Глава 4

      Мика Белл гнал вороного коня по грязной и пыльной дороге Лемойна. Злоба кипела в нем, как ядовитый отвар. Унижение от Эллис! Унижение от Датча! Изгнание! Он бормотал проклятия и клялся отомстить. А Эллис... он доберется до нее. Он узнает ее тайну и использует ее, чтобы сломать ее.       Мысли оборвались, когда он увидел впереди, в клубах утреннего тумана, одинокую фигуру на коне, перегородившую дорогу. Высокую, широкоплечую, в знакомой простой кожаной шляпе. Лошадь под ним - крепкая, поджарая и высокая. Всадник сидел неподвижно, словно каменное изваяние, на лошади перед ним расслабленно покоился карабин, который сам же Мика прекрасно помнил. Тот самый, который он отдал Моргану с трупа ОДрисколла.       Артур Морган ждал. Его лицо в тени полей шляпы было нечитаемым. Но в самой его позе, в молчаливом ожидании, была леденящая душу окончательность.       Мика Белл резко дернул поводья. Его конь фыркнул и остановился. Сердце Мики бешено заколотилось, смешав подступающий страх с новой волной ярости. Эллис каким-то образом наябедничала? Не могла. Артур первым уехал. Тогда что?       – Морган? – голос Мики прозвучал резко, с привычной раздраженной дерзостью, но Артур уловил мгновенную нотку настороженности под ней. – Чего встал посреди пути, как столб? Дорогу не видишь?       Артур развернул коня и медленно поехал Мике на встречу, за его спиной был покосившийся мост, за которым виднелся старый форт.       В воздухе повисло немое обещание насилия. Это молчание, тяжелое и угрожающее, было страшнее криков. Мика почувствовал ледяную волну страха, пробежавшую по спине. Значит, этот молчаливый ублюдок не просто загородил дорогу. Значит, Эллис... или Датч... или просто его время пришло? Неважно. Принцип Мики Белла был прост: лучше напасть первым.       Рука его молниеносно рванулась к самовзводам у пояса. Но Артур уже двигался. Он действовал с обманчивой плавностью и смертоносной скоростью. Карабин вскинулся к плечу – одно движение, отработанное до автоматизма. Грохот выстрела разорвал тишину, эхом отразившись от деревьев.       Пуля ударила не в Мику. Она с глухим, ужасающим хлюпом вонзилась в шею его коня. Бейлок взвыл – пронзительный, полный невыносимой боли и ужаса звук, от которого кровь стыла в жилах. Конь встал на дыбы, захлебываясь кровью, а затем рухнул на бок, придавив Мику, который только наполовину успел вытащить один револьвер.       – НЕЕТ! БЕЙЛОК! – Вопль Мики был нечеловеческим. Это не был крик страха за себя. Это был вопль отчаяния и ярости за коня, его единственного, преданного спутника в этом дерьмовом мире. Его нога была придавлена тушей, боль пронзила бедро. Он бешено дергался, пытаясь высвободиться, его глаза, полные безумия и ненависти, впились в Артура. – ТЫ... ТЫ УБЛЮДОК! Я ТЕБЯ ЗАРЕЖУ!       Артур спрыгнул с голландца, его сапоги глухо шлепнули в грязь. Он шел к Мике, не торопясь, карабин снова наготове. Его лицо было каменной маской. Ни гнева, ни торжества. Только холодное исполнение долга.       Мика, истекая слюной от боли и ярости, наконец выдернул ногу и откатился в сторону от умирающего коня. Он выхватил оба револьвера.       – Умри, сукин сын! – заорал он и открыл бешеный огонь.       Пули засвистели вокруг Артура, вонзаясь в грязь, срывая кору с деревьев. Артур бросился в укрытие за толстым стволом кипариса. Древесина вздрагивала от попаданий. Мика стрелял без остановки, двигаясь зигзагом, используя туман и кусты как прикрытие. Его пальба была дикой, не прицельной, но частой – он пытался заставить Артура бояться поднять голову.       Артур прижался к дереву, перезаряжая карабин с ледяным спокойствием. Он считал выстрелы. Шесть... семь... восемь... Патроны в самовзводах кончались. Заряды Мики были ограничены.       Звонкий щелчок курка по пустому патроннику. Затем еще один. Мика выпалил все. Наступила короткая, звенящая тишина, нарушаемая только хрипом умирающего Бейлока.       Артур вышел из-за укрытия. Он видел, как Мика лихорадочно пытался перезарядить один из револьверов, его пальцы дрожали, патроны выскальзывали в грязь.       – Кончились, Белл? – Голос Артура прозвучал низко и хрипло, первый раз с начала встречи.       Мика взвыл от ярости, сунул разряженные револьверы в кобуры и рванулся навстречу Артуру, выдергивая длинный, грязный охотничий нож из-за пояса.       – Хватит и этого! – проревел он.       Артур отбросил карабин – в ближнем бою он бесполезен. Его руки, сильные и быстрые, схватили Мику за запястье с ножом, когда тот занес для удара. Артур провернулся, используя инерцию Мики, и со всей силы всадил локоть ему в лицо. Раздался хруст кости. Мика захрипел, кровь хлынула из носа. Но адреналин и ярость гнали его вперед. Он рванулся, нож сверкнул в туманном воздухе.       Артур отскочил, но лезвие скользнуло по его левому предплечью, рассекая кожу и мышцу. Острая боль пронзила руку, кровь тут же пропитала рукав. Артур зарычал – не от боли, а от ярости. Он забыл про осторожность. Его кулак, как молот, обрушился на голову Мики. Еще удар – в солнечное сплетение. Мика согнулся, хватая ртом воздух. Артур не останавливался. Удар коленом в лицо. Еще удар кулаком в бок. Мика сполз в грязь, хрипя, пытаясь подняться на дрожащих руках. Его лицо было маской крови и грязи, один глаз заплыл.       Артур стоял над ним, тяжело дыша, кровь сочилась по его руке, капая в грязь. Он наклонился, чтобы добить, схватив Мику за воротник.       В этот момент Мика, собрав последние силы, рванулся вверх. Его нож снова блеснул – короткий, отчаянный удар снизу вверх. Артур едва успел отклониться, но лезвие скользнуло по его ребрам, оставив глубокую, жгучую царапину. Боль ослепила его на мгновение.       Этого мгновения хватило Мике. Он оттолкнулся от Артура и пополз, спотыкаясь, к краю дороги, где земля обрывалась вниз, к мутным водам протоки, текущей между высокими, глинистыми берегами.       – Не... не дождешься... – хрипел Мика, пытаясь подняться.       Артур, стиснув зубы от боли в руке и боку, шагнул за ним. Он видел страх в единственном зрячем глазу Мики. Видел обрыв. Артур не хотел подходить слишком близко к краю – Мика был хитер и отчаян. Вместо этого он резко пнул его сапогом в грудь, отбрасывая назад.       Мика вскрикнул, потерял равновесие и рухнул спиной вниз по крутому, скользкому откосы. Он кувыркался, цепляясь за корни и глину, его крик обрывался и возобновлялся, пока не стих, заглушенный громким всплеском где-то внизу, в мутной воде.       Артур подошел к самому краю обрыва. Внизу булькала вода, поднимая пузыри. Туман был слишком густ, чтобы что-то разглядеть. Ни тела, ни движения. Только мутная протока, поглотившая Мику Белла. Артур стоял, прижимая руку к кровоточащему предплечью, вслушиваясь. Ни звука. Ни стона. Только шелест тростника и журчание воды.       Он не видел тела. Но шансов выжить при таком падении, с разбитым лицом, в ледяную воду, было мало.       Он посмотрел на свои раны. Рубашка пропиталась кровью, и Артур поморщился.       Он развернулся, не глядя больше вниз. Подобрал свой карабин, с трудом вскочил на коня – боль в ранах отозвалась резким уколом – и тронул поводья. Надо было возвращаться. К Эллис. Сказать, что сделано. И обработать раны. * * *       Он въехал в лагерь ближе к полудню. Туман рассеялся, сменившись холодным, серым светом. Первой, кого он увидел, была Эллис. Она стояла у костра, будто ждала. Увидев его, ее глаза – те самые, цвета штормового моря – мгновенно оценили его вид: грязь, кровь на рукаве, бледность от потери крови и напряжения.       Он спустился с коня на землю, слегка пошатываясь. Они смотрели друг на друга. Артур не сказал ни слова. Он просто медленно, выразительно кивнул ей. Один раз.       Эллис замерла. Казалось, она перестала дышать. Потом ее губы сжались в тонкую, белую линию. В ее глазах что-то промелькнуло – не радость, не благодарность. Скорее... осознание. Осознание того, что шаг сделан. Что мост сожжен.       Артур остановился перед ней, тяжело дыша. Запах болота, крови и пороха витал вокруг него плотным облаком. Он снял шляпу, провел рукой по лицу, оставляя грязную полосу.       – Дело... сделано, – выдохнул он хрипло, голос был глухим от усталости и адреналинового отката. – Мики нет.       Он видел, как в ее глазах что-то сломалось. Стальное напряжение, что он заметил утром, растаяло, словно иней под солнцем. На смену пришла волна чистой, бездонной благодарности, смешанной с облегчением, которое граничило с изнеможением. Ее губы задрожали, глаза мгновенно наполнились влагой, но слезы не потекли. Она сделала шаг вперед, ее рука – маленькая, холодная – коснулась его здорового предплечья.       – Артур... – его имя на ее устах прозвучало как молитва, как самый нежный шепот ветра в камышах. – Ты... ты ранен. О боже... – Ее голос дрожал, но в нем не было истерики, только искренняя, трогательная забота. Она смотрела на пропитанный кровью рукав его рубахи, на пятно, проступающее на боку. Весь ее вид излучал хрупкую невинность и тонкость, так контрастирующую с грубой силой и кровью, что он принес с собой.       – Пустяки, – пробормотал он, но голос выдавал его. – Поцарапало.       – Пустяки? – Она покачала головой, каштановые пряди упали на бледное лицо. В ее глазах светилась нежность и что-то еще – глубокое, безоговорочное восхищение. – Иди в палатку. Сейчас же. Я принесу воды, бинты... и настойку. Мою. Она снимет боль, поможет заснуть.       Он послушно кивнул, прошел в прохладную полутьму ее палатки, с трудом снял окровавленную рубаху. Эллис вернулась через минуту с миской чистой воды, тряпками и небольшой темной бутылочкой с густой жидкостью внутри. Она опустилась рядом с ним на колени, ее движения были уверенными и нежными одновременно. Она промывала раны – на предплечье глубокий порез, на боку и ребрах – длинная, но неглубокая царапина – ее прикосновения были легкими, как перышко. Артур зажмурился, стиснув зубы, но не от боли от ран, а от странного ощущения ее близости, ее сосредоточенности на нем.       – Мика... – она спросила тихо, не поднимая глаз от его руки, перевязывая ее чистой тряпицей. – Ты... ты уверен? Что он мертв?       Артур открыл глаза, посмотрел на макушку ее склоненной головы. – Упал с утеса. Высота приличная. Вода ледяная. Не выплыл. Тела не видел, – добавил он честно. – Но шансов ноль. Позже съезжу, проверю место. На всякий.       Она кивнула, закончив перевязку на руке. Потом взяла бутылочку. – Пей. Всю. Моя бабушка... она знала травы. Поможет.       Артур не колебался. Он доверял ей. Сейчас – безоговорочно. Он взял бутылочку, отпил густую, горьковатую жидкость. Вкус был терпким, с оттенком кореньев и чего-то цветочного. Жидкость обожгла горло, но почти сразу по телу разлилось странное, тяжелое тепло, притупляя остроту боли, смывая остатки адреналина. Голова стала ватной.       – Спи, Артур, – ее голос прозвучал как издалека, нежно и властно одновременно. – Ты сражался. Ты защитил меня. Спи. Я здесь.       Он хотел что-то сказать. Поблагодарить? Спросить? Но теплая волна настойки и ее успокаивающее присутствие оказались сильнее. Веки стали свинцовыми. Он почувствовал, как она поправила подушку под его головой, как ее прохладная ладонь на мгновение коснулась его лба. Потом тьма накрыла его с головой, глубокая и безмятежная. * * *       Эллис вышла из палатки Артура, тихо опустив полог. Она несла миску с розовой от крови водой и грязные тряпки. Лицо ее было спокойным, почти отрешенным. В глазах не осталось и следа нежной заботы или испуга – только глубокая, сосредоточенная усталость.       На пути к берегу, где они брали воду, сидела Карен. Девушка развалилась на бревне у потухающего костра, в руке – почти пустая бутылка дешевого виски. Ее глаза были красными и опухшими, взгляд – мутным и недобрым. Она ухмыльнулась, оскалив зубы, когда увидела Эллис.       – Ну-ну, глянь-ка, наша тихая мышка вышла из норки, – голос Карен был хриплым и насмешливым. – Чего это ты там варишь, Эллис? – Она кивнула на бутылочку с остатками настойки, выглядывавшую из кармана передника Эллис. – Травки какие-то? Любовное зелье? Или яд? – Карен громко хохотнула, но в смехе не было веселья, только горечь и злоба. Впрочем, Карен бросалась почти на всех в лагере. – Не пойму, чего это все мужики вокруг тебя так вьются? И Белл этот мерзкий, и Датч... и вот теперь Артур... В чем секрет, а? Ты им что в настойку подмешиваешь?       Эллис остановилась. Она не смутилась, не опустила глаз. Она посмотрела на Карен прямо и спокойно. В ее взгляде не было вызова, но было достоинство и легкая тень усталой грусти.       – Я варю то, что помогает от боли, Карен, – ответила она ровным голосом. – И не слишком рада вниманию ни Мистера Белла, ни Мистера ван дер Линде. – Она сделала небольшую паузу, ее взгляд многозначительно скользнул по опустевшей бутылке в руке Карен, по ее заплаканному лицу.       Лицо Карен упало. Она скривилась, будто хотела вновь сказать какую-то гадость. Потом сдалась и снова уставилась на тлеющие угли.       – Иди, Эллис. Иди со своими... травками.       Эллис молча кивнула. Она не стала говорить ничего лишнего. Просто повернулась и пошла к воде, вымыть миску и тряпки. Ее силуэт в сером свете дня был хрупким, но в каждом движении чувствовалась необъяснимая внутренняя сила.       Карен смотрела ей вслед, потом снова поднесла бутылку к губам. Выпила до дна. Выбросила пустую бутылку в кусты. Она сидела, сгорбившись, и смотрела на багровый шар заходящего солнца, пробивавшийся сквозь болотные испарения. В ее мутных глазах отражались не только боль, еще не утихшая от потери Шона, потери друзей в Блэкуотере, но и вопрос, на который не было ответа: Кто такая Эллис?       И что за проклятие принесла она в их лагерь?