Prendo, mi prendo cura, non piango

Роберто Обычный распорядок дня был нарушен — после полудня у дяди ожидались встречи в городе, а потому было решено пообедать пораньше. Они спокойно переговаривались, входя в дом, когда мимо них, задыхаясь от рыданий, пробежала молоденькая османка. Роберто покосился на дядю, тот встревоженно спросил спускающуюся по лестнице сестру: — Что такое? С Годже всё хорошо? — Да, она в часовне. Он заметно успокоился и отправился в купальню. Роберто вышел во двор, посмотрел на дорожку, ведущую к дворцу. Девушки в восточном наряде там не было. Он отправился на задний двор и увидал ее у загона с козами. Она горько плакала, уткнувшись в стену. Платок её съехал в сторону, плечи вздрагивали. Роберто подошел ближе: — Эй, ты чего? Плач стих, она будто застыла у стены. Наконец, османка развернулась, и он увидел покрасневшие глаза и нос. — Что-то случилось? Она поджала губы и покачала головой. Опустила глаза и, обойдя его, пошла к калитке. Перед выходом со двора она остановилась и поправила платок. Роберто вернулся, умылся и переоделся к столу. Мать, помешивая похлебку, разговаривала с дядей. Он прислушался — ничего особенного, обсуждают какие-то мелочи по дому. Старшая османка раскладывала приборы. Он вгляделся в нее: неужели и она расстроена? Но от того, что Роберто не приглядывался к ней раньше, ему так и не удалось уловить перемены в ее настроении. Наконец, похлебка была готова. Скрипнула калитка. Дядюшка тотчас поднялся, видно, желая скорее встретить жену. Роберто вышел на крыльцо вслед за ним. Дядя Ринальдо приблизился к супруге, Гюльмисаль отступила. Роберто вернулся за стол. На столе была лишь похлебка, вареные овощи и сбрызнутый маслом хлеб. Только перед тётей рядом с суповой миской стояла тарелка с вареным яйцом, нарезанным сыром и ветчиной. В начале Великого поста — в ответ на его удивление — мать объяснила, что церковь разрешает женщинам питаться скоромной едой ради ребенка. При этом, добавила мать, та, разумеется, остается доброй христианкой, ведь она продолжает истово молиться и соблюдать прочие ограничения. Объяснение показалось ему достаточным, чтобы простить пищевое послабление, и даже более: узнав о ребенке, он стал относиться к милой тетушке с еще большей обходительностью. *** С последнего Рождества в доме появилась традиция: обедать и ужинать вместе. Сначала это было в диковинку — сколько он себя помнил, они жили втроем, а тут их стало вдвое больше. Но он быстро привык и теперь даже ждал совместных трапез — в доме стало как-то живее, интереснее. *** Роберто смотрел на остывающую похлебку в миске на противоположной стороне стола. Гюльмисаль не пришла на обед. Дядя, кажется, этого не заметил, тетушка не могла этого видеть, мама тоже не выказала никаких чувств, а лицо помощницы напомнило пустую маску. Казалось, только ему было дело, что же произошло с помощницей тети. *** Гюльмисаль тихо вернулась в комнату. Она устало села на стул у кровати. Седеф обедала со всеми, и это было к лучшему: сейчас ей совсем не хотелось видеть ее. По правде говоря, ей никого не хотелось видеть. Но глупые глаза зачем-то посмотрели на столик у окна, где полчаса назад сидела Седеф. Глаза снова наполнились слезами. Она так мечтала сшить новую юбку! Такую, как у местных девушек: узкую у живота, а дальше всю в складочках, расширяющихся внизу. Она не выдержала: жестокая Седеф, словно издеваясь, оставила на ее кровати раскроенное платье. Всхлипнула и закрыла глаза, чтобы не видеть. Внизу послышалось копошение. Булут проснулась и, увидев ее, пыталась выкарабкаться из корзины. С досады она повизгивала, однако, не переставая вилять хвостиком. — Ты такая же несчастная бедняжка, — она подняла Булут и усадила себе на колени. Щенок умолк, уютно свернувшись калачиком. Она заглянула ему в глаза. Булут задорно тявкнула и тут же завиляла хвостиком. Гюльмисаль улыбнулась. *** Несколько дней спустя — Ciao. Она обернулась. В дверях загончика стоял молодой господин. Гюльмисаль опустила глаза. Она почти закончила доить козу. Булут подросла и требовала больше еды. Молодой господин — синьор Роберто заговорил медленно, и она почти всё поняла. — Собака стала большой. Теперь ее можно отнести. — Куда? Она осмелилась поднять беспокойный взгляд. Он махнул рукой в сторону конюшен князя. — К собакам, к своей семье. Руки опустились. Гюльмисаль кивнула. — Когда? — Да хоть сегодня вечером. — Хорошо. *** Вечер настал быстро. Гюльмисаль взяла щенка на руки. Булут склонила голову набок, вглядываясь в нее умными глазками. — Гулять. Она вышла из спальни, на секунду поверив собственной лжи. Синьор Роберто дожидался их во дворе. Они вышли за калитку. Гюльмисаль продолжала нести Булут, хотя прежде она уже выпускала щенка бегать во дворе. — Metti il ​​cucciolo a terra. Lasciala correre.* (Поставь ее на землю. Дай ей побегать). Вместо этого она спросила: — Но если они обидят ее? — Non aver paura. (Не бойся) — Но они могут покусать ее. Синьор Роберто остановился, Гюльмисаль тоже. Он приблизился и, улыбаясь, поднес палец к мордочке. Щенок резко ухватился за палец. Роберто рассмеялся: — E ora tu. (Теперь ты). Гюльмисаль подставила палец, Булут открыла рот и слегка придавила палец деснами. — Tutti i cani mordono. Ma mordono delicatamente i loro simili.* (Все собаки кусаются. Но своих они кусают мягко). *** Роберто Он поздоровался с псарем Альберто. Сегодня того оставили приглядывать за животными, остальные работники уже разошлись. — Мы к щенкам Луны. Альберто кивнул. — Надолго? — он покосился на османку. Роберто развел руками — как получится. Альберто хмыкнул и криво улыбнулся, но Роберто было недосуг разбираться, что бы это означало. Они прошли внутрь. Роберто зажег лампу — на улице смеркалось. Раздался многоголосный лай, вероятно, их потревожил незнакомый запах османки. Он оглянулся на испуганную шумом Гюльмисаль. Щенок на ее руках ерзал и тонко тявкал. Роберто возвысил голос: — Свои, свои. Услыхав, собаки успокоились. Они подошли к одному из огороженных манежей. *** Гюльмисаль ахнула: в загончике было около десяти щенков. Она прижала к себе Булут. Все были похожи, как горошины. Если она отпустит к ним Булут, то не сможет забрать обратно — попросту не найдет. — Questi sono i suoi fratelli e sorelle. Lasciatela andare. (Это ее сестры и братья. Отпусти ее). Синьор улыбнулся. — Sei brava. L'hai salvata. (Ты — хорошая. Ты ее спасла). Он взял щенка и положил в загончик. Ее тут же окружили, тыкаясь в нее носиками. Булут шарахнулась в самый угол и жалко взвизгнула, поджав хвостик. С губ Гюльмисаль сорвался вскрик, она дёрнулась, готовая перелезть через оградку и забрать питомицу. Но синьор Роберто не позволил, он остановил, на секунду схватив за плечи и почти приказав: — Aspetta, guarda. (Подожди. Смотри). Щенки на миг отпрянули. Затем, пока Булут огрызалась, то один, то другой подходили к ней и, принюхавшись, отступали. И теперь уже сама Булут тянулась к ним носиком. — Смотри, — послышалось совсем близко. Гюльмисаль обернулась, синьор стоял, почти касаясь ее. Он не смотрел на нее, а глядел туда, где резвились щенки. Но Гюльмисаль все равно чуть отодвинулась, прежде чем вернуть взгляд к щенкам. Она вновь изумилась: Булут растворилась в играющей куче. — Non essere triste. Qui si sta divertendo. (Не грусти. Ей здесь весело). Это было правдой. Щенки кувыркались, слегка покусывали друг друга, махали хвостиками; ей даже показалось, что тявкая, они улыбались. Она тихо и медленно произнесла: — Да, это ее семья. Тutto è corretto. (Всё правильно). Она почувствовала себя как никогда одинокой. Гюльмисаль развернулась и быстро двинулась к двери: если остаться дольше, она может расплакаться перед чужими. — Подожди. Она оглянулась. Синьор указал ей глазами на Булут, что отчаянно пыталась перелезть через оградку, совершенно так, как делала это, вылезая из корзинки. Она громко скулила и глазками звала ее. — Что мне делать? Он развел руками. — А что ты хочешь? — Я хочу забрать ее! — Non interferirò. (Я не буду мешать). Она подошла и протянула руки к Булут. Молодой господин мягким жестом остановил ее. Гюльмисаль непонимающе взглянула на него. — Prendi, prenditi cura, non piangere, giusto? (Ты забираешь, ты ухаживаешь, ты не плачешь, верно?) — Prendo, mi prendo cura, non piango. (Забираю, ухаживаю и не плачу). Он вытащил Булут, та скорее подбежала к ней, карабкаясь по ногам. Они вышли из псарни. Роберто отдал лампу Альберто. Тот окинул их скучающим взглядом и прикрыл дверь. *** Роберто Выйдя на дорогу, Гюльмисаль отпустила Булут на землю. Они молча и неспешно прошли путь до дома. У самых ворот она спросила: — Я сделала неправильно? Он присел и вновь провел пальцем перед мордой щенка. И пока Булут терзала его почти беззубым ртом, он, посмеиваясь, ответил: — Кто знает? Может быть, да; может быть, нет. — Но, там — ее семья. Убрал палец, потянул Гюльмисаль за рукав, вынуждая присесть рядом. Она, видимо, догадалась и подставила Булут руку. Та завиляла хвостиком и лизнула ладонь. Он хмыкнул и пожал плечами: — Она выбрала тебя своей семьей. *** Примечания * — Итальянская речь приводится для эффекта восприятия мира ушами героини. Она звучит для османки непривычно. Но когда слова и фразы просты и Гюльмисаль понимает без труда, перевода нет.