Никогда такой красоты не видел. Ремень был в его руках, а накинула она его — на его же шею. И если сейчас ее не коснется, задохнется к чертям. Словно прочитав его мысли, девчонка притянула его к себе в требовательном поцелуе, и он окончательно сдался. Прижал ее к себе, сминая одежду, вжимаясь в бедра. Черт его знает, что творилось в ее безмозглой башке в этот момент. Может снова поиграть решила, а может... Неважно. Его. Сука, она только его. И плевать, что она об этом думает. Вместе они рухнули на пол, прямо в кучу грязных одеял. Насрать ему было на чистоту сейчас. Впервые в жизни на все было абсолютно насрать. Дрожащими руками он пытался расстегнуть пуговицы ее рубашки. Хотел быть аккуратным, сохранить хоть каплю достоинства, а в итоге просто рванул ткань к чертям, бросив на пол вдогонку к своим брюкам. Микаса закинула ноги на плечи, и Леви, наплевав на нежности, насадил ее на себя одним резким толчком. Вбивался размашисто, грубо, теряя счет времени и ударам сердца. Она вскрикивала под ним, впиваясь ногтями в спину, кусала за шею, притягивала к себе в поцелуе, и стонала… Зараза, как же она стонала. Стоило ей один раз хрипло-сладко позвать его по имени, как он тут же кончил, рухнув замертво. Прижался к ней крепко-крепко, чтобы сразу поняла — больше никогда не отпустит. И замер, содрогаясь всем телом. Пригвоздил ее своим весом к одеялам и прикидывал, как поступить дальше. В глаза ей не смотрел… Боялся. Вдруг там снова будет не ответное пламя, а то самое болото презрения. А затем наступила тишина, пропитанная его горьким осознанием — проиграл. Хотел ее на место поставить, а в итоге сам только что скулил от удовольствия под пальцами девчонки, которую должен был воспитывать. Надо бы себя в руки взять, пока поздно не стало. Увидит, что сделала с ним, и хрен он уже сможет ей условия диктовать. Сейчас явно не до разговоров про метку было. — В следующий раз, когда захочешь, чтобы я тебя трахнул, — просто попроси. Не обязательно для этого действовать мне на нервы. Сказал, не подумав, и тут же прикусил язык. Идиот. Уже ждал, как она вцепится ему в глотку за это, а Микаса вдруг… рассмеялась. Билась в истерике, лежа на одеялах, словно умалишенная. — Посмотрите на себя. — сказала она наконец, кивнув подбородком на его сапоги, измазанные собственным семенем. А затем слизнула его кровь, впиваясь в губы новым поцелуем, и зашептала на ухо: — Вы ничем не отличаетесь от того скота на плацу, капитан. Так мне ли придется просить? Он разную ее видел: испуганную, злую, растерявшуюся. Но вот такую — впервые. Внутри все вдруг заледенело. В этот момент до него наконец дошло, чего она добивалась все это время. Мстила. День за днем вынашивала в себе эту грязь, что он сам в ней и взрастил. И ноги только что раздвинула не потому что его захотела, а потому что выбора не осталось. Позволила ему поиметь свое тело, чтобы в итоге окунуть лицом в его же собственное дерьмо. Леви смотрел на нее и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Запах ландышей вдруг стал невыносимо трупным. И на мгновение ему вновь показалось, что он снова сидит под тем столом, а за его спиной медленно разлагается все, во что он верил. Микаса ушла, а он просидел в каморке до самых сумерек, не в силах заставить себя выйти на свет. Но время шло, а вечно отсиживаться в пыльном углу, поджав хвост, было непозволительной роскошью даже для него. Наконец оказавшись в кабинете, он долго не решался посмотреть в зеркало. Слишком хорошо знал, что там увидит. Рубашка разодрана, лицо в крови. Внешний вид как раз соответствовал определению "скот", которое так метко выплюнула ему в лицо Аккерман. А в воздухе все летал гнилостный аромат ландышей. Сладковатый. Тошнотворный. Может, это его собственное тело уже начало разлагаться? Реальность вдруг поплыла, и Леви рванул в ванную, едва не вынеся плечом косяк. Рухнул перед раковиной на колени, вцепившись в фаянс, и выдал первую порцию желчи. — Блядь… — прохрипел он, захлебываясь рвотой. Выворачивало его несколько минут без продыху. В ушах звенело, а в голове крутилось ее ядовитое: “Посмотрите на себя, капитан”. Смотрит, Микаса. Любуется. И блюет в собственную раковину, как последний алкаш после недельного запоя. Теперь-то ясно, кем он был в ее глазах все это время. Тем же ублюдком, что таскали за волосы его мать. Он поднял голову, пытаясь сфокусировать взгляд на своих руках, и замер. На тыльной стороне ладони, прямо под кожей, проступили темные пятна. Трупные. — Не может быть… — выдохнул он, не веря своим глазам. Но пятна медленно ползли вверх по запястью, захватывая бледную кожу. Синеватые вены вздулись, пальцы скрючились. От него несло его собственным разложением. Леви рухнул на пол, сжимая голову руками. Забился в угол, как делал тогда, в детстве, сидя в луже собственной мочи. Стены ванной растворились в густом полумраке, и вместо белого кафеля проступили облезлые очертания той самой комнаты. Он зажмурился, считая до десяти, но образ не исчезал. Вонь гнилого мяса, перемешанная с приторной сладостью умирающих цветов, забивала ноздри, мешая дышать. Смотри на себя, капитан. Смотри внимательно. И он смотрел. В углу стерильной ванны, скрючившись в три погибели, скулил и захлебывался рвотой тот самый ребенок из сточной канавы, сжимая в руках охапку ландышей. Той ночью Леви не сомкнул глаз, выдраивая каждую щель в кабинете. Несколько раз мыл руки до крови, пока не убедился, что от них разит только хлоркой и ничем больше. И наконец рухнул в кресло. Он уже не прочь был вздремнуть перед рассветом хотя бы часик-полтора, но куда там. Сверлил взглядом линию горизонта за окном, и все думал о том, в какое же дерьмо превратилась его жизнь. Когда-то в детстве мама читала ему сказку о злых чудовищах, что живут под кроватью. Он тогда едва в штаны не наделал от страха, а она все смеялась, ласково перебирая его волосы пальцами, и приговаривала, что они не едят детишек, у которых доброе сердце. Только он уже не ребенок. И сердце его — чернее ночи. Помнится, совсем недавно он расхаживал по кабинету, рассуждая о том, что сломает девчонку. И в который раз отметил — недооценил. Аккерман одним словом приоткрыла дверь туда, куда он поклялся больше никогда не заглядывать. Выпустила наружу тех самых подкроватных монстров, и ушла, виляя бедрами. Добилась своего. Он ненавидел ее за то, что она делает с ним. Ненавидел, и все равно, сука, хотел. Воткни она нож ему в спину было бы не так больно, чем осознание того, каким ублюдком он был в ее глазах. Может уехать на месяц-другой? В какую-нибудь глушь к тем идиотам, которых он сослал дороги строить. Пусть все уляжется, поутихнет. И Аккерман пусть тоже наконец успокоится без его вечного присутствия рядом. План хорош, да только нихера не выйдет. Как уехать, если даже сейчас, после того, как желудок в раковине оставил, только о ней и думает? Отравила его девчонка, извела всего, и теперь на костях победную пляшет. Вырастил себе отличную замену. Один не знает, как прощения просить, вторая — как перестать ненавидеть. — И почему ты мне до сих пор ни о чем не доложил?! — Ханджи, как и всегда, вихрем влетела в его кабинет, вырывая из пучины самобичевания. Хмм, и о чем же именно он забыл доложить? О том, как трахнул Микасу в грязной подсобке? О том, как она вытерла об него ноги? Или о том, как он блевал весь вечер, разглядывая трупные пятна на коже? — Что тебе нужно, очкастая? — Как это что? Микаса Флоку плечо сломала, а ты тут сидишь, в окно пялишься! — Ханджи со всей дури грохнула ладонями по его только что вымытому столу. Истеричка. Леви устало вздохнул, и наконец одарил ее взглядом. Плечо сломала. Трагедия мирового масштаба. Плечо — не шея, срастется. Чего верещать на весь кабинет, будто титаны стену Роза проломили? — Переусердствовала во время демонстрации. С кем не бывает. — бросил он, вновь отворачиваясь к окну. — Меньше надо было науськивать ее. — Леви, это не смешно! Ты же понимаешь, что мы должны ее наказать. За такое демонстративное нападение на сослуживца грозит трибунал. Устав един для всех, даже для Микасы. “Какой нахер трибунал?”, — Леви мысленно сплюнул. Щенок сам напросился, назвав ее сукой на глазах у всего плаца. Не сломай она ему плечо, он бы сам ему руки отрезал и в задницу засунул за длинный язык. Но Ханджи права, дисциплина в корпусе и так на соплях держится. — Пусть неделю посидит в одиночке. — отрезал он. — Этого будет достаточно. — А с рукой что? — Ханджи вдруг резко сменила тон. Ее взгляд, до этого метавшийся по кабинету, впился в его межпальцевую перепонку, где под манжетом багровел след зубов. — Она тебя что, укусила? — Тебе ли не насрать? — огрызнулся он, чувствуя, как к горлу снова подступает желчь. — Ты что! Это же почти ее метка на тебе! Я такого никогда не видела вживую! Леви, сейчас же дай посмотреть! Она сделала шаг к нему, едва не свернув шею от любопытства. Полоумная. — Ханджи, серьезно, отъебись. — прохрипел он, вжимаясь в кресло. — Я после твоих экспериментов и так дерьмо лопатой выгребаю. — О чем ты? — она замерла, картинно вскинув брови. — О том. Наплела ей хрен знает что и подослала ко мне яд в уши лить. Хорошо развлеклась? Понравилось смотреть, как мы друг другу глотки рвем? — Я вообще-то помочь хотела… — Ханджи обиженно надула губы, усаживаясь в кресло напротив. — Думала, что вы наконец решите все проблемы. Что ты ей метку поставишь, и я смогу оценить, как меняется гормональный фон истинной пары после узла, ну и чтобы… Ее треп действовал на нервы. Никогда бы не подумал, что она настолько прикуренная. Сидит тут, рассуждает о его жизни, словно он кролик какой-то в ее клетке. Это ж надо, насколько ей было плевать на то, что после ее “помощи” от него осталась только выпотрошенная оболочка. Чокнутая. Может пора наконец привести ее в чувства? А то совсем от реальности оторвалась, раз сует свой нос куда не просят. — Знаешь, что я сделал с ней в ту первую ночь, Ханджи? — Горячо целовал? — глаза ее загорелись в ожидании пикантных подробностей. Она подалась вперед, облизывая губы в предвкушении. — Я отходил ее ремнем. А потом трахнул, несмотря на то, что она просила этого не делать. Угол рта дернулся в горькой усмешке. Леви резко повернул голову, прошивая Ханджи ледяным взглядом насквозь. — Ну как, нравится? Отличный вышел эксперимент? Ханджи вдруг замолчала, будто в ее голове заклинило шестеренки. Она замерла, поправляя очки, точно лихорадочно подбирая аргументы, которые вписали бы это насилие в ее стройную теорию. — Учитывая, что вы истинная пара, — наконец выдавила она, судорожно сглатывая, — я не думаю, что ты смог бы это сделать, если бы она подсознательно не хотела… Понимаешь, сама природа альфы требует подчинения, а омеги — доминирования в такой форме… Это ведь… Нет. Она все-таки пиздец ебанутая. — Ты вообще слышишь, что я тебе говорю? — он резко поднялся, упираясь руками в стол. — Я поднял на нее руку. И чуть снова не сделал это, когда затащил в подсобку после демонстрации. Какая, к хуям собачьим, здесь может быть истинная связь? Он тяжело дышал, глядя на нее сверху вниз. — Истинная связь — это когда люди хотят быть вместе, а не ебут друг другу мозги. А теперь выметайся к черту и не смей ей что-либо говорить. Поняла?! Ханджи открыла было рот, чтобы что-то возразить, но, наткнувшись на взгляд Леви, в котором не осталось ничего, кроме бездонной усталости и презрения, просто кивнула. — Неделя в одиночке. — тихо повторила она, пятясь к двери. — Я… я все оформлю. Когда дверь за ней закрылась, он обреченно рухнул обратно в кресло. Если бы она не хотела… Если бы. Не будь он таким уродом, может все и вышло бы по-другому. Но вряд ли в ее мире, крутившемся вокруг Эрена, для него нашлось бы место. Окажись в тот вечер рядом с ней ее “братец”, не было бы сейчас всех этих проблем. Она все также бегала бы за ним, заглядывая в рот, а он все также бегал бы от нее, в поисках свободы. И хватит уже об этом думать. Все последующие дни он упорно пытался забить голову работой, прерываясь лишь на чай и короткий сон. Шрам на руке давно затянулся, но все также пульсировал при одном воспоминании о ней. И все бы дальше так и текло своим чередом, если бы однажды эта пульсация не сменилась ритмичными толчками горячей крови в такт сердцу… Да только сердце билось не его. Леви замер, прижимая ладонь к груди. В кабинете было тепло, камин исправно трещал поленьями, но его вдруг прошил такой ледяной озноб, что зубы клацнули друг о друга. “Что за хрень…” — пронеслось в голове. А затем вместе с холодом пришла и тоска. Тяжелая такая, беспросветная. Ему вдруг захотелось свернуться клубком прямо на ковре и завыть от одиночества. Под ложечкой неприятно засосало, жрать хотелось усраться как, хотя он только что поужинал. От одной мысли о еде тошнило, но сейчас он был готов убить хоть за какую-нибудь корку хлеба. Вот и приплыли. Связь, на которую он наплевал, считая выдумкой спятившей очкастой бабы, работала исправно. Тянулась от него через три этажа вниз, в сырой подвал, прямо в ту самую одиночку к Аккерман. Чувствовал, как ей паршиво. Мерзнет там, лежа на жестком матрасе, и поскуливает от тоски. Нагрянув с неожиданным визитом в казармы, он выцепил Браус и, всучив ей одеяло, отправил в столовую за едой и подносом. Сам, конечно, идти не стал, велика честь. Да и поднос этот наверняка у него на голове окажется. Поэтому и шуганул взлохмаченную недотепу, приказав держать язык за зубами. Стоило огромных усилий не сорваться следом. Ноги будто свинцом налились, пригвождая к полу. В темноте перед внутренним взором предстал сырой потолок одиночки. На секунду даже показалось, что он слышит звук ложки, скребущей по дну миски, и сам сейчас чувствует вкус этого наваристого мяса, смешанный с горечью невыплаканных слез. Ханджи не врала. Сам чувствовал, что она там, внизу, согрелась. А его здесь, наверху, продолжало прибивать осознанием, что он теперь навсегда — ее заложник. И почему опять прилетает только ему? Справедливость есть в этом мире? Леви направился назад в кабинет, по пути размышляя о том, что все-таки им когда-то придется поговорить. Вечно держать ее в одиночке не выйдет… Как бы ему не хотелось. Да только на какой кобыле подъехать? Рассыпаться в сантиментах он никогда не умел, да и язык бы не повернулся сказать это глупое, ничего не стоящее: “Прости”. Вечно с этими бабами все по одному детородному месту идет. Может дать ей зарядить ему в морду? Так-то он заслужил. Зайдя в кабинет, Леви со щелчком запер дверь. “Поговорить…” — рухнул в кресло, глядя на пустой лист бумаги на столе. Нет, идея дерьмо. С его-то красноречием он только дров наломает, снова сорвется на лай и в итоге опять окажется с ремнем в руках. Лучше будет пока наблюдать. Если ее лицо перестанет вздуваться венами при виде него, значит, наконец отошла. Вот тогда и подъедет. Если, конечно, к тому моменту она не решит вскрыть ему сонную артерию при первой же возможности. К концу ее срока Леви успешно придерживался выбранной тактики. Наблюдал за ней из-за угла, как нашкодивший кот, а она словно только этого и ждала. И смотрела в ответ так, будто не прирезать хотела, а на шею броситься. Изменилась. Вопреки его ожиданиям, подбородок ее был не гордо задран, а поникло опущен. Неужели одиночка такой эффект оказала? Знал бы раньше, сразу бы ее туда отправил. Наверное снова решила в свои игры играть, но больше он на это представление не поведется. По крайней мере так он думал первые три дня после ее освобождения. Связь, будь она неладна, стала крепче, и теперь он безошибочно чувствовал ее состояние, словно компас. И сейчас стрелку этого компаса знатно метало из стороны в сторону. Однажды вечером, когда сумерки уже окончательно поглотили замок, Леви замер у своего стола, скрючившись от внезапно нахлынувшей агонии. Рука пульсировала, душу буквально рвало на части. — Да что с тобой происходит, Микаса? — прохрипел он, хватаясь за запястье. Нутром чуял, что что-то не так. Кто-то прямо сейчас причинял ей боль — словом или делом, но Аккерман ломалась. А он ломался вместе с ней. Ее отчаяние смешалось с его гневом, и он уже сорвался с места, опрокинув стул, готовый лететь по коридорам, вышибать двери и кромсать любого, кто посмел ее тронуть. Но стоило ему сделать первых два шага, как Аккерман вошла в кабинет серой тенью. Дрожащая. Заплаканная. Посмотрела на него так, что внутри все кипятком обдало. И заперла дверь на замок.