Страстная неделя

      Понедельник       Утро на конюшне началось по обыкновению. Сколько бы лет ни прошло, Ринальдо первым делом проверял состояние животных. В некоторых денниках уже было убрано. То и дело до него доносился поскрипывающий звук тележек, на которых развозились вода и зерно для кормления. Ринальдо остановился у манежа с почти черным жеребенком — сыном Ильдерима. Того самого жеребца, выведенного еще во времена Альфредо Монтанари.       Не отдавая себе отчета, он приосанился: всё потомство любимца князя радовало глаз, но этот жеребенок обещал вырасти под стать Ильдериму, а, может быть, и превзойти того в стати.       Характер у жеребенка был также диковатым: он неохотно подпускал к себе даже знакомых конюхов, вроде Роберто. Ринальдо почти наяву представил подросшего князя Себастьяно верхом на побелевшем коне.* Он вышел на улицу и двинулся к сенным сараям. Ночью прошел дождь, и хотя крышу недавно чинили, ему следовало проверить, нет ли течи.       ***       Зашел в закуток — он собирался на обед. Ринальдо склонился, намереваясь сменить рабочие сапоги, когда к нему заглянул князь.       — Дон Ринальдо. Простите за беспокойство.       — Ваша милость.       Ринальдо, так и не успев переобуться, выпрямился.       — Ильдерим вел себя странно на прогулке. Мне показалось, он захромал…       Тон князя говорил больше слов.       Ринальдо двинулся, забыв пропустить вперед его милость.       Ильдерим стоял в деннике, в проходе около него столпились встревоженно-любопытные конюхи.       Ринальдо с князем прошли в денник:       — Проверили копыта? — бросил он отрывисто.       — Нет, он не дался, — ответил кто-то.       — Придержите его.       Ильдерим славился не только изумительной красотой и мощью — всем работникам был известен его норов. Сейчас он сильно хвостил из стороны в сторону, раздувая ноздри. Даже в хорошие дни Ильдерим давался другим неохотно, а проверять копыта нервному коню было делом не только непростым, но и попросту опасным.       Князь подошел к Ильдериму, погладил морду. Конь недобро покосился на столпившихся конюхов, прижимая уши назад.       — Выйдите.       Они остались втроем.       Коррадо обнял Ильдерима, успокаивая голосом. Конь нервно и чуть кособоко переступал: справа у крупа сустав казался выше.       Они переглянулись. Ринальдо снял со стены копытный крючок и щетку.       Князь повел любимца к станку. Ильдерим шел неохотно, зная это место. Сердце Ринальдо сильнее защемило противной тревогой — в проходе хромота стала заметнее.       Коррадо встал спереди станка, надежно держа под уздцы Ильдерима. Ринальдо обошел станок и накинул петлю на правую ногу.       Жеребец тревожно заржал, дёрнулся, норовя подпрыгнуть.       — Держите крепче, ваша милость.       Ринальдо потянул петлю, помогая коню поднять ногу.       Очистил копыто от забившейся глины, нескольких мелких камней. Прошелся щеткой. Копыто было здоровым. Дон нахмурился. Смазал копыто мазью.       — Что там?       Он пожал плечами и покачал головой.       Проверил остальные копыта. Также — ничего, кроме дорожной грязи. Он вернулся к больной ноге. Внимательно осмотрел суставы, страшась, но одновременно тщательно высматривая отек или смещение. Встал, отряхнул руки.       — Ваша милость. Копыта целы. Это что-то внутри. Но отека нет. Отведем его пока в стойло.       На князе не было лица. Ринальдо было не намного легче. Вероятно, оба уповали на растяжение мышцы, но не исключали более страшное.       ***       Вторник       Минувший день прошел в тревогах за Ильдерима. К счастью, отек не проявился ни к вечеру, ни к нынешнему утру, и Ринальдо немного выдохнул. Было решено дать коню покой, дважды в день менять повязки на суставах и постоянно следить за состоянием.       Отдав распоряжения, он выехал в город. Один приятель отца — медик, уже отошедший от дел, дон Чезаре, во времена отца, бывало, помогал ему с лечением лошадей. Ринальдо обращался к нему в исключительных случаях. А поскольку дело касалось любимого коня князя, это был тот самый раз.       Дон Чезаре жил в их квартале. Монтанари не заметил, как проехал путь до города, и лишь, миновав новые улицы, Ринальдо осознал, что въехал в родные места. Он слегка удивленно смотрел на местами выгоревшие некогда терракотовые и охристые стены соседских домов. Проехал бежевый дом Бьянконе, поверни он на следующем повороте, перед ним бы возник светло-оранжевый дом Монтанари.       Накрапывал дождь. Ринальдо поправил шляпу, слегка сдавил бока лошади, и проехал прямо.       ***       На обратном пути Ринальдо вез под плащом увесистый мешочек с лечебной глиной, которой его одарил добрый дон Чезаре. Он повторял про себя рекомендации медика по припаркам и перевязкам, боясь перепутать из-за вина. Старик расчувствовался и долго не отпускал его. Презрев пост, он налил им кьянти. Все отговорки дон Чезаре отмёл и, со слезами вспоминая почившего друга, продержал Ринальдо, пока «не закончится дождь».       Из мыслей его вывел голос, он вздрогнул, не веря. Невольно огляделся. Щеки опалило жаром. Выбрав кратчайший путь, он ехал мимо лавки, принадлежащей брату.       Стефано стоял на крыльце, переговариваясь с какими-то людьми. Узкая улица не дала возможности остаться незамеченным. Стук копыт привлек внимание Стефано, и тот повернул голову. Ринальдо сжал челюсти, думая только об одном — не выдать лицом чувств.       Разговор умолк. Стук копыт. Стук сердца.       Лошадь размеренным шагом прошла мимо лавки. Разговор позади возобновился. А перед глазами Ринальдо стоял растерянный брат.       ***        Среда       После ужина Годже не стала засиживаться с Витторией, и вслед за мужем прошла в спальню.       Он был вымотан немного сильнее, чем хотел показаться, а потому, увидев в дверях жену, поспешил встать с кровати и принять ее у помощницы.       Годже поморщилась:       — Я помешала тебе.       Он поцеловал ей руку — большее было непозволительно.       — Приляг, дорогой, я буду охранять твой сон.       Сколь бы трогательно это ни звучало, он нашел силы возразить:       — Это моя работа — заботиться о тебе.       Он усадил ее и присел рядом. От нее пахло розовым маслом. Годже протянула руки и обняла его.       — Прости мои глупости. Порой я говорю странные вещи.       — О чем ты, carissima? Мне нечего прощать.       — С того вечера ты переменился.       — На службе были проблемы.       Она кивнула:       — Роберто говорил. Но вдруг я все же обидела тебя?       — Это был бы позор мне. Мужчине не пристало бояться вопросов, — он помолчал. — Твой вопрос был не хуже остальных. Ты хотела познакомиться с моей матерью?       — Я?!       Годже ахнула:       — Нет, что ты!       Испуг ее был неподдельным — Ринальдо опешил:       — Но почему?       — Я подумала, что вы скучаете в разлуке, как я скучаю по детям. Но я бы не осмелилась пойти туда.       — Отчего, amata?       Она не ответила. Но он понял — бывшая семья отвергла ее.       Ринальдо погладил плечи Годже, кляня и строгий пост, и ее османских родственников.       — Я тоже признаюсь, — он вдохнул поглубже. — Если бы чудо случилось, и я захотел встречи, то отправился бы туда только с тобой.       ***        Четверг       Утром он первым делом зашел к Ильдериму. Жеребец подпустил его, позволил им с Роберто без станка поменять повязку. Опухоли не было. Ринальдо с облегчением покинул денник.       ***       Он посмотрел на небо — солнце проглядывало из-за облаков. Было около полудня. Ринальдо сменил сапоги, вымыл руки и, предупредив Роберто, ушел.       Путь к часовне был близок, но каждый шаг давался всё тяжелее. Он едва ли не развернулся у самого входа. Но двери часовни оставались открытыми после утренней службы, и он вошел.       Прохлада и тонкий запах благовоний окутали его.       — Здравствуйте, дон Ринальдо.       Он склонился перед отцом Амунди.       — Вы пришли помолиться?       Ринальдо покачал головой.       — Я хотел поговорить.       Святой отец прикрыл двери капеллы и повел его в исповедальню.       Ринальдо сел, занавеска у окошка колыхнулась, тихий голос отца Амунди восславил Господа и спросил:       — Что взволновало тебя, сын мой?       В горле запершило, он тихо откашлялся.       — Я грешен, — голос снова сел, он сглотнул и почти дерзко возвысил тон. — Но я пришел не каяться, а просить совета.       — Расскажи, как есть.       — Я ушел из дома двадцать лет назад. Мне казалось, я поступил правильно.       Святой отец не ответил, и он продолжил:       — На днях я встретил брата. Того, кто предал меня. Я увидел его — и позлорадствовал. Он испугался, смешался. Он просто не ожидал. А я смотрел на его морщины, живот, поблекшие волосы.       — Продолжай.       — Жена предложила мне примириться с матерью. Точнее, повидаться с нею. Долгие годы я не думал об этом…       Легкий вздох отца Амунди прервал паузу. Ринальдо собрался с мыслями:       — Увидев Стефано, я понял, что больше не боюсь того, чего страшился раньше. Я думал, что не совладаю с собой, устрою драку, даже истерику, — он покачал головой, словно не веря. — Он показался мне пустым и жалким. А мать…       Ринальдо сжал кулаки, слова снова выходили через силу.       — Боюсь, мы стали чужими. Возможно, придя туда, я разочарую всех: Годже, сестру, ее саму…       — Твой страх в этом? — отец Амунди извинился. — Прости, сын мой, мне не следовало перебивать, продолжай же.       — Да и все же, вчера я осознал, что хочу пойти. Показать, что я, наконец, счастлив. Показать жену — красавицу, каких Стефано не видал за всю жизнь. Хочу, чтобы мать увидела ее беременной, чтобы все поняли, как я…       Он замер, сердце оборвалось. Сказанное было постыдно глупым, мелким. Ринальдо хотел встать, но его задержал голос отца Амунди.       — Ты считаешь, что приведя жену, взрастишь грех гордыни?       Ринальдо помотал головой:       — Я не настолько набожен, святой отец. Но мне хватило понимания, что хвастаясь Годже, я измараю свою любовь к ней.       — Сын мой, ты произнес сейчас замечательно верную мысль. Она меня успокоила полностью.       — Но отец Амунди… я не понимаю.       — Пусть это не тревожит. Сердце уже знает ответ.       ***       Пятница       Вечер       Виттория с Седеф возились с тестом. Годже с Гюльмисаль, сидя за столом, натирали маслом крашеные яйца. Всё делалось расторопно, но молча. Ринальдо, не нарушив тишины, прошел в комнату.       Отец Амунди говорил, что сердце знало ответ, но он не был уверен. Напротив, в сердце будто ожила неясная тревога. Даже скорое окончание поста не освобождало его.       Он закрыл глаза. Вспомнил, как в детстве ждал Пасху. Как бегал с Луиджи поглазеть на крестный ход, как Орнелла с матерью стряпали на кухне, а он, исходя слюной, вдыхал аромат куличей. И если шустрой Виттории удавалось стянуть несколько цукатов со стола, они с Франческой требовали поделиться. Улыбнулся.       ***       Франческа умерла три года назад. Сгорела от лихорадки за несколько дней, оставив двоих детей. Ей было немногим за тридцать. Его не было в городе. По поручению князя он уехал в Константинополь. В той поездке он и увидел Годже.       Когда вернулся, с похорон прошло около трех месяцев.       Глаза защипало. Он не мог представить ее тридцатилетней. В последний раз он видел ее мельком. Забирая Витторию из дома Орнеллы, он зашел внутрь, чтобы помочь вынести вещи. Франческа была там. Тогда ей было едва за двадцать. Она не поздоровалась. Он тоже промолчал.       Это было вне его разумения. Если Орнелла и Виттория подспудно сочувствовали ему, то Франческе была ближе Лючия. Она не простила ее сломанной жизни.       Поладили бы они, повзрослев, или нет, навсегда осталось тайной.       ***       Суббота       Виттория складывала в корзину куличи, пироги и яйца. Рядом стояла корзина с колбасами, печеным мясом, солью и маслом. Дело шло к вечеру, и она спешила. Следовало освятить пищу до заката.       Ринальдо вошел вовремя. Она попросила:       — Позови Роберто, нам пора в часовню.       Он поднял готовую корзину:       — Я схожу с тобой.       ***       На обратном пути Ринальдо решился, зная, что после сказанного уже не сможет смалодушничать.       — Виттория, насчет завтра…       — Да?       — Будь рядом с Годже. Помоги ей.       Она недоуменно посмотрела на него:       — Что случилось? Ты куда-то уходишь?       — Я буду с вами, но прошу на всякий случай.       — Я бы обиделась, если бы не знала тебя. Разве я плохо отношусь к ней?       Голос сестры дрогнул. Карие глаза упрекали.       Он помотал головой и тяжко вздохнул:       — Я не разбираюсь в женских делах. И не хочу, чтобы ее обидели там.       — Ринальдо, о чем ты? — ахнула Виттория.       — Я должен покончить с тем делом. Но ты, если любишь меня, пригляди за Годже…       ***              Примечание       * Порода липицианских лошадей интересна особенностью — рождаясь темными, лошади к 5-6 годам светлеют и могут стать белоснежными.