Глава 10

      Чарльз Смит въехал в лагерь под вечер. Туман над болотами сгущался, как предчувствие. Датч вышел из своего шатра, его лицо было напряженным, ожидающим. Рядом с ним, словно тень, была Эллис. Она сидела на ящике, поза была неестественно скованной, зябкой, пальцы нервно перебирали прядь каштановых волос, будто пытаясь причесать невидимые спутанности. Ее глаза, огромные и влажные, метнули на Чарльза быстрый, оценивающий взгляд, полный тревожного вопроса.       – Чарльз, – голос Датча был резким, лишенным обычного бархата. – Новости? Золото?       Чарльз спрыгнул с кобылы, его движения были размеренными, спокойными. Достал из седельной сумки мешок с золотом, кивнул Кирану, когда тот подошел забрать Тайму, чтобы позаботиться о ней, подошел к Датчу и положил добычу в руки лидера. Потом, не спеша, вынул револьвер Мики из-за пояса.       – Золото тут. А это... – Чарльз посмотрел прямо в глаза Датчу, его лицо было бесстрастной маской воина, выполнившего задание. – ...доказательство. Мика Белл больше не проблема. Я разобрался. Как ты и велел.       Датч взял револьвер, его пальцы сжали знакомую рукоять. Он взвесил оружие в руке, прочел надпись, поморщился, взгляд скользнул к Эллис. Та замерла, ее дыхание, казалось, остановилось.       – Значит... все, – произнес Датч тихо, но с окончательностью похоронного звона. В его глазах мелькнуло что-то – не печаль, а скорее удовлетворение устраненной угрозы. – Кончено.       Чарльз не отвел взгляда от Эллис. Он видел, как выражение на ее лице сменилось. Миг – и в ее глазах блеснуло глубокое, почти животное облегчение, смешанное с торжеством, которое она мгновенно прикрыла, опустив голову и снова запустив пальцы в волосы. Дрожь в ее руках теперь казалась искренней, но по другой причине – от сдерживаемого ликования.       – Где Молли? – спросил Чарльз вдруг, переводя взгляд обратно на Датча. Вопрос прозвучал нейтрально, но как нож.       Датч нахмурился, его лицо стало настороженным и колким.       – Молли? – он фыркнул, отводя взгляд. – Ушла. Решила, что болотная жизнь – не для нее. Нашла какого-то богатого дурака в Сент-Дени, наверное. Кто ее знает. Неважно.       Чарльз медленно кивнул. Молли О'Ши, ревнивая и болтливая, исчезла не случайно. Либо ее больше нет в живых, либо Эллис устроила ее изгнание. Еще одна пешка, убранная с доски.       – Понятно, – сказал он просто. – Тогда я пойду. Приведу себя в порядок.       Он развернулся и ушел, чувствуя на спине тяжелый, недоверчивый взгляд Датча и колючий, оценивающий взгляд Эллис.       Похоже… и на его спине теперь стояла мишень.       * * *       Чуть позже, когда сумерки окончательно сгустились, Эллис нашла Чарльза у коновязи. Она подошла неслышно, как кошка, ее фигура выплыла из тумана.       – Чарльз... – ее голос был тихим, дрожащим, полным искусственной благодарности. – Я... я не знаю, как благодарить тебя. Он... он был как кошмар. Постоянно... – Она сделала шаг ближе, ее глаза сияли влажными звездами в полумраке. – А теперь... теперь Датч... – Она сглотнула, ее рука дрожа, коснулась его предплечья. – Он пользуется моим... положением. Моим страхом. Заставляет меня... – Она не договорила, но намек был кристально ясен: Датч вынуждает меня быть его любовницей. – Мне так страшно, Чарльз. Мне нужен... настоящий защитник. Сильный. Честный. Как ты...       Чарльз смотрел на нее. Внутри него все кричало о лжи, но его лицо оставалось спокойным, даже слегка сочувствующим.       – Я понимаю, мисс Далтон, – сказал он мягко, но его тело не ответило на ее прикосновение, оставаясь неподвижным, как скала. – Но сейчас не время. Датч может увидеть. У него... взрывной характер. Особенно сейчас. Это создаст проблемы. Для вас. Для меня. Для всей банды.       Он осторожно, но твердо снял ее руку со своего предплечья. Его движение было вежливым, но окончательным. Он видел, как в ее глазах, всего на долю секунды, мелькнуло яростное, обжигающее неудовольствие. Быстрый, как удар змеи, всплеск гнева от отказа, от потери контроля. Но мгновение – и оно исчезло, снова скрытое за идеальной маской испуганной, благодарной женщины.       – Ты... ты прав, – прошептала она, опуская глаза, ее голос дрожал – теперь от сдерживаемой ярости, а не страха. – Я... я пожалуй, пойду. Спасибо, Чарльз. Просто... за то, что выслушал.       Она растворилась в тумане так же бесшумно, как и появилась. Чарльз стоял неподвижно, его лицо в темноте было суровым. Он понял: она хотела сделать его своим новым орудием, своей новой защитой против Датча. Или погубить его, как погубила Артура, первого человека, который отнёсся к Чарльзу как к равному, который стал ему самым близким другом. Игра была смертельно опасной. Но Чарльз принял её правила. И он не собирался проигрывать.       * * *       Костер трещал, отбрасывая прыгающие тени на лица Мики и Карен. Мика сидел, сгорбившись, уставившись в огонь. Его лицо было искажено внутренней мукой. Кулаки сжимались и разжимались. Он ломался изнутри, как наркоман без дозы морфия. Мысли об Эллис, о том, что происходит сейчас в лагере, о Чарльзе рядом с ней сводили его с ума. Стоило закрыть глаза, и перед ним возникала Эллис. Её тонкая белая кожа, её большие влажные глаза, её губы, розовые, как только-только поспевающая земляника. Смит просто дурак, самоуверенный, высокомерный идиот. Она скрутит его в бараний рог, как скрутила Артура, Мику и Датча. Должно быть, прямо сейчас дикарь трахает её. Тискает её белое тело своими чёрными ручищами, слюнявит её хрупкую шею толстыми губами. А она гладит его волосы, как гладила волосы Мики, отдаётся ему так же покорно, как отдавалась Мике. Ревность и зависимость грызли его, как черви.       Карен наблюдала за ним молча. Ее лицо, освещенное огнем, было спокойнее, трезвее, чем когда-либо. В ее глазах читалась не жалость, а понимание и усталая решимость. Наконец, она не выдержала.       – Мика, – ее голос был тихим, но четким. – Что ты в ней находишь? Ты объяснял... но я не понимаю. До сих пор.       Мика не поднял головы.        – Я уже все объяснил, – пробурчал он хрипло. – И больше не хочу говорить об этом.       Карен не отступила. Она подтянула колени к груди, обхватив их руками.       – А во мне? – спросила она вдруг, ее голос дрогнул, но не сломался. – Во мне, Мика?       Мика медленно посмотрел на нее.       – Я-то здесь. Настоящая. Не прячусь. Не лгу. Почему ты... почему Артур... почему Датч... Никто не видит меня? Почему все бегут за этой фальшивкой?.. А я... я всегда просто… Здесь. Невидимая.       Вопрос застал Мику врасплох.       В свете костра он видел ее – стертые черты, следы тяжелой жизни, но и сила, и уязвимость. Реальные, неприукрашенные, непреувеличенные игрой. Настоящие, а не фальшивка. Он всегда видел в Карен пьяную потаскуху, слабую, сломанную бабу, часть фона в водовороте событий, захлестнувших всю банду. Так же, как и она в нем видела только мерзкого Белла. Они были зеркалами друг для друга.       – Люди... – начал он медленно, голос был глухим, – люди любят ложь. Поярче, покрасивее. Она как морфий. Дает забыть. Дает иллюзию. А настоящее... настоящее часто слишком серое. Слишком болезненное. – Он посмотрел на свои руки. – Мы видим карикатуры. А Эллис... – он горько хмыкнул, где-то на дне его глаз, за жгучей ненавистью, плескался опасный, живучий, больной огонек нездорового обожания, – она мастер по созданию иллюзий. Она картинка. Совершенная. Недоступная. Желаемая.       Карен смотрела на него, не отводя глаз. В них не было обиды, было горькое, усталое, потухшее приятие. Почти обреченность. Как у смертельно больного, который долго боролся с болезнью, и услышал, что жить ему осталось несколько дней.       – Но ты ведь знаешь, – сказала она тихо. – Знаешь, что она фальшивка.       Мика кивнул.       – Знаю. Головой. Но тут... – он ткнул себя в грудь, – тут пустота. Голод. Который кричит. Хочет свой яд обратно. Ты… ты ведь знаешь. Ты знаешь, что это такое, - его взгляд скользнул с ее лица к руке, где последние месяцы всегда была бутылка или фляжка с отравой.       Карен не ответила. Мика помолчал, глядя на огонь. Потом поднял на нее усталый, тяжелый взгляд.       – Послушай, Карен... – его голос звучал сипло. – Держись за меня. Пожалуйста. Не дай мне сорваться. Вернуться к ней. Сделать что-то... непоправимое. Она как твоя бутылка. Как морфий Суонсона. Я презирал пастора. Всегда ненавидел его… пристрастие. И твое тоже. Они мне были отвратительны. А теперь... теперь я хуже. Намного хуже. Потому что знаю, во что вляпался, и все равно… делаю. Тянет. Не могу. Не дай мне ошибиться.       Карен смотрела на него долго. Потом медленно встала. Подсела к нему. Ее рука легко, но твердо легла на его плечо.       – Ладно, Белл, – сказала она, голос был грубым, с хрипотцой, слегка насмешливым, но теплым. – Не дрожи так. Я буду рядом. Не дам тебе облажаться. Но и ты... – она посмотрела ему прямо в глаза, – не дай мне сорваться. Договорились?       Он кивнул. Помешкав, взял ее руку, прижал к своей щеке в неуклюжем, вопросительном жесте. Она не отдернула, наоборот, погладила подушечкой большого пальца щёку, глядя при этом в глаза усталым, внимательным взглядом. Мика смотрел в её глаза, впервые замечая, что они зелёные, словно молодая листва, и вдруг подумалось ему, что не только Карен хотела бы, чтоб кто-то увидел её настоящую.       Продолжая смотреть в глаза цвета молодой листвы, он поцеловал ладонь Карен. Потом прижал губы к запястью, ощущая под кожей пульс. Кожа Карен была грубее, чем у Эллис, она стала шершавой от постоянной грязной работы, но Мике было всё равно. Открытыми губами он провёл от запястья к локтю, а потом прижался головой к груди Карен. Она обняла его за шею и поцеловала в макушку. Он ласкал её грудь сквозь платье, не жадно, не торопясь за наслаждением.       Они помогли друг другу раздеться. В свете огня кожа Карен казалась янтарной, веснушки – как брызги солнечного света. Она стояла перед ним, выпрямившись, не принимая соблазнительной позы, не прикрываясь в ложной стыдливости. Стояла так, чтоб он видел её всю – от крепких округлых плеч до полной розовой груди, от крутых сильных бёдер до белых, трогательно маленьких ступней. Мика сбросил с плеч рубаху, перешагнул через штаны, выставляя себя напоказ перед Карен почти с вызовом. Он ждал отвращения, насмешки в её глазах, которые так часто видел в глазах других женщин. Но Карен окинула его тело другим взглядом. Спокойным. Принимающим. Она принимала его таким, как есть.       Она подняла руки, запустила пальцы в волосы, распуская причёску. Белокурые локоны рассыпались по плечам, коснулись груди. И в этот момент эта женщина, усталая, несовершенная, измученная потаённой болью, ожесточённая, показалась Мике чистой и прекрасной, точно ангел. Он шагнул к ней и обнял за талию. Она положила руки ему на плечи. Целуя её ключицы, грудь, живот, он медленно опустился перед ней на колени и приник раскрытым ртом к её лону. Никогда, ни для одной женщины он не делал такого. Но сейчас ему хотелось этого больше всего на свете.       Карен всхлипнула, но не расплакалась, как в прошлый раз. Вместо рыдания с её губ сорвался стон, глубокий, чувственный. Пальцы гладили Мике шею, зарывались в волосы. Он не отрывался от нежной кожи, то целуя мягкий низ живота и внутреннюю сторону бёдер, то снова проводя языком по влажным складкам, пока наконец Карен не задрожала от волнения, не сжала его плечи, не выдохнула на грани стона то, что Мика никогда не слышал ни от одной женщины:       – Мика, я хочу тебя.       И в этой простой, бесстыдной искренности было больше огня, чем во всех соблазнительных словах и движениях Эллис. Мика забыл обо всём. Не только об Эллис, но и о Датче, о банде, обо всём чёртовом прогнившем мире. Карен лежала под ним, закинув руки за голову, её белые, как раковины, ладони казались такими маленькими и беззащитными в тёмной траве, её волосы рассыпались вокруг лица, как золотое сияние, её тело раскрывалось ему навстречу, как цветок.       На этот раз их близость не была грубым катарсисом. Она была медленной, тяжелой, пропитанной взаимной болью и попыткой найти опору в этом аду. Слез не было. Было молчаливое понимание двух сломленных людей, нашедших друг в друге якорь против своих демонов и против той, чья тень все еще нависала над ними.       Когда все закончилось, они лежали у костра, не отпуская друг друга. Пустота в груди Мики все еще была, но теперь она не казалась такой бездонной. В ней теплился огонек настоящего тепла. Хрупкий. Но живой.       И на губах Карен, когда она отошла ко сну, бродила, впервые с трагедии Блэкуотера, слабая, едва зажженная надеждой улыбка.