Глава 3

      Белл больше не просто бросал грязные взгляды или отпускал похабные шуточки в сторону Эллис. Он работал, как крыса, роющаяся в мусоре. Артур видел, как он заводил "невинные" разговоры с Пирсоном, пока тот разгружал припасы ("А та девчонка, Эллис... небось, руки у нее болят от стирки? Не жаловалась, откуда она?"). Как он подлизывался к мисс Гримшоу, наливая ей кофе ("Сьюзен, а где эта наша тихая мышка раньше жила-то? Небось, не в таких болотах?"). Как он "случайно" оказался рядом, когда Эллис несла воду от реки, и его голос, липкий и навязчивый, висел в воздухе: "Тяжело, девочка? Давай помогу... Или расскажи лучше, от кого ты так ловко смылась, а? Может, муженек сердитый? Или шерифы?"       Эллис не отвечала. Она просто сжимала ведро белеющими костяшками пальцев, опускала голову и шла быстрее, как загнанный зверек. Но Артур видел страх в ее глазах. Страх, который с каждым днем становился глубже, темнее, принимая оттенок настоящего ужаса. Она стала еще тише, еще призрачнее, будто пыталась раствориться в болотном тумане. * * *       Мика Белл, довольный как кот, нашедший мышиную нору, пристроился у опоры шатра рядом с Датчем, склонившися над картой Лемойна. Датч изучал возможные места для ограбления, его пальцы водили по пергаменту с привычной театральной важностью. – Датч... – начал Мика, стараясь придать своему голосу весомость. – Надо поговорить... Насчет этой новенькой, Эллис.       Датч не оторвал взгляда от карты, лишь бровь слегка приподнялась. – Что насчет нее, Мика? Стирает хорошо. Гримшоу довольна. – Да не в стирке дело! – Мика понизил голос, оглядываясь. – Она... она мутная, Датч. Я чувствую, что-то с ней не так. Слишком тихая, слишком... испуганная. И глаза... лживые. Она что-то скрывает, что-то большое.       Датч наконец посмотрел на него. Взгляд был оценивающим, усталым и серьезным. – Мика, друг мой, мы все что-то скрываем. В этом мире, чтобы выжить, иногда нужно стать призраком. Ты сам – живой пример. – Датч, ты меня знаешь! – запротестовал Мика, чувствуя, что Датч не воспринимает его всерьез. – Тут другое. За ней тень тянется, опасная тень. Мы ничего о ней не знаем. Ничего! Она – угроза лагерю! Надо выяснить, кто она и от кого бежит.       Датч отложил лупу, которой водил по карте. Он вздохнул, снял шляпу, провел рукой по волосам. Его взгляд на мгновение скользнул в сторону, где Эллис аккуратно складывала высохшее белье. Взгляд задержался на изгибе ее шеи, на сосредоточенной серьезности ее профиля. Что-то мелькнуло в его глазах – не подозрение, а... интерес. Глубокий, мужской интерес. То самое влечение, которое Артур давно уже заметил и которое теперь обжигало его ревностью сильнее огня. – Мика, – сказал Датч мягко, но твердо, надевая шляпу обратно. – Ты устал. И, как мне кажется, слишком много внимания уделяешь молодой женщине, которая никому здесь не сделала зла. Она работает, не жалуется, держится скромно. Репутация у нее в лагере безупречная. Если за ней и тянется тень... – Он махнул рукой величественным жестом, отсекающим сомнения. – ...то она нашла убежище здесь. Под моей защитой. И под защитой банды. Мы не выдаем своих… и не копаемся в прошлом. Забудь об этом. Займись лучше делом. Проверь тот форт на севере. Если перегруппировались налетчики - доложи. Будем ездить в город другой дорогой.       Мика замер. Его лицо покраснело от злости и неверия. Он ждал похвалы, признания, приказа допросить ее, а получил – отмашку и указ заняться делом! Он видел, как взгляд Датча задержался на Эллис. Зависть, злая и едкая, как желудочный сок, поднялась у него в горле. Он что-то буркнул, поклонился с преувеличенной почтительностью, которая граничила с вызовом, и отступил.       Если Датч не видит угрозы... значит, он сам должен действовать. Иначе как еще сбить спесь с этого зазнайки Моргана и его неприступной суки Далтон? * * *       Той же ночью, когда лагерь погрузился в беспокойный сон под аккомпанемент цикад и кваканье лягушек, к палатке-повозке Артура явилась тень, легкая, как призрак… Эллис. – Артур, – ее голос был едва слышен и слегка дрожал. – Нам надо... поговорить.       Он моментально поднялся, рука инстинктивно потянулась к верному ковбойскому револьверу лежавшему рядом. При виде силуэта Эллис в лунном свете, за пологом из холщевки, сердце его бешено заколотилось. Он откинул одеяло. – Входи.       Она шагнула внутрь под навес, на ней была его куртка. В тесном пространстве пахло кожей, порохом и ею – дикой болотной мятой и чем-то неуловимо женственным. Ее лицо в полумраке было искажено страданием. Она не плакала, но боль и тревога в ее глазах были такими острыми, что Артуру захотелось закрыть их ладонью, чтобы не видеть. – Артур… Он, – выдохнула она и зажмурилась, – он не остановится. Он.... – Голос ее сорвался. Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. – Если продолжит… Он такой... упорный, въедливый… Грязный, как пиявка. Я не даю ему покоя, он меня не оставит. Я видела, как он ходил к Датчу, Артур… Слышала, что он наговаривал про меня…       Она спрятала лицо в ладонях и опустилась рядом на краешек кровати, ее плечи вздрогнули.       Артур сел. Он чувствовал холодную ярость, поднимающуюся из живота. Неужели прошлое ее настолько губительно? Впрочем, неважно. – Я поговорю с ним. – Нет! – Она резко вскинула голову. В ее глазах вспыхнул отчаянный огонь. – Говорить бесполезно! Он... он разрушит все. Он... – Она замолчала, сглотнув ком в горле. Видно было, как тяжело ей говорить, как будто каждое слово – нож. – Мое прошлое... Артур... оно... оно может убить меня. Не физически. Но... хуже. Оно уничтожит меня здесь, то, что у меня есть. То, что... – Ее взгляд скользнул по его лицу, по его сильным плечам, замершим в ожидании. – ...что я начала ценить… что-то, ради чего стоит жить.       Его сердце запнулось.       Она подвинулась почти вплотную к нему. Ее дыхание, частое и горячее, касалось его лица. В ее глазах не было слез, только бездна страха и невыносимая тяжесть тайны, которую она несла. Пальцы ее слегка коснулись его щетинистой щеки - легкие, невесомые, как призрачные лепестки. – Артур… Пожалуйста… – она подалась вперед, понизила голос. Почти бесшумно произнесла, будто выдохнула: – Убей его.       Слова повисли в тесном пространстве палатки. Тяжелые, леденящие. Не просьба. Мольба жертвы, загнанной в угол и видящей только один выход.       Артур замер. Он ожидал всего: слез, истерики, просьбы защитить, но не этого, прямого и страшного. Он убивал много раз, за деньги, чтобы выжить, за банду, за Датча…        Но никогда... никогда вот так, по просьбе женщины. Из-за ее секрета, в который она не посвящала даже его.       Мэри… Она обращалась к нему. И ни раз. Пользовалась его руками, когда дело было слишком грязным для простого решения… И все же мысль о насилии была противна ей, как бы лицемерна не была ее готовность пользоваться помощью бандита до тех пор, пока она не знала, как именно она оказывается.       Он посмотрел Эллис в глаза, в эту бездну страдания и страха. Увидел ту боль, которую она скрывала все это время. Боль, которая, казалось, разъедала ее изнутри. Увидел ту хрупкую надежду, что теплилась в глубине – надежду на него.       Он не спросил "Почему?". Не потребовал объяснений. Он видел, что рассказать для нее – пытка хуже смерти. Видел ее доверие, слепое, отчаянное доверие к нему, убийце.       Тишина длилась вечность.       Потом он кивнул. – Хорошо.       Это было не геройство, не благородство, не одолжение. Это было признание - признание, что ее покой, ее хрупкое счастье в этом аду, ее тайна, стали для него важнее вопросов и ответов.       Слово "Хорошо" сломло какую-то плотину. Эллис ахнула, коротко, как от удара, и бросилась к нему. Не для поцелуя - для того, чтобы прижаться. Ее руки обвили его шею, лицо уткнулось в его грудь, она дрожала, как в лихорадке, но в этом объятии была не только благодарность, а облегчение, освобождение от невыносимого груза. – Спасибо... спасибо... – шептала она, слова терялись в его рубахе.       Артур осторожно, неловко обнял ее. Сначала просто держал, чувствуя, как ее хрупкое тело прижимается к нему, ища защиты и тепла. Потом его руки начали двигаться сами – одна легла ей на спину, другая вплелась в ее каштановые волосы. Он гладил ее, успокаивал, как испуганную лошадь, бормоча что-то бессвязное: "Тихо... тихо... все будет... я сделаю..."       Постепенно дрожь в ней стала стихать. Напряжение сменилось изнеможением. Она отстранилась, всего на дюйм, чтобы посмотреть ему в лицо. Глаза ее были огромными, влажными, но страх в них отступил, сменившись чем-то иным. Нежностью? Доверием? Жаждой?       Она медленно подняла руку, коснулась его щеки. Шершавой, обветренной, изрезанной жизнью щеки. Прикосновение было как электричество. Артур наклонился. Их лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось. Потом он нашел ее губы, сначала неуверенно, вопросительно.       Она ответила. Не страстью, а какой-то безумной, отчаянной потребностью – почувствовать жизнь, тепло, связь перед лицом надвигающейся тьмы и крови.       Это не было сладострастием. Это было слияние двух одиноких душ, нашедших друг друга на краю пропасти. Поцелуй был соленым от ее слез, горьким от предчувствия, сладким от нежности, на которую Артур не знал, что способен. Руки его исследовали ее тело под тонкой тканью рубахи – хрупкие плечи, изгиб талии, дрожь кожи под пальцами. Она отвечала робко, но с растущей смелостью, ее пальцы впивались в его спину, прижимая ближе.       Одежда стала помехой. Она исчезла в темноте палатки, в шепоте тканей и прерывистом дыхании. Их тела сплелись на узкой походной койке – его сильное, покрытое шрамами, ее хрупкое, бледное, тоже хранящее следы невидимых ран. Не было спешки, только медленное, мучительное и прекрасное открытие. Каждое прикосновение было клятвой. Каждое движение – мольбой и обещанием. Он был нежен, как никогда в жизни, а она сильна в своей уязвимости, принимая его тяжесть, его боль, его решимость. В этом темном, душном пространстве, пахнущем кожей и болотом, они нашли временное убежище от Мики, от прошлого, от всего мира. Пик близости был не взрывом страсти, а глубоким, дрожащим выдохом облегчения и соединения, когда границы между ними растворились, и осталась только эта хрупкая, новая, невыносимо дорогая связь, оплаченная будущим убийством. * * *       На рассвете Артур седлал своего голландского жеребца Мерлина, купленного когда-то в стойлах Валентайна. Его движения были резкими, точными. Лицо – каменной маской. Но внутри бушевал ураган: остатки нежности, тяжесть предстоящего дела, гнев на Мику и страх за Эллис. Он затянул подпругу с такой силой, что конь фыркнул.       Эллис стояла в стороне, у края деревьев, все в той же куртке. Она не плакала, не махала рукой. Она просто смотрела. Ее лицо было бледным, но спокойным. Штормовые глаза были огромными и невероятно глубокими. В них читалось все: благодарность, тревога, боль за свою тайну, боль за него, идущего на этот шаг. И что-то еще... Какая-то глубокая, непроницаемая задумчивость. Как будто она видела не только его, уезжающего сейчас, но и что-то далекое, неизбежное и грядущее, что этот отъезд запускал.       Артур вскочил в седло. Он посмотрел на нее. Один долгий взгляд - в нем было обещание и прощание. Она едва заметно кивнула.       Доверяй. Жди.       Он развернул коня и тронул поводья. Мерлин двинулся рысью, увозя его из лагеря. Артур знал, что Датч послал Белла проверить старый форт, из которого они уже вышибли дезертиров южан недели две назад. Ближайшая дорога туда была одна. Мика неминуемо ею воспользуется. Артуру же оставалось прибыть на место первым и ждать: конь Мики стоял у коновязей, значит, он еще не выехал.       Эллис смотрела Артуру вслед, пока он не скрылся в утреннем тумане, поднимающемся от болота. Ее рука бессознательно сжала воротник у горла. В ее задумчивых, встревоженных глазах не было облегчения - только замершее ожидание, какая-то тяжелая, неотступная мысль, заложившая неглубокую складку меж тонких, красиво очерченных бровей.       А из тени палатки Датча за ней наблюдала пара сощуренных, злых глаз.       Артур Морган уехал… Следовательно, Эллис Далтон осталась без своего бравого защитника.       Мика Белл усмехнулся и сдвинулся с места, неспешно направившись к одинокой фигуре.       Эллис, все еще стоявшая на краю лагеря, почувствовала бураявщий взгляд и приближение. Она не обернулась. Знание, как ледяной нож, вонзилось под ребра.       Артур уехал, но угроза осталась.       Она подхватила одно из ведер и заставила себя двинуться к берегу. Каждый шаг отдавался гулко в ее ушах. Она чувствовала его приближение раньше, чем услышала пьяноватое, прерывистое дыхание. – Ну что, пташечка, – голос Мики Белла, липкий и скользкий, прозвучал прямо за ее спиной, когда она наклонилась с ведром. – Твой рыцарь смотался? Оставил тебя тут одну? Не по-джентльменски.       Эллис резко выпрямилась, брызги холодной воды обожгли ей ноги. Она повернулась, сжимая ручку ведра так, что пальцы побелели. Мика стоял слишком близко. От него несло дешевым виски и немытым телом. Его похотливые глаза бегали по ее лицу, шее, груди, с наглым, оценивающим интересом, от которого кровь стыла в жилах. – Я занята, Мика, – сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. Она смотрела ему прямо в глаза, в эти колючие, злые щелочки. В них она увидела не только привычную злобу и подозрительность. Но и что-то новое, более примитивное и от того более страшное: желание. Грязное, похотливое, смешанное с завистью. Это осознание ударило ее, как пощечина…       Она и раньше замечала. Но теперь… теперь это стало очевидным. Из всех мужчин разве что Билл не проявлял к ней интерес. Но все они вели себя сдержанно. Мика же… Эллис думала, он просто хочет ее погубить, а его гнусные неприличные комментарии - не более, чем попытка задеть, оплевать - ее и Артура.       Она ошиблась. На Мику она действовала так же, как на всех остальных… На Артура и Датча, и многих других… И, возможно, его ненависть и злоба - ни что иное, как зависть и эхо подавленного желания неудачника, вынужденного подбирать объедки за другими. – Занята? – Мика фальшиво рассмеялся, сделав еще шаг вперед, заставляя ее отступить к самому краю воды. – Да всегда ты какая-то занятая. Словно мышь под метлой. А я вот свободен. И мне стало... интересно. Очень интересно. – Его взгляд опять скользнул вниз. – Особенно теперь, когда твой сторож ускакал. Может, стоит нам... познакомиться поближе? По-настоящему? Я знаю местечко тихое, в камышах... Никто не помешает. А я... я ласковый, когда захочу.       Мика облизнул губы.       Непристойность предложения, его наглая уверенность, этот запах – все это сплелось в Эллис в единый порыв слепой ярости и отвращения. Она даже не подумала. Рука сама взметнулась в воздух и со всей силы, на какую она была способна, опустилась на его небритую, грязную щеку.       Хлоп!       Звук был резким, как выстрел. Мика ахнул, больше от неожиданности, чем от боли. Он отшатнулся, прижав ладонь к щеке. Его глазки сузились до булавочных головок, в них вспыхнула дикая, бешеная злоба. Не просто злоба – ярость оскорбленного в своем желании. – Ты... ты сука! – прошипел он, слюна брызнула изо рта. – Ты посмела! Ты, молчаливая тварь, которая прячется, как вшивая шавка! А знаешь что? Я знаю, кто ты! – Он выпрямился, злорадство смешалось с бешенством на его перекошенном лице. – Да, пташечка. Я покопался. Не так уж ты хорошо прячешь свои грязные хвосты.       Он ухмыльнулся, видя, как кровь отливает от ее лица, как глаза расширяются от чистого, неконтролируемого ужаса. Эллис обмерла, желание бежать в ней переплелось с парализующим страхом, а загнанный взгляд метнулся на лагерь.       Неужели… – О да, я знаю. А если узнают и другие, то… - Мика шагнул к ней, и Эллис прижал к груди ведро, половина воды из которого расплескалась, словно желая им защититься, как щитом. - Тебе будет худо. Хуже, чем со мной в камышах. Но я... я могу помочь. Я могу молчать. За определенную... плату. Или рассказать все Датчу. Что выберешь, пташечка?       Он нащупал больное место, это было написано у нее на лице, и Мика увидел это, увидел и воспрял духом. Он сделал еще шаг, готовый продолжить давление, наслаждаясь ее страхом. – БЕЛЛ!       Голос прогремел, как удар грома над болотом. Датч ван дер Линде стоял в нескольких шагах. Его лицо, обычно театрально-спокойное, было искажено настоящей яростью. Он видел лишь конец сцены: отступление Эллис, ее бледность, ее страх, и Мику, нависшего над ней. – Что, черт тебя подери, ты здесь делаешь?! – Датч шагнул вперед, его пальцы сжались в кулаки. – Я же сказал тебе ОТВАЛИТЬ от этой девушки! Или ты думаешь, мои слова – пустой звук?!       Мика резко обернулся. Его уверенность мгновенно испарилась, сменившись трусливой растерянностью. Ведь на самом-то деле ничегошеньки он не знал. Лишь блефовал. И попал куда-то, сам не зная куда, но здесь и сейчас перед Датчем ему нечем было крыть. А Датч был в ярости - как и Моргана, эта дрянь Далтон его охмурила своими хорошенькими зенками и милым личиком. – Датч, я... она... она сама начала! Она ударила меня! И она... она скрывает… скрывает…       Он пытался быстро выдумать, что же Эллис скрывает. Но похоть, страх и растерянность мешали ему думать. – ЗАТКНИСЬ! – Датч был в бешенстве. Его авторитет был поставлен под сомнение на глазах у лагеря: несколько человек уже вышли из палаток, привлеченные шумом. И главное – он видел, как Эллис, вся дрожа, прижалась к дереву. Это зрелище разожгло в нем и гнев, и то самое влечение, которое он старался скрывать. – Ты пьян, мерзок и нарушаешь мой прямой приказ! Ты отравляешь воздух в этом лагере! Собирай свои пьяные потроха и УБИРАЙСЯ! СЕЙЧАС ЖЕ! На неделю! Может, протрезвеешь и научишься уважать женщин и своего лидера! Если я увижу тебя раньше – пристрелю, как бешеную собаку! ПОНЯЛ?!       Мика стоял, пунцовый от унижения и злости. Его глаза метались от разъяренного Датча к бледной, но теперь смотрящей на него с ледяным презрением Эллис. Он что-то хотел сказать, попытался открыть рот, но Датч сделал еще шаг, и в его взгляде читалась готовая сорваться жестокость. Мика сглотнул. Сжался. Плюнул под ноги. – Как скажешь, босс, – прошипел он с откровенным, хоть и трусливым, вызовом. Поклонился с преувеличенной театральностью, но в глазах горела дикая ненависть – и к Датчу, и к Эллис, и ко всему миру. Он развернулся и, шатаясь, пошел к коновязи, бормоча проклятия себе под нос.       Датч тяжело дышал, следя за ним взглядом, пока Мика не вскочил на Бейлока и не выехал рысью из лагеря, даже не оглянувшись. Потом он обернулся к Эллис. Гнев в его глазах сменился на озабоченность и... теплое участие. – Мисс Далтон... Эллис, – его голос стал мягким, бархатистым. Он подошел ближе, но не слишком, давая ей пространство. – Простите меня. И простите этого... это животное. Он не в себе. Его поступки – позор для всей банды. Вы не пострадали?       Эллис оторвалась от дерева. Она все еще дрожала, но, все же, собрала все свое достоинство для ответа. – Я... я в порядке, мистер ван дер Линде. Спасибо, что вмешались. – Ее голос был тихим, но твердым.       Датч улыбнулся своей обаятельной, чуть грустной улыбкой. Он огляделся – свидетели поспешно разошлись, делая вид, что заняты делами.       Они остались почти одни у берега. – Я рад. Вы... вы держались очень мужественно. – Он сделал паузу, его взгляд стал задумчивым, проникновенным. – Знаете, Эллис... В этом мире жестокости и грязи так редко встречается... настоящая красота. И сила духа. Вы обладаете и тем, и другим. Артур... – он слегка поморщился, произнося имя, – ...он человек грубый. Жестокий даже, простой. Он не ценит... тонкие вещи. Не понимает женщин, таких как вы.       Эллис смотрела на него, не мигая. В ее глазах не было страха теперь. Была настороженность. – Он защищает меня, – просто сказала она. – Защищает? – Датч мягко усмехнулся. – Он знает только один способ защиты – кулак и пулю. Но есть и другие способы. Более... цивилизованные. – Он сделал еще маленький шаг. Его голос стал тише, интимнее. – Я мог бы предложить вам настоящую защиту, Эллис. Покровительство. Не здесь, в этих болотах. В более... достойном месте. С комфортом. Без страха перед такими, как Мика. Вы заслуживаете лучшего. Гораздо лучшего. И я... – он посмотрел ей прямо в глаза, вкладывая в взгляд всю силу своего обаяния и обещания, – ...я мог бы дать вам это.       Предложение было опасным. Искренним в своем желании и расчетливом использовании ее уязвимости. Датч видел ее красоту, ее страх, ее тайну – и все это манило его, как запретный плод. А отсутствие Артура давало ему шанс.       Эллис не отвела взгляда. Она смотрела на Датча ван дер Линде – на его ухоженные усы, на проницательные черные глаза, на дорогой жилет и перстни, усеивающие длинные, тонкие пальцы. На человека, который только что изгнал Мику, но сам представлял другую, более сложную опасность. В ее глазах не было ни смущения, ни растерянности. Только непроницаемая твердость…       И что-то еще.       Спокойное, лишенное эмоций, продуманное осознание. Как у натуралиста, только что встретившего на тропе какое-то новое животное и оставившего заметку в журнале. – Вы очень добры, мистер ван дер Линде, – сказала она ровным, почти бесстрастным голосом. – Но мне ничего не нужно. Мне хорошо здесь. Спасибо.       Отказ был четким, как щелчок затвора. Вежливым, но не оставляющим сомнений. Датч замер. Его обаятельная улыбка застыла, затем медленно сползла. В глазах мелькнуло разочарование, досада, а затем – искра уважения.       Она не была легкой добычей.       А Датч Ван дер Линде любил вещи, за которых следовало побороться. Путь к которым шел через препятствия. Губы его презрительно дернулись, но лишь на секунду, когда мысли мимолетно затронули Молли, легкодоступную, глупенькую, требовательную и малополезную Молли, давно переставшую представлять для него интерес.       Датч слегка склонил голову. – Я понимаю. – Его голос снова стал формальным, но без злобы. – Но запомните, мисс Далтон: мое предложение... оно остается в силе. Если что-то изменится. Если вы почувствуете, что вам нужна настоящая защита. От прошлого. Или от... настоящего. Моя дверь всегда открыта для вас. – Он еще раз кивнул, вежливо, как джентльмен, и развернулся, направляясь обратно к своей палатке, к картам и планам.       Эллис смотрела ему вслед. В ее глазах не было облегчения. Там была ледяная, отточенная мысль. Как будто она только что взвесила Датча на невидимых весах и нашла его... полезным? Опасным? Или просто еще одним игроком на доске, которую она была вынуждена разыгрывать? Ее пальцы снова сжали край куртки. Тайна в ее глазах сменилась расчетом.       За уязвимой и ломкой хрупкостью этой болотной линии на секунду промелькнул холодный, стальной стержень…