Глава 8

      Пока Мика метался в Сент-Дени, в лагере царило напряженное затишье. Эллис сидела у костра, чиня какую-то одежду, но ее мысли были далеко. Внешне – образец хрупкой, беззащитной женщины, покинутой и напуганной. Внутри – холодный расчет.       К ней подошел Датч ван дер Линде. Его походка была степенной, но в глазах горел огонь – ревности, собственничества и тревоги после утреннего разговора с Микой.       – Мисс Далтон, – его голос был мягким, бархатистым, но Эллис уловила стальную ноту под ним. – Можно поговорить?       – Конечно, мистер ван дер Линде, – она ответила тихо, опустив глаза на свою работу.       Датч сел рядом, но не слишком близко. Демонстрируя уважение и дистанцию лидера.       – О Мике... – начал он, изучая ее профиль в свете костра. – Его поведение... особенно после его чудесного возвращения... вызывает глубокую озабоченность. Его отношение к вам... – Датч сделал паузу, давая словам повиснуть. – ...было неподобающим. Грубым. Я надеюсь, он не... не причинял вам беспокойства? Вы можете говорить со мной откровенно, моя дорогая. Вы под моей защитой.       Эллис вздрогнула, как испуганный кролик. Она подняла на Датча глаза – огромные, наполненные неподдельным страхом и слезами.       – Мистер ван дер Линде... – ее голос сорвался. – Он... он ужасен! – Она сжала ткань в руках так, что пальцы побелели. – Я... я не хотела... никогда! Но у него... у него есть что-то против меня! Что-то из моего прошлого... страшное! Он сказал... он сказал, что расскажет всем... если я не буду... не буду делать то, что он хочет! – Слезы покатились по ее щекам. – Я боюсь его! Он как тень! Он везде! И после того, как вы его отослали... я подумала... но он вернется! Он всегда возвращается! И тогда... – Она закрыла лицо руками, ее плечи затряслись от беззвучных рыданий. – ...я не знаю, что делать!       Она вдруг посмотрела на него сквозь слезы, ее взгляд стал сияющим, полным немого обожания.       – Вы... вы единственный, мистер ван дер Линде, кто... кто по-настоящему сильный! Кто может защитить! Я вижу это! Все видят! Вы... вы как король в этом диком месте! – Ее голос дрожал от искренности, которую она вкладывала в ложь. – Если бы... если бы только вы могли меня защитить от него... навсегда...       Игра на самолюбии Датча сработала мгновенно. Его лицо озарилось внутренним светом от ее слов. Он видел ее страх, ее слезы, ее безоговорочное восхищение им. Его ревность к Мике переплавилась в праведную ярость защитника и обладателя.       – Эллис... – его голос стал глубже, в нем зазвучали обещание и власть. Он наконец нарушил дистанцию, положив свою руку поверх ее дрожащих пальцев. – Этот... мерзавец не посмеет вас больше тронуть! Ни словом, ни взглядом! Я поклялся вам в защите? Я исполню эту клятву! Он осмелился вернуться вопреки моему приказу? Осмелился запугивать вас? Этого я не потерплю! – Гнев в его глазах был настоящим, подогретым ее манипуляцией. – Он ответит. Сурово. Я разберусь с Микой Беллом. Лично. Обещаю вам.       Он увлек ее в сторону, подальше от любопытных глаз, к тени деревьев. Его утешения стали более личными, его прикосновения – менее отеческими, более собственническими. Эллис не сопротивлялась. Она прижималась к нему, как к единственному спасению, ее слезы текли по его дорогому жилету, ее дрожь была ответом на его растущее возбуждение. Сцена соблазнения была классической: сильный мужчина, защищающий хрупкую женщину от монстра. И Датч, умный, проницательный Датч, клюнул. Его похоть, смешанная с гневом и желанием обладать тем, что хотел Мика, взяла верх.       Они оказались в его палатке. Более просторной, чем у других, пахнущей дорогим табаком и кожей. Секс с Датчем был не таким грубым, как с Микой. Он был театральным, наполненным его представлением о себе как о страстном любовнике и защитнике. Он медленно расстегивал её платье, распутывал ленты корсета, спускал с ног чулки, гладя каждый дюйм бархатной кожи властными и нежными движениями. Он говорил ей льстивые слова, восхищался ее "невинной красотой", клялся в вечной защите и лучшем будущем. Эллис играла свою роль безупречно: робкая, благодарная, покорная, издавая тихие стоны и шепча его имя с нужной интонацией.       После, когда они лежали на его походной кровати, Датч нежно гладил ее каштановые волосы. Его лицо выражало удовлетворение и собственническую нежность. Он рисовал картины их будущего: богатство, безопасность, далекие страны, где она будет его королевой.       – ...и этот подонок Белл, – его голос стал жестким, – он заплатит за все. За непослушание. За страх, что он посеял в твоем сердце, моя дорогая. Он исчезнет. Обещаю тебе. Навсегда.       Эллис лежала, положив голову ему на грудь. Ее глаза были открыты, но смотрели не на него. Они были устремлены в темноту потолка палатки. В них не было ни благодарности, ни любви, ни облегчения. Только пустота. Холодная, бездонная пустота человека, который сделал то, что было необходимо. И ждет следующего хода. Ее пальцы бессознательно сжимали край одеяла. Игра продолжалась. Мика был следующей мишенью. А Датч... Датч был ее новым орудием. И самым опасным пока что. Но она знала его слабости. И знала, как на них играть. Пока он гладил ее волосы и строил воздушные замки, она уже думала о следующем шаге. О том, как убрать Датча ван дер Линде, когда он выполнит свою роль.       ***       Сент-Дени остался позади, поглощенный вечерней мглой и пеленой дождя, начавшего накрапывать. Мика Белл гнал коня по грязной дороге на север, но не в лагерь. Не к Эллис. Слова Карен жужжали в его пьяном, воспаленном сознании: "Слабак... Жалок... Ради того, чтобы она еще раз раздвинула ноги..."       Одна его часть – темная, ненасытная – рвалась обратно в ней. К ее палатке. К ее лживой нежности. К обещанию обладания, которое было как наркотик, вгонявший в зависимость глубже, чем любой виски. Он физически ощущал ломку – пустоту в груди, дрожь в руках при мысли, что может никогда больше не прикоснуться к ней. Эта мысль вызывала панический ужас.       Но другая часть, трезвеющая от холода и дождя, понимала с ледяной ясностью, что Карен права. Он – раб ее прикосновений, ее шепота, ее искусно разыгранной хрупкости. Карен… рабыня бутылки, он раб Эллис. И то и другое вело к самоуничтожению. Эта параллель вызывала у него волну само-ненависти такой силы, что ему хотелось выть на промокшую от дождя дорогу.       "Снова побегу к ней... – пронеслось в голове. – Как пес на зов. И она... она снова притворится. А я буду знать, что это ложь... и все равно возьму. Потому что не могу иначе."       Отчаяние было таким же горьким, как желчь.       Внезапный топот копыт сзади заставил его резко обернуться, рука инстинктивно потянулась к самовзводнику. Из дождя и темноты вынырнула всадница – Карен. Она была промокшей насквозь, волосы слиплись на бледном лице, но в ее глазах горел странный, трезвый огонь. Не пьяный блеск, а холодная решимость.       – Белл! – крикнула она, поравнявшись. Голос ее был хриплым, но твердым. Дождь хлестал по ним обоим.       Мика нахмурился, замедляя коня.       – Чего тебе, Карен?       – Отомстить, – выпалила она, не глядя на него, устремив взгляд вперед, в мокрую тьму. – Ей. Эллис. За Артура. За... за то, что она сделала со мной. С тобой. Со всеми. – Она сглотнула. – И чтобы она не ушла безнаказанной. Я не могу... не могу просто сгнить в Сент-Дени, зная, что она там... торжествует. Использует Датча теперь, наверное.       Мика молчал, вслушиваясь в стук дождя по шляпе. Ее слова о мести отозвались эхом в его собственной ярости, но и вызвали новую волну тревоги. Ревнивый, обманутый Датч.       – Датч... – начал он хрипло. – Послал меня в Ганновер.       Карен резко повернула к нему голову.       – Ревнует, – констатировала она. – Как и ты. Как все. И он... он может стать следующим. Если мы ничего не сделаем.       Она пришпорила свою клячу, поравнялась с ним вплотную.       – Поезжай в Ганновер, как велел Датч. – Ее голос звучал убедительно, почти успокаивающе, что было странно после затяжной взаимной ненависти. – Тебе нужно остыть. От нее. От этого... этого дурмана. Посмотри в лицо тому, что она сделала. Подумай. Пока он... пока Датч не сделал с тобой то, что она хочет. Поедем вместе.       Мика смотрел на ее профиль в промозглом свете. Мокрая, измученная, но трезвая и решительная. Не пьяная потаскуха, а союзница. Жертва той же игры. И в его смятении, в его страхе перед самим собой и перед возвращением к Эллис, ее предложение показалось якорем. Пусть временным.       – Ладно, – буркнул он, не глядя на нее. – Поехали.       Ночь они встретили в дешевом мотеле у дороги в Нью-Ганновер. Комната была крошечной, пропахшей плесенью, табаком и отчаянием. Две узкие кровати, тумбочка с коптящей керосиновой лампой, заляпанное зеркало. Дождь стучал в единственное грязное окно.       Карен скинула мокрый плащ, вытерла лицо грубым полотенцем. Она не притронулась к фляжке, торчащей из ее сумки. Вместо этого налила воды из кувшина в стакан и выпила залпом. Ее движения были сосредоточенными, целеустремленными. Месть стала ее новым, трезвым топливом.       Мика стоял у окна, курил, глядя в черную, мокрую бездну за стеклом. Отражение в нем было искаженным, изможденным – тень человека, которого он ненавидел. Тишина в комнате была тяжелой, звенящей невысказанным.       – Почему? – раздался вдруг тихий, но четкий голос Карен. Она сидела на краю двуспальной кровати, смотрела ему в спину. – Почему ты это делаешь? Если все понимаешь? Если знаешь, что она тебя использует? Что ты для нее – инструмент. Грязный, одноразовый инструмент.       Мика не обернулся. Дым сигареты струился в душный воздух комнаты. Его плечи напряглись.       – Заткнись, Карен, – пробормотал он, но без прежней злобы. Голос был усталым, сломленным.       – Нет. Скажи. Я хочу понять. Что в ней такого? – В ее голосе не было насмешки, только горькое любопытство и, возможно, отголосок собственной непостижимой тяги к саморазрушению.       Мика замолчал надолго. Потом заговорил, все так же глядя в ночь, голос низкий, глухой, будто исповедь самому себе:       – Потому что… – Он сделал затяжку, рука задрожала, и он горько усмехнулся. – Потому что если я буду... удобным… если буду делать все, что она скажет... Если смогу... доставлять ей удовольствие... Докажу, что я для нее... лучше. Полезнее... Тогда... тогда она, может... По-настоящему, – он замолчал, осознавая всю жалкость и лживость своих слов. Он знал, что это невозможно. Но проклятая, цепкая надежда гнездилась и не желала уходить. – Женщины... они всегда говорили мне: "Пошел прочь, Мика". "Не трогай меня, Мика". "Ты отвратителен". Она... она первая шагнула ко мне. Сама. Прикоснулась. Шепнула... что я сильный. Первая... за всю мою паршивую жизнь.       Тишина повисла снова, нарушаемая только стуком дождя и потрескиванием коптилки. Карен смотрела на его сгорбленную спину.       – Глупец, – прошептала она, но без злобы. Словно констатируя факт. – Сплошной, безнадежный глупец. – Она встала, потушила лампу на тумбочке, погрузив комнату в темноту, смягченную лишь тусклым светом из-за окна. – Спи. Или не спи. Но думай, Мика. Пока еще не поздно. Проснись.       Она легла, отвернувшись к стене, натянув одеяло до подбородка. Ее дыхание скоро стало ровным, но неглубоким – не сон, а попытка уйти от тяжести разговора.       Мика так и не пошевелился. Он стоял у окна, сигарета давно потухла у него в пальцах. Глаза, привыкшие к темноте, видели только бесконечную, мокрую тьму за стеклом. Страх потерять Эллис боролся с ненавистью к себе и леденящим знанием правды. Надежда, жалкая и упрямая, теплилась, как последний уголек в пепле. Он знал, что Карен права. Он был глупцом. Но он не мог вырвать из себя этот уголек. Не сейчас. Может быть, никогда.       Он спать не ложился. Он стоял. Слушал дождь. И смотрел в темноту, где призраки прошлого и ужас будущего смешивались в один невыносимый кошмар. Дорога в Нью-Ганновер казалась не бегством, а отсрочкой неизбежного конца. Конца, который звался Эллис Далтон.