Паскетта*

      Воскресенье. Пасха. Ринальдо       Мать заговорила. Ринальдо слушал, но не мог вникнуть. Она пересказывала местные новости о соседях, хозяйстве, детях Франчески.       Он кивал и разглядывал ее. Она немного потеряла в весе и слегка горбилась — чего точно не было раньше. Однако в чепце, скрывавшем волосы, перед ним сидела та же донна Монтанари, что двадцать лет назад. Ринальдо сразу возразил себе — нечто все же поменялось, но он не мог уловить сути.       В один момент его покоробило — он осознал, что оба они неискренни. Имя брата не было названо ни разу. Будто мать боялась и обходила ту тему.       — Где Стефано? Почему не дома? — он перебил ее, повисла пауза.       Мать встала.       — Простите, — Ринальдо поднялся за ней.       — Не извиняйся. Должно быть, он с друзьями, — она развела руками. — Пасха с кем хочешь.       Она сделала пару шагов, остановилась и вернулась к скамье.       — У меня просьба…       Ринальдо вновь сел.       ***       Донна Габриэлла отёрла веки, вздохнула.       — Спасибо, теперь мне спокойнее. И прости за беспокойство.       — Это не ваша прихоть, я всё понимаю.       Она чуть рассеянно покивала. Коснулась его руки, улыбнулась мыслям и спросила:       — Когда мне ждать внука?       Ринальдо поперхнулся, он не ожидал прямого вопроса о ребенке.       — Милостью Господа, к осени.       — Я бы пришла на крещение, если позволишь.       — Конечно, мама.       Она кивнула — деловито, как в прежние времена, когда вносила поправки в планы, и Ринальдо проняло.       ***       Возвратившись, мать пошла в спальню — привести себя в порядок, а он отправился в гостиную.       Молодежи уже не было. За столом остались женщины с детьми. Было удивительно тихо. Разморенные сытным обедом дети не шумели, беседа сестер текла неторопливо.       На коленях Годже сидела девчушка — дочка Франчески, Тереза. Та, о ком так радела мать. Она уложила кудрявую голову на груди Годже и почти засыпала.       Ринальдо, стараясь не нарушать эту благость, тихо подошел и присел рядом. Личико Терезы поморщилось, но она не слезла с колен, только вздохнула и прикрыла глазки.       ***       Роберто       Роберто вышел из дома Монтанари последним, пока взрослые прощались, он условился с Альфредо и Джованни:       — Завтра как обычно?       Джованни помотал головой:       — У реки будет слишком сыро. Лучше пойти в сторону Монте Пизано.       — Мне зайти за вами или встретимся у южных ворот?       — Кое-кто может сильно опоздать, так что лучше зайди, — произнес Альфредо, переглядываясь с Джованни.       — Альфредо! — возмутилась подошедшая к ним кузина.       Брат ответил ей смешком:       — А ведь я даже не назвал имени!       Роберто улыбнулся — Анна придавала большое значение нарядам и могла долго прихорашиваться. Пока кузены препирались, он махнул рукой, не принимавшему участия в перебранке Джованни и отправился вслед за дядей.       ***       Роберто приехал на виллу первым. Отвел лошадь в конюшню и, войдя во двор, услыхал знакомый голос. Сквозь зеленеющие ветви виноградника он разглядел Гюльмисаль. Она сидела на низенькой лавке и напевала что-то грустное, рассеянно гладя щенка.       Он подошел и не удержался от праздничного приветствия:       — Христос воскрес!       Гюльмисаль кивнула и привычно отвела взгляд.       Роберто присел и потрепал щенка за ушами. Тот слегка куснул в ответ, и он беззлобно усмехнулся. Дочка Луны, даром что недокормыш, характером явно пошла в мать. Хваткая.       — Поздравляю, — тихо произнесла османка.       Голос звучал невесело, но не враждебно. Он усмехнулся — щенок с удовольствием потянулся, выгибая лапы и спину. Роберто поймал взгляд османки.       — Ты бывала в городе? — он махнул рукой в сторону Лукки.       Большие карие глаза вспыхнули и тотчас погасли. Она поджала губы.       — Хочешь пойти с нами завтра?       Роберто пояснил:       — Паскетта. Праздник. Гулять, — он вновь указал в сторону города.       — Гулять с ней, — произнес Роберто, ткнув пальцем в собаку. — Со мной. Пойдешь?       Османка неожиданно и как-то особенно улыбнулась, так что сердце его замерло.       — Пойдешь, — эхом отозвалась она.       ***       Понедельник. Паскетта. Гюльмисаль       Рано утром, еще до завтрака, пока Седеф хлопотала на кухне, Гюльмисаль накормила Булут, положила ее в корзину и прошмыгнула во двор. Седеф не могла запретить ей, однако, Гюльмисаль не хотелось никаких расспросов — она и сама не знала, чего ждать.       ***       Накануне она согласилась пойти, но позже одумалась. Сомнения долго не давали заснуть. Отпустит ли госпожа? И не грешно ли радоваться празднику неверных?       Видно, она сильно ворочалась и вздыхала, что, в конце концов, Седеф шикнула на нее в темноте.       Так почему она согласилась?       Когда нарядная Годже-ханум уехала без них, она растерялась. До сего момента Гюльмисаль считала себя и даже Седеф чем-то неотделимым от госпожи. Думала, что связь их крепка. Несмотря на любовь к господину Турхан-бею, она не ревновала его к прекрасной, но несчастливой ханум. Но вчера оказалось, что Годже-ханум уже не несчастна и помимо мужа имеет большую семью.       И пусть священные книги говорили Гюльмисаль, что зависть греховна, она не могла устоять. Сирота.       Ужасным было и то, что общество Седеф в тот миг тяготило ее нестерпимо. Та, в отличие от нее, совершенно не обеспокоилась. Один Всевышний ведал, о чем она думала, живя в заботах даже не о своей родне. Гюльмисаль содрогнулась, примерив десятилетия подобного существования. Стены давили, ей не хватало воздуха, и она вышла.       Там-то господин Роберто и застал ее, и то приглашение — оно как будто пообещало ей. Надежду?       ***       Подойдя к калитке, Гюльмисаль полной грудью вдохнула, напиваясь и напитываясь. Весной. Ветром. Жизнью.       Коротко звякнула щеколдой, крепче взялась за корзину с Булут и шагнула вперед.       ***       Синьор Роберто вышел, как было условлено, вслед. На нем была светлая выходная рубаха — Гюльмисаль уже видела ее в Рождество. Он поправил увесистый заплечный мешок и весело подмигнул ей из-под полей соломенной шляпы:       — Скорее, а то придется идти пешком, — молодой господин взял корзину с Булут и побежал.       Гюльмисаль не оставалось иного, как поспешить за ним.       В стороне от главной кипарисовой аллеи, скрытая густым парком, пролегала дорога для грузовых телег — по ней на виллу доставлялось продовольствие, корма для животных, строительные материалы, передвигались работники. Она вела от служебных ворот к хозяйственному двору усадьбы.       Наконец, они добрались. Первое, что поразило ее, было количество собравшихся. Парни и девушки что-то кричали друг другу, смеялись и размахивали руками. Слова сливались в непонятный гул. Запыхавшись, Гюльмисаль была не в состоянии по-настоящему испугаться чужаков, сидящих в телегах, запряженных быками, и все равно ей захотелось закрыть уши и убежать домой. Она остановилась, но услыхала:       — Гюльмисаль, нам сюда, — синьор Роберто потянул ее за рукав.       У одной из телег, на которой сидело с полдюжины людей, господин Роберто остановился, погрузил туда корзину с Булут и, прежде чем Гюльмисаль успела возразить, крепко схватил ее, поднял и усадил в повозку. И, словно не сделав ничего предосудительного, ловко вскочил сам. Взбудораженная бесцеремонностью, она поставила корзину на колени и сгорбилась над ней, не смея поднять глаза. Она совсем не так представляла «гуляние с собакой».       — А эта замотанная, кто такая? Новенькая?       Кто-то тронул ее за плечо, Гюльмисаль шарахнулась, едва не скинув ношу. Булут нервно взвизгнула.       — Эй, Микеле, легче. Не пугай ее.       — А, это с тобой. Что ж, веселой Паскетты, Роберто!       Телега тронулась. Синьор Роберто забрал свой мешок. Гюльмисаль сунула руку в корзину, успокаивая щенка. При выезде из имения, повозку сильно повело на повороте, держаться было не за что, Гюльмисаль качнулась, наваливаясь боком на молодого господина. Щеки запылали огнем. Он задержал ее. Телега покатилась спокойнее. Господин ослабил хватку, она выпрямилась.       ***       Дорога была неровной. Гюльмисаль потихоньку привыкла к потряхиванию и уже не замирала, когда ее касались соседи по телеге. Мимо них проплывали поля, оливковые рощицы на холмах, фермы. Пара-тройка молодых людей сошли с повозки, не доехав до города.       — Гляди, а вот и Лукка!       Она обернулась и ахнула — впереди виднелись ворота и высокая рыжевато-терракотовая стена города, покрытая зеленью, как если бы лес произрастал прямо из кирпичей!       Сердце забилось часто-часто, неужели она окажется в городе без Седеф и госпожи?! Ворота приближались.       Колеса загромыхали сильнее, телегу затрясло иначе: мельче, но чаще. Она догадалась посмотреть вниз — дорога изменилась: теперь она была выложена камнем.       Солнце скрылось — они въехали в темноту огромной арки, цокот копыт и стук колес отдавались гулким эхом. В сумраке она взглянула на господина Роберто. Но тот был занят разговором с соседом, не обращая внимания на шум. Наконец, они выехали на свет.       — Всё, приехали.       Телега остановилась у ворот, парни спрыгнули и сейчас протягивали руки девушкам. Те, нисколько не смущаясь, позволяли спускать их. Гюльмисаль в смятении прикусила губу. Она спрыгнет сама. Храбрясь, пробормотала молитву, прикрыв веки.       — Давай собаку, — услышала она голос синьора Роберто.       Гюльмисаль отдала корзину. Встала и в тот же миг закричала: ужасный человек, толкнувший ее в начале поездки, гогоча подхватил ее выше колен, мигом снял с повозки и поставил на землю.       — Микеле, ты что творишь! Дон Ринальдо тебе задаст! — окрикнул Роберто.       — Ох, виноват! Но синьорина больно медлительна, — хохоча, извинился нечестивец.       На глазах выступили слезы досады и стыда, чем, наконец, осадили того Микеле.       — Прости, красавица, я хотел помочь, — некрасивое лицо парня выражало вполне искреннее непонимание.       ***       Роберто       Дорога и обязательный досмотр караульных заняли время — солнце возвышалось над городскими стенами. Им следовало поспешить.       Они отошли от телеги. Глядя на расстроенную девушку, он повинился:       — Прости, тебя больше никто не тронет. Микеле неплохой человек, — Роберто замялся, подбирая слова, понятные для османки. — Но порой плохо соображает.       Гюльмисаль коротко кивнула, но промолчала.       — Нам туда, — они свернули в старинный квартал.       Все было настолько знакомо ему — вымощенные серым камнем узкие улочки, песочно-персиковые стены местами с облупившейся штукатуркой, окна со ставнями, арки переходов, что он и не замечал этого.       — Мы будем гулять здесь? — спросила она, с интересом оглядывая дома.       — Не совсем, — признался он.       Большие карие глаза девушки распахнулись сильнее, когда он в простых словах поведал традицию Паскетты.       К тому времени, как они подошли к дому Монтанари, османка не до конца сумела справиться с замешательством.       Альфредо и Джованни ждали его у дома, у каждого за спиной виднелся мешок.       Они поздоровались. Глаза Альфредо блеснули: он заметил Гюльмисаль.       Он назвал имена двоюродных братьев османке.       — А как зовут синьорину? — поправив светлую прядь у лба, спросил Альфредо.       — Это Гюльмисаль, племянница донны Годже.       — Приятно познакомиться, синьорина, — привычно слюбезничал старший кузен.       — Гюльмисаль недавно учит итальянский, так что говори медленнее, — Роберто сменил тему. — Анна еще собирается?       — Как раз нет, — насмешливо ответил Альфредо, глаза его зажглись озорством. — Она ждет нас у подруги.       — Какой подруги? — быстрее, чем нужно спросил Роберто.       — О, ты будешь доволен, братец, — многозначительно и туманно пообещал Альфредо, вызвав снисходительную усмешку Джованни.       Далекий от манеры подначивать, тот предложил:       — Мы готовы. Идем?       ***       Гюльмисаль       Впервые оказавшись внутри городского квартала, Гюльмисаль разглядывала дома — некоторые были повыше в три этажа, другие приземистее. Цвет стен также различался, меняясь от дома к дому. Ровные, желтовато-бежевые, персиковые и даже оранжевые, они глядели на улицу прямоугольными окнами с деревянными ставнями.       Компания прошла несколько домов и свернула через арку в другой двор.       У большой двери с округлым верхом Гюльмисаль увидела занятых разговором девушек.       — Анна! — позвал темноволосый родственник синьора Роберто, Джованни.       Стоявшая спиной к ним девушка обернулась. Гюльмисаль застыла в восхищении. Молодая госпожа была так нарядна! Из-под соломенной шляпки выглядывали волнистые светлые пряди, плечи покрывала шелковая шаль с бахромой, заправленная в интересный предмет одежды, точного названия которого Гюльмисаль не знала, но который итальянки носили поверх рубах — широкий, доходящий до груди темный пояс с завязками. А юбка? Узкая сверху, со складками, расширяющаяся книзу. Именно о такой она мечтала.       Наверняка, эта донна счастливица. А как иначе?       Гюльмисаль посмотрела вниз — на свое одеяние и ей захотелось провалиться.       — Наконец-то. А еще говорили, что опоздаю я, — насмешливо произнесла девушка и, улыбаясь, поклонилась.       Обе подруги засмеялись и кивнули парням, бровь Анны выгнулась дугой — она обратила внимание на Гюльмисаль.       — Это Гюльмисаль, родственница нашей османской тети Годже, — пояснил за Роберто Альфредо, пребывающий в отличном настроении.       Гюльмисаль, не поняв и половины смысла, поймала на себе изучающие взгляды девиц.       Подмигнув брату, Альфредо шутливо добавил, переводя взгляд с Анны на ее подруг:       — Повезло же нашему Роберто, Джованни, в его доме теперь столько красавиц!       Она заметила поджатые губы девушки с красными волосами, бросившей испытующий взгляд на кажущегося довольным синьора Роберто.       — А с нами живет только недовольная синьорина Джованна!       — Альфредо! Прекрати называть меня так!       — Но матушке так нравилось это имя, что она нарекла им вас обоих.       — Если оно ей так нравилось, могла бы подарить его тебе! — процедила она сквозь зубы.       — Мое имя выбрал отец, — довольно произнес Альфредо и развел руками.       Джованни вполголоса обратился к Роберто:       — У нас ничего не меняется. Он дразнит, она злится. Пойдем быстрее, у Сан-Пьетро, наверняка, уже толпа.       ***       Гюльмисаль       В честь Паскетты караульные беспрепятственно выпускали горожан, лишь изредка прерывая пеший поток пропуском въезжающих повозок, а потому столпотворения у ворот Сан-Пьетро не случилось.       Они вышли из города и Гюльмисаль открылся вид: дорога, уходящая в горы, по обе стороны которой раскинулись поля и угодья с оливковыми садами. По дороге шли вереницы людей в соломенных шляпах с корзинами и мешками.       Она поймала лукавый взгляд синьора Роберто:       — Это и есть Паскетта.       Он склонился над корзиной и достал Булут.       — Соскучилась? Резвись.       Булут тявкнула и побежала, не веря в обретенную свободу. Гюльмисаль прибавила шагу, чтобы не отстать от нее.       Они прошли немало — солнце припекало, Гюльмисаль концом платка отерла пот со лба. Наконец, они свернули с дороги и пошли в сторону рощицы у подножия горы.       Вдруг в стороне из-под кустарника вспорхнула птица, и Булут, сначала испуганно залаяв, бросилась за ней. Птица, нелепо взмахивая крыльями и отрывисто клекоча, невысоко взлетала и падала вниз. Щенок, увлекаемый ею, скрылся в низине.       Роберто кинулся за ней и тоже исчез в зарослях.       Гюльмисаль уронила корзину и побежала следом, платок сбился с головы, но она не обратила внимания.       — Стой!       Она обернулась. Светловолосый родственник синьора крикнул ей:       — Осторожнее, там dirupo … fossa.*       Гюльмисаль не знала тех слов, но выражение лица молодого господина впервые за утро было серьезным. Она осторожно шагнула, смотря под ноги, заметила обрыв и затем синьора Роберто рядом с Булут. Она лакала воду из небольшой речки.       Пытаясь не упасть, она, затаив дыхание, мелкими шажками бочком спустилась по крутому склону.       — Все хорошо, не следовало бежать сюда.       — Когда мы вернемся? Скоро полдень …       — Мы только пришли. И потом, донна Виттория отпустила нас до вечера.       — Но вдруг госпожа Годже …       — Дядя Ринальдо сегодня будет дома. Он позаботится о ней.       Она кивнула. Но потом щеки ее опалил жар — на что намекал молодой господин? Всевышний, как же непристойно ей думать о таком!       — Вы в порядке?       Сверху на них озабоченно смотрели оба кузена синьора.       — Va tutto bene? *       Роберто помахал им рукой. Те кивнули и отошли.       Поднявшись, они с молодым господином направились к компании, остановившейся у раскидистой оливы с причудливо переплетенным стволом. В тени которой девушки успели расстелить покрывало из толстого грубого сукна, разложили на деревянном блюде выпечку и яйца, поставили деревянные стаканы. Синьор Роберто вынул сыр, колбасы и пирог, его темноволосый кузен складным ножом нарезал на ломти пресный хлеб.       Наконец, господин Альфредо водрузил среди угощений оплетенный соломой бутыль…       ***       Роберто       Совершив крестное знамение, он прочел молитву на благословление стола. Альберто откупорил бутыль и разлил вино по стаканам. Один из них оказался перед Гюльмисаль.       — Я не буду, — едва слышно произнесла османка.       Он вспомнил — она ведь, в самом деле, не пила вина.       — Почему? — спросил кузен, с любопытством разглядывая впервые заговорившую с ними девушку.       — Им нельзя, насколько я знаю, — произнес Джованни.       Гюльмисаль кивнула и подняла глаза на Джованни. Роберто стало интересно: как поведет себя османка?       — Им — это сарацинам? — спросила Катерина, переводя насмешливый взгляд с Альфредо на Джованни.       — Гюльмисаль не сарацинка, — возразил Роберто, и глаза Катерины, наконец, остановились на нём.       — А кто же? — улыбаясь ему, с вызовом спросила Катерина.       — Дядя Ринальдо сказал, что они с госпожой Годже из Высокой Порты.       Альфредо усмехнулся:       — Твой дядя Ринальдо вчера поразил всех нас.       Джованни снисходительно фыркнул. Однако Альфредо не остановился:       — Нет, правда, он явился так нежданно, что мы толком и не знали, что делать, о чем говорить.       Анна рассмеялась:       — Это потому что ты глуп. О чем тебе говорить с таким серьезным мужчиной, как наш важный дон Ринальдо.       Кузина смешно протянула густым басом «дон Ринальдо», что ее подруги покатились со смеху.       — Он, что — ворчливый, хмурый старик? — спросила Корнелия, сестра Катерины.       Роберто покачал головой, ему не хотелось занимать праздничный обед защитной тирадой, всерьез отстаивая дядю, которого искренне уважал. Он спросил:       — У нас есть вода?       Джованни покачал головой.       Роберто взял пустой стакан и отправился к речке. Булут побежала за ним. Краем уха он уловил вопрос Корнелии:       — Это правда, что ваш дядя двадцать лет не приходил к матери? Он, верно, чудовище!       — Вот и ошиблась, он довольно симпатичен, — нарочито невпопад ответила Анна, вызвав дружный хохот подруг.       ***       Гюльмисаль       Гюльмисаль смотрела, как уходит синьор Роберто. Ей было неуютно. Рядом сидели красавицы, они смеялись, говоря так быстро, что было не разобрать ни слова.       — Sei un po' di cattivo umore oggi, Anna.       — È arrabbiata perché non siamo andate al fiume. Ho sentito che Filippo e i suoi fratelli sono lì oggi.       — Che importanza ha dove si trova? Tanto non funzionerà comunque.       — Perché? È innamorato, e tu…       — Con mia madre, non mi sposerò mai.       — Non dire così, Anna. Donna Maria ti augura il miglior marito. Trovare un brav'uomo non è facile*.       Ей хотелось рассмотреть их получше: волосы, одежду, обувь, но она не желала показаться невоспитанной или жалкой. О том, чтобы приглядеться к юношам, не было и мысли.       Она ждала возвращения синьора Роберто, хотя в доме господина Ринальдо, она стеснялась его больше всех.       Сейчас ее не радовали ни красота места, ни приволье. Она вспомнила о Седеф. Если бы она была рядом, быть может, ей не было так тоскливо.       Сердце радостно ёкнуло, заслышав звонкое тявканье Булут.       — Ты долго, — заметил Джованни. — Мы не начинали без тебя.       — Щенок замутил воду у берега. Пришлось немного подождать.       Булут радостно подбежала к сидящей с краю Гюльмисаль, тыкаясь в юбку мокрой мордочкой.       Роберто сел неподалеку, поставил перед ней стакан с водой. Гюльмисаль вновь уловила брошенный на него пытливый взгляд Катерины.       — Дон Роберто сегодня заботлив.       — Я всегда был таковым, ты не знала, Катерина?       Но та отвернулась к сестре, будто не услыхав вопроса.       Гюльмисаль потянулась к стакану, но ее остановил синьор Альфредо.       — Постой, это же речная вода.       Лицо его нахмурилось:       — Вода бывает грязной, говорят, так можно и помереть.       Гюльмисаль в смятении взглянула на Роберто. Тот пожал плечами:       — Я не медик, — он кивнул на темноглазого кузена. — Он учится, ему лучше знать.       Джованни нахмурился затем задумчиво произнес:       — Sono noti casi di avvelenamento da acqua di fiume. (Случаи отравления речной водой известны). Лучше смешать с вином.       Она подняла руку, отказываясь. Но светловолосый господин уверенным тоном пресек возражение.       — Ты слышала? Можно умереть.       — Но собака пила, она умрет, — испуганно спросила Гюльмисаль.       Джованни улыбнулся, на мгновенье показавшись очень добрым.       — Собаки не люди. Им можно.       Она в замешательстве притихла и слишком поздно заметила, как синьор Роберто выплеснул из ее стакана часть воды и дополнил его вином.       Собравшиеся подняли стаканы и с удовольствием сделали глоток. Кроме нее. Ей очень хотелось пить, но она решила терпеть. Все принялись за еду. Булут заскулила. Она проголодалась. А ведь у них с собой не было ни капли молока.       — Дай ей хлеба, — подсказала донна Анна, протягивая ей краюху.       — Спасибо, — прошептала Гюльмисаль, она отломила кусочек и дала щенку.       Булут обнюхала хлеб и принялась кусать его маленькими зубками. Съев, она завиляла хвостиком, прося еще.       — Ешь, на Паскетту нужно есть, — синьор Роберто положил перед ней яйцо и протянул кусок пирога.       Отказаться не было возможности — всё смотрели на них. Гюльмисаль кивнула и взяла пирог. Она старательно жевала, не в состоянии оценить его вкус — ей сильно хотелось пить. Но разве она могла?! Седеф лишилась бы рассудка, узнай она об этом!       И, хотя она запретила себе есть вкрутую сваренное яйцо, в какой-то момент она поперхнулась пирогом и, отчаявшись, схватила деревянный стакан. В нос ударил знакомый кислый запах — напомнивший ей уксус. Она сделала глоток и поморщилась, изумляясь, как можно любить такое. Подняв глаза, она обнаружила, что никому не было дела до ее греха. Все с удовольствием ели, переговаривались и смеялись. Гюльмисаль посмотрела на Булут: та, наевшись, засыпала. Прочтя покаянное дуа, она вновь глотнула разведенного вина и начала чистить яйцо…       По телу разливалось приятное сытое тепло. Она тихонько подобрала Булут и медленно поднялась. Подстелила тряпицу, которой прикрывала корзину и села у дерева, уложив на колени щенка. Сквозь слои одежды она ощущала спиной неровный ствол оливы, но даже это было приятно… Голова слегка кружилась, но тревоги куда-то ушли, она вздохнула и прикрыла веки.       ***       Сквозь дрёму, она слышала смех, быстрый говор, но они уже не волновали ее. Теплота и мягкость Булут, свежий ветерок с горы и ароматы трав умиротворяли.       Резкие звонкие звуки разбудили ее — где-то заиграла музыка. Гюльмисаль открыла глаза и посмотрела, откуда доносился звук. Примерно в семидесяти шагах у такого же раскидистого дерева сидел человек с инструментом похожим на уд Годже-ханум, вот только звучал тот совсем иначе. Рядом с ним стоял парень с тефом или дайре, Гюльмисаль не могла определить на таком отдалении.       — Кто там играет? — щурясь, спросила темноволосая девушка, ее Анна называла Корнелией.       — Да уж, небось, не Паоло! — задорно рассмеялась красноволосая Катерина.       — Глупости, — отмахнулась Корнелия. — Дался мне ваш Паоло.       — Все идут туда, — пробормотала Анна, она посмотрела на братьев. — Мы тоже хотим танцевать!       — Ну, если синьорина Джованна попросит, то так и быть.       — Альфредо!       — Кто меня просит?       — Синьорина Джованна Монтанари, — сквозь зубы процедила Анна.       — То-то же, не забывай имя, записанное в церковной книге.       Он со смехом вскочил, поправляя одежду;       — Джованни, Роберто, вы с нами?       Младший Монтанари коротко отмахнулся и пересел к дереву. Роберто подошел к ней.       — Пойдем?       Гюльмисаль встретилась взглядом с молодым господином и покачала головой. Он шутливо склонил голову, будто переспрашивая в последний раз, она улыбнулась, и снова кивнула на спящую Булут. Он развел руками.       — Роберто, не отставай, — крикнула Катерина.       Его глаза блеснули, он махнул рукой Гюльмисаль и поспешил к друзьям.       ***       Воздух звенел, казалось, дуновенья ветра совпадали с пронзительно высокими звуками музыки.       Она неотрывно смотрела на то, как собравшиеся на поляне люди берутся за руки и отступают, образуя большой круг. Музыкант ударил в теф, зазвеневший сотней переливов, круг двинулся вправо, вернее, люди одновременно шагнули правой ногой в сторону. Рука музыканта вновь совершила взмах, и круг вновь пришел в движение, а тогда теф забился быстрее и быстрее. К тефу присоединился голос тосканской лютни. Гюльмисаль прикусила губу, изучая танец, в котором мужчины умудрялись шагать, успевая приподнимать ноги и даже подпрыгивать, тогда как девушки двигались спокойнее, грациознее, удерживая круг ровным и непрерывным.       Ребенком Гюльмисаль застала времена, когда гарем принадлежал другому господину, не Турхан-бею. И танцы, что она изредка могла подглядеть, нисколько не походили на этот. Одалиски и жены танцевали для своего господина отдельно, их движения были плавны и перетекали друг в друга. Что касается мужчин, то в женской половине мог появляться только сам господин или евнух, но никто и помыслить не мог, что они могут танцевать вместе с женщинами!       Ритм незаметно прокрался к ней и прилип, она начала отбивать его ладонью по колену. Булут проснулась и, ласкаясь, подлезла под руку.       Темп ускорился, танцующие звонко вскрикивали в такт; вдруг в центр круга выскочил юноша, к нему вышла статная девушка. Он поклонился и предложил руку, но та словно не заметив, отклонилась. Тогда он, пританцовывая, двинулся навстречу, но она игриво отступая, заставила его обойти ее, так и не коснувшись. Одобрительный смех толпы долетел до Гюльмисаль. Вскоре ход танца снова поменялся: девушка вскрикнула, крутнулась так, что юбка ее восхитительно расправилась, вызвав всплеск восторга и зависти Гюльмисаль. И теперь девица сама пыталась подступиться к парню, а он, вскидывая ноги и чудно подпрыгивая, смеясь, ускользал. В конце концов, они, притоптывая, закружились, соединившись согнутыми в локтях руками.       Круг распался; перемешиваясь, юноши и девушки создавали новые пары; веселые выкрики и смех не смолкали. Гюльмисаль вглядывалась, желая отгадать знакомых.       Первой она узнала Катерину по ярким локонам, выбивавшимся из-под соломенной шляпы. Та танцевала с господином Роберто. Сердце Гюльмисаль неприятно сдавило. Разве можно из-за этой малости чувствовать себя плохо, подивилась она на себя.       — Conficio, confēci, confectum, conficere, — со вздохом произнес кто-то совсем близко.       Она оглянулась. Прислонившись к дереву, сбоку от нее сидел синьор Джованни. Она и забыла, что здесь не одна!       Гюльмисаль прислушалась к шепоту:       — Diffundo, diffūdi, diffūsum, diffundere.       Слова были смутно знакомыми, вернее, похожими на итальянские, но чем-то другие. Молодой господин перелистнул тетрадь задом наперед и шевельнул губами:       — Adhibeo, adhibui, adhibitum, adhibēre.       Стало невероятно интересно. Она вытянула шею и заглянула в тетрадь. То, что она сочла за тетрадь, поразило видом — она была раза в два тоньше, сама бумага показалась ей тонкой и сухой, будто бы ее совсем не натерли ахаром*. Слова лежали на прямых линиях, ровно и … она не узнавала ни одного знака!       Господин взлохматил волосы и, качнув головой, повторил:       — Adhibeo, adhibui, adhibitum, adhibēre.       — Синьорине тоже нравится учить латынь?       Она вскрикнула и повернулась — рядом стоял синьор Альфредо, он отирал пот платком. Затем присел, наполнил стакан и осушил залпом.       — Ух, хорошо.       К Гюльмисаль вернулась робость. Она принялась гладить Булут, занимая руки и глаза.       — Ты умеешь читать?       Она подняла голову — на нее смотрели оба кузена синьора.       Джованни протягивал ей перевернутую тетрадь. Гюльмисаль задрожала в волнении, щеки вспыхнули. Ей доверили посмотреть ученый текст! Она спустила с колен щенка и встала. Склонив голову, Гюльмисаль приняла тетрадь обеими руками.       Тонкая в сравнении с ее тетрадями и книгами, тетрадь оказалась легкой. Перевернула тетрадь и пролистнула обложку. Шероховатые, сухие внутренние листы казались хрупкими, что было боязно повредить их. Не обратив внимания на легкий смешок со стороны, она вглядывалась, изучая знаки. Они были такими разными!       Не удержавшись, она потрогала строку, кончиком пальца. И он остался сух и чист. И хотя она стеснялась говорить, зная, как мучительно ей собирать фразы, любопытство пересилило:       — Ваши… слова, их нельзя убрать?       Синьор Джованни пожал плечами, недоумевая:       — Разве чернила можно убрать?       Ей стало весело, она кивнула. Бесспорно, написанное можно убрать! Можно стереть ошибку и переписать всё начисто ...*       ***       Примечания       * Паскетта — пасхальный понедельник в Италии, традиционный день загородных прогулок и пикников.       *dirupo … fossa — обрыв… яма       * va tutto bene? — все в порядке?       * Разговор Анны с подругами:       — Что-то ты злая сегодня, Анна.       — Она злится, что мы не пошли к реке. Я слышала, Филиппе с братьями сегодня гуляют там.       — Какая разница, где он. Все равно у нас ничего не выйдет.       — Почему? Он влюблен, да и ты…       — С моей мамой я могу вообще никогда не выйти замуж.       — Не говори так, Анна. Донна Мария желает тебе лучшего мужа. Найти хорошего человека нелегко.       * Перевернутая тетрадь - османы писали арабской вязью справа налево, их книги и тетради раскрывались в обратную для европейцев сторону.       * ахар — смесь крахмала с белком, ею лощили бумагу, чтобы можно было стирать чернила.