Глава 4: «Reste une image... / Останься образом...»

***

             

Только не здесь, только не в этой комнате... Только не так, только не за руку. Я не хочу слышать, что ты говоришь мне — Это не так, и я не верю тебе...

      

***

                    Дверь хлопнула тише обычного, будто Лиза старалась оставаться максимально незамеченной. Снег сошёл с её куртки хлопьями, рассыпавшись на коврике у порога. Обувь так и оставила у на тумбе, проходя по коридору, попутно стягивая шапку и шарф, волоча вещи по полу, будто устав от чего-то слишком тяжёлого физически и морально непостижимого даже для ее возраста.              Оказавшись в гостиной, она бросила взгляд на кухонный гарнитур — единственное, что помогло ей ориентироваться в помещении благодаря теплой ночной подсветке, пока от испуга не кинулась ко включателю основного освещения.              Сидевшая на полу, обессиленная от переживаний Ольга, медленно оторвала взгляд от телефона, щурясь от резкой смены «дня и ночи», наконец, находя пропажу глазами.              Заплаканные, красные от слез очи говорили о многом, заставляя на подсознании задумываться о самом страшном из возможного.              — Где ты была, милая? — спросила она спокойно, рукой опираясь о диван в попытке встать. Дрожащий и слегка хрипловатый голос пробирался под кожу, заставляя сердце сжиматься сильнее.              Лиза чуть замедлилась, будто в голове у неё на мгновение заскользили десятки вариантов ответа, стараясь как можно скорее найти самый правдоподобный, пока не остановилась на самом простом, безопасном и очевидном:              — У Маши… Ее парень бросил, я не могла без поддержки оставить, — на мгновение отводя взгляд куда-то вверх, вправо. — Я забежала к ней ненадолго. Мы делали проект, и я… пропустила тренировку. Папа, наверное, рвет и мечет, но я не специально — телефон разрядился, поэтому не успела написать…              Голос не дрогнул, но в нём не было ни капли искренности.              Испуг.              Ольга заметила это сразу же, как и несостыковку в рассказанном.              — У нее дома розеток что ли нет, чтобы зарядить? — в её голосе было больше удивления, чем укора, ведь Лиза не из тех, кто пропускает занятия — она живет спортом.              — Забыла шнур, мамуль. У меня же айфон, а Машка не любитель, поэтому и не смогли, — почти шёпотом оправдалась младшая. — С ее телефона так и не додумались набрать. Да и номер я не помню… Ты из-за меня так переживала?! Мамочка, прости, пожалуйста. Давай я сделаю нам чай?              Ольга кивнула, но взгляд её скользнул мимо дочери — к часам на стене. Далее — к телефону. Сжимающее внутри чувство не давало успокоиться: ощущение того, что она будто горит внутри без права на восстановление, все больше заставляло переживать.              — А папа скоро приедет? Все хорошо? — уже стоя на кухне и заваривая любимый малиново-смородиновый чай, поинтересовалась девушка.              Ольга заплакала. Она вновь набрала Вадима, когда гудки, тянувшиеся, казалось, вечность, разрезали тишину их квартиры.              Ожидание женщина переносила тяжелее слов.              — Не берёт… Опять, — сказала Ольга, посмотрев на экран телефона. — Я не могу дозвониться с полудня. Он не мог так просто исчезнуть.              Лиза чуть дёрнулась. Лёгкое, едва заметное движение — будто кто-то резко просочился к нервам под кожей, сдавило сильнее обычного волнения. Она испугалась.              — Может, занят… — дрожащим, поникшим голосом выдохнула она. — Я видела его машину у дворца. Заработался, как обычно, — на секунду поняв свою оплошность, добавила. — Я уже подъехала к зданию, как Маша позвонила. Она недалеко живет, поэтому решила пройтись, и когда проходила парк, обратила внимание на парковку.              Но даже она услышала, как неубедительно это прозвучало. Водитель уже уведомил обоих родителей о том, что в комплекс Лиза все же заходила.              — Он никогда не пропадает так, тебе ли не знать, — твёрдо сказала Ольга и уже в третий раз нажала вызов.              Ответа снова не поступило — была лишь безнадежная гулкая пустота.              Лиза медленно опустила взгляд, стараясь не выдать себя дрожью в пальцах, поэтому отвернулась к столешнице, пытаясь нарезать вишневый рулет.              Этот страх — тихий, липкий, подкрадывался ещё в машине, когда отец молчал и ухмылялся, не реагируя на просьбы отпустить ее, уставившись на дорогу слишком внимательно.              — Ладно, — Ольга резко выдохнула. — Ставь телефон на зарядку и звони Арсению, у меня мысли чересчур путаются, чтобы объяснить ему что-либо сейчас.              Лиза поставила сладости на стол, перенесла две фарфоровые чашки с блюдцами и заварник, после чего помогла матери усесться. Девушка отличилась на несколько секунд к себе в комнату за зарядным устройством и послушно достала телефон, попутно включая, намереваясь звонить, но Ольга остановила её лёгким движением руки:              — Нет. Дай, все же мне. Я сама.              Звонок пошёл быстро — Арсений ответил почти мгновенно. Работая на Вадима, мужчина был готов на все. Чувство благодарности за недавнюю помощь, преданность и внушительная зарплата в совокупности делали свое дело.              — Добрый вечер, Елизавета Вадимовна. Я тут слегка занят, поэтому надеюсь, смогу вам помочь вне ожиданий?              — Арсений, добрый вечер, это Ольга, — Стараясь скрывать дрожь в голосе, произнесла старшая. — Вадим Юрьевич, случайно, не с вами? Мы с дочерью не можем до него дозвониться.              На том конце повисла секунда тишины:              — Как… где? Он, разве, не с вами? — голос помощника стал собраннее, жёстче.              — Его нет дома, — сказала Ольга. — И телефон выключен.              Вторая пауза — длиннее.              Лиза почувствовала, как холод поднимается по позвоночнику, оставляя след.              — Он отпустил меня около трех часов дня. Так, — наконец произнёс Арсений, — хорошо. Вы только не волнуйтесь. Я разберусь. Сейчас же.              Тон был уже другим — резким, без намёка на сомнения.              — Я вам перезвоню, как только мне удастся что-нибудь узнать.              Ольга закончила звонок, но телефон не выпустила из руки — будто это был последний способ удержать реальность от раскола. Сердце сжалось, а дыхание участилось. Женщина на мгновение пошатнулась на стуле, хватаясь за стол, почти теряя сознание, но Лиза успела ее подхватить и осторожно отвела, усаживая на диван.              — Я лягу здесь. — Опускаясь на быльце головой, поднимая ноги и кутаясь в плед, сухо произнесла Казанцева.              — У нас все будет хорошо, мамочка. Папа не может просто взять и испариться… — Внушая надежду на лучшее, шепотом проговорила младшая.              В комнате стало слишком тихо.              Лиза сделала шаг к коридору, к своей спальне, но Ольга вдруг неожиданно ее окликнула:              — Милая, погоди, — девушка сразу же остановилась.              Ольга резко встала и подошла ближе, заглядывая в глаза дочери — прямо, внимательно, почти пронзительно.              — Ты точно не хочешь мне ничего рассказать? Ты уверена, что была у Маши?              Лиза встретилась взглядом с матерью, и впервые за вечер её губы дрогнули, но все же выдержала:              — Да. Уверена, мам… — и потянувшись в объятия произнесла. — Я так сильно люблю тебя.              Ольга смотрела ещё секунду…и всё же отпустила.              Девушка прошла в комнату, тихо закрывая дверь, и только там позволила себе выдохнуть — коротко, болезненно, как будто из груди вырвалось нечто давящее.              Она знала: ночь только начинается.              И ложь — самое меньшее из того, что ей пришлось сегодня вынести.              

***

             

В никуда промокшие будни, В никуда продрогшие люди — В даль несут свой крест. Я уже не помню начала, Только в этом зале для нас с тобой — Давно нет мест.

А мы летим вместе с птицами, Чтобы в эту жизнь посмотреть с конца. Всё пройдёт, но свет твоего лица — Навсегда со мной.

             

***

                    Вадим все же пришёл в себя.              Постепенно. Медленно. Болезненно.              Сначала — холод. Сырой, пронизывающий до костей, будто безжизненное тело оставили на улице на рассвете и забыли завершить начатое. После — запах: влажная древесина, ржавая, отдающая болотом и тиной вода. Вкус — что-то горькое, металлическое. И звук — тихий, но непрерывный, ритмичный: капли падающие с трубы в пустую бочку, разбивающие тишину, словно молотками ударяющие по стеклу.              Вадим пытался пошевелиться — руки его были связаны крепко, запястья горели от натяжения и боли от растертой в мясо кожи. Он поднял голову, медленно, осторожно, чтобы не разбудить то чувство, что уже проснулось вокруг него: беспомощность, слабость и тень — скрытая, чуждая.              Стены — низкие, деревянные, кое-где мужчина наблюдал бетон. Пол был холодным и сырым. Свет проникал сквозь маленькое окно сверху, забранное сеткой, и отражался от воды, что скользила по полу.              Спустя мгновение он, наконец, вспомнил: дочь, парковка, машина, движение. Потом — пустота. Голова гудела, а давящее разрывающее чувство от боли в районе ребер пробирало до дрожи.       

***

             Дверь скрипнула.              Не успев и вздрогнуть, Казанцев сквозь затуманенный взгляд проследил за тем, как в комнату вошёл он.              Иван.              Тот же спокойный, уверенный, почти невозмутимый, с безмятежной улыбкой, которую невозможно было назвать человеческой. Он стоял, чуть опершись на косяк, держа руки в карманах. Лёгкий скрип сырой древесины вперемешку с внезапно пронзившим тишину ливнем морально подготавливали мужчину к последующим действиям со стороны так званого соперника.              — Очнулся, герой? — голос его был ровным, поддельно мягким и одновременно режущим. — Все еще горишь желанием меряться силами и возможностями или сразу перейдем к сути?              Вадим промолчал, глядя на него, лишь стиснув от злости зубы. Жена и дочь — единственные, о чьей целости и сохранности он сейчас думал. Иван шагнул ближе, его обувь тихо заскрипела о деревянный пол.              — Ты думал, я тебе все высказывания и выходки с рук спущу? — сказал он, практически насмехаясь. — Нет, Вадя, твое время пришло. Точнее — прошло.              Не угроза. Не предупреждение.              Начало.              Иван оглядел помещение, медленно, тщательно, оценивая каждый сантиметр. Затем вернулся взглядом к Вадиму:              — Здесь ты останешься. По крайней мере пока…              — Где я? — голос дрогнул, но не слишком сильно. Достаточно для того, чтобы Москвин услышал.              — Можешь считать, что это место, где ты будешь думать о своем поведении, — сказал Иван, на мгновение задумавшись, после чего продолжил, — о реальности, о принятых решениях, о том, что бывает, когда нарушаешь правила. О том, что больше никогда не увидишь Ольгу и Лизу. Я лишу тебя всего. Я лишу всех тебя.              Вадим пытался сопротивляться, кричать, вырываться, но веревки и прутья крепко держали. Он понял: пока есть только один выход — ждать. Выживать. Пытаться сохранить ясность головы. Бороться ради них — его девочек.              Иван обошёл мужчину, оставляя пространство между собой и пленником.              — Смотри на это как выпускник на последний урок, — отвратительным, издевательским тоном произнёс Москвин. — Возможно он будет последним в твоей жизни. От последствий за содеянное никто не застрахован, как говорится…              И с этими словами мужчина покинул подвал сторожки, оставив Вадима в совершенной темноте — без возможности двигаться, без еды и воды; мучиться в холоде наступающей зимы под капли стихающего дождя. В сырости и одиночестве.              Тишина поглотила пространство. Вадим опрокинул стул в попытках освободиться, в последствии лёг на холодный пол. Сердце билось в груди, балансируя на грани жизни и смерти.              Он не знал, сколько пройдёт до того момента, когда дверь снова откроется.              Он не знал, что за окном царит ночь или вечереет. Не догадывался о том, что на свободе массивными хлопьями сейчас падает снег. Не улавливал шум реки, которая ударяясь о скалы стремится добраться нужной точки.              Он был уверен лишь в том, что за пределами этого места кто-то уже ищет его.              Держался одной мысли: он должен остаться живым, чего бы это ему не стоило. Для Лизы. Для неё — для его Ольги.              

***

                    Ночь тянулась вечностью, как вдруг начало светлеть.              Утро пришло тяжело: само небо держало учащенное дыхание, а в воздухе витало напряжение. Снег слегка подтаял, превратившись в липкие серые лужицы, от которых пахло вездесущей сыростью.              Ольга проснулась раньше, чем обычно: без ощущения того, что вообще спала, лишь ворочалась в ожидании чего-то важного. Телефон, упавший на пол, завибрировал именно в тот момент, когда она собралась его искать. Отвечая на звонок и попутно направляясь на ватных ногах дабы взять чашку кофе, женщина постаралась сконцентрироваться на словах Арсения.              — Ольга Сергеевна, — голос его был ровным, но некая досада и волнение можно было распознать без всяких проблем. — Доброе утро. Я не стал тревожить вас ночью, надеюсь, вы хоть чуть-чуть позволили себе поспать.              Ольга сразу напряглась.              — Вы его нашли?! Где Вадим?!              Мужчина слышал в ее голосе нотки беспокойства, раздражения и беспомощности, поэтому не стал тянуть:              — У нас есть люди в полиции. Я поговорил с тем следователем, который ведёт проверку видеозаписей по вашему делу. Они уже изъяли файлы из вашего кабинета в университете и дома. Так же мы сейчас ждем всё, что могло зафиксировать какие-либо лишние движения по периметру арены и выезда. Срочно нужно, чтобы вы и Елизавета подъехали в отделение — дать показания по факту угроз, показания по покушению и вчерашнем дне.              Внутри Ольги заколотилось сердце: ее бросило в жар, а ноги подкосились, будто убрали опору, но тон и голос Арсения вселяли надежду и веру в то, что это поможет ускорить процесс поиска.              — Хорошо, только камеры в кабинете вчера и установили, они вам ничего не дадут, но, как знаете, — сказала она тихо. — А Лиза обязательно?              Её дочь стояла на кухне, сжимая чашку свежесваренного карамельного кофе, почти не глядя в сторону матери. В её лице читалось усталое напряжение — тот самый мягкий, надломленный взгляд, который Ольга уже без всякой проблемы научилась распознавать.              Не отрываясь от окна, младшая услышала отрывок разговора, моментально прокручивая то, что вскоре ей придется рассказать всю правду о прошедших встречах с биологическим отцом. Её лицо померкло, вспоминая слова матери, что та твердила ей с самого детства: «Тайное всегда становится явным, милая. Рано или поздно — не имеет значения».              — Возьмите и меня, пожалуйста. Я… я хочу быть там, мама, — голос дочери прозвучал как приказ, вперемешку с мольбой.              «И когда моя девочка успела стать такой взрослой?», — пронеслось в мыслях Казанцевой, после чего лишь тепло улыбнулась, понимая, что ответственность за выбор, за поступки и действия, умение постоять за себя — школа Вадима. Она стала его копией, что не могло не доказывать их образовавшуюся связь и доверие друг к другу.              — Мы будем готовы через несколько минут. — спонтанно произнесла женщина. — Вызывать водителя, или ты сможешь забрать нас?              — Я буду у вас через десять минут. Пока Вадим Юрьевич не вернется, прошу вас не уходить и не выезжать никуда без моего ведома, — со всей серьезностью заявил Арсений и, не дожидаясь ответа, сбросил звонок.       

***

             Ровно по назначенному времени у подъезда стояла чёрная машина. Его Мерседес S-класса.              Арсений вышел из машины, встречая девушек — строгий, слегка нахмуренный, но уравновешенный, в идеальном строгом пальто и накремленных классических туфлях — внешний вид помощников был одним из основных пунктов в их договоре с Вадимом, поэтому каждый из сотрудников выглядел как «с иголочки».              Мужчина открыл заднюю дверь автомобиля, помогая занять места, и когда двери Ольги и Лизы были закрыты, он устремился быстрее сесть за руль; казалось, каждая минута может стоить Вадиму жизни, поэтому везти их в полицию и не терять ни секунды нужно было немедля.       

***

             По пути в отделение в салоне атмосфера была соответствующей ситуации. Арсений говорил мало, но ясно: кто и как всё грамотно оформит, что за заключения и заявления нужны, какие записи камер уже запросили, а какие ждут. Самый настоящий инструктаж: чёткие, без лишних эмоций высказывания.              Лиза молча смотрела в окно, а в глазах её отражалось мелькающее движение живущего дальше города: фонари, витрины, редко — люди, бегущие под зонтами.              Что же еще придется им пережить для того, чтобы жить в прежнем спокойствии всем вместе?..              

***

                    Отделение встретило их запахом бумаги, сигарет и старого дешевого кофе. Тут всегда витало ожиданием, слезами и делами, которые никогда не кончаются — лишь прибавляются.              Арсений проводил их до кабинета, где за столом сидел молодой следователь — тусклые глаза, аккуратная форма, планшет и блокнот рядом. Он встал, едва они вошли, приветствуя:              — Добрый день, — сказал Сергей ровно. — Ольга Сергеевна, Елизавета Вадимовна, мы уже получили первые показания от вашего тренера и изучили несколько ранее поданных заявлений. Спасибо, что приехали так быстро, — после чего отвлекся, чтобы спросить помощника Вадима. — Сень, тебя Кирилл ждет, новые записи вот-вот должны скинуть, поможешь? — Обратился Авдеев к Калинину.              — Без проблем, Серёг. Я пулей. — Ответил Арсений и тут же удалился.              Послышалось лишь то, как вслед ему сразу же прокричал полицейский:              — Ждём, спасибо. Если что, сразу сообщайте нам, — и переключился на ожидающих его всё это время дам. — Прошу прощения. Сеня — мой друг детства, я всего на несколько лет старше. Если бы не Вадим Юрьевич, неизвестно, где бы мы сейчас были… Забыл представиться, меня зовут Сергей Валерьевич Авдеев, мы с вами будем вместе проходить этот путь и все последующие «операции». Можете рассказать всё по порядку, нам важна каждая деталь.              Ольга глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Голос её дрогнул, но она говорила уверенно: там, где речь касалась фактов, что помогут спасти любимого человека, она никогда бы не потерялась.              — Мы давно не живём с Иваном — лет десять как, — начала она, стараясь держать ровный темп. — Он мой бывший муж. Отец Лизы. Мы развелись, когда ей было 7 лет. Тиран, честно говоря, еще тот… — женщина едва заметно сжала кулаки. — Он не выдерживал, когда что-то было не так, как ему хотелось. И после развода не успокоился вплоть до того, пока не переехал в Москву. Бесследно пропал.              Следователь поднял брови, но не перебивал, позволяя ей выговориться.              — Несколько раз появлялся без предупреждения. Следил. Угрожал. Вот спустя 9 лет вернулся, решив стать спонсором проекта, которым руководит Вадим. Долго себя ожидать не заставил, недавно… — Ольга отвела взгляд, будто вспоминание само по себе обжигало, а картинки то и дело всплывали перед глазами. — На работу прислал огромное количество цветов. Он знал, что у меня аллергия на лилии, мы тогда еще не успели установить камеры у меня в кабинете, но вы можете проверить те, что в коридоре и во дворе Политеха.              — Мы уже всё изъяли: Вадим Юрьевич занялся этим вопросом еще в тот день, когда это произошло. Ждали вас вместе заявление писать, вот, всех зайцев одним махом и пристрелим. Одного, я так понимаю, с особым пристрастием.              — Извините, я отвлеклась… Не сомневалась в том, что он сразу уведомил, молчал же — партизан такой…              — Вадим Юрьевич у нас такой, да… Продолжайте, пожалуйста.              — Москвин… он закрыл дверь кабинета изнутри и стоял, смотря за тем, как я задыхаюсь. Нёс всякий бред, но я толком ничего не помню, ведь думала о том, как бы выжить…              Лиза невольно сжала мамину ладонь. О случившемся она слышала впервые, на мгновение затаив обиду на родителей за то, что они посмели скрыть от нее такие подробности, но боязнь того, что сейчас исповедоваться придется ей — промолчала.              Следователь сделал пометку в протоколе, взгляд стал жёстче. Моральную компенсацию уже можно было бы взыскать без задней мысли, не говоря о том, что статья по которой не мешало бы дать делу свершить правосудие, была довольно громкой.              — Вадим Юрьевич ждал доказательств, чтобы попробовать запустить процесс, но его слов было бы недостаточно, нам нужно было зафиксировать этот акт напрямую с пострадавшей стороной — Вами, — уведомил Сергей.              Ольга снова втянула воздух, продолжая:              — Вчера… — она говорила уже ровнее, но в голосе слышалось внутреннее напряжение. — Вчера Вадим не вернулся после тренировки, как вам уже успели сообщить. Телефон выключен. Мы с Лизой были дома, ждали, звонили… ничего. Такого никогда не было. Я ещё подумала, как мне рассказали — Иван приходил в Ледовый дворец приблизительно то же время, что и тренировка у Лизы, но она вчера так и не появилась там, поэтому тот разговаривал с тренером и Вадимом. Они встретились внепланово. Ещё и тогда, когда его видели последний раз. Это именно тот человек, который точно знает, где был Вадим и, непременно, знает, где он находится сейчас.              Следователь слушал внимательно. Писал быстро, слаженно, как и присуще человеку, который привык к чужому несчастью, но стараясь не показывать эмоций, позволил себе внутри сопереживать. Затем он поднял глаза на Лизу — долго, пристально, будто именно в её словах мог скрываться ключ к разгадке.              — Елизавета Ивановна, извините за ошибку допущенную ранее… — мягко, но требовательно сказал он. — Нам нужно услышать и Вашу версию. Всё, что Вы знаете. Любая деталь. Даже то, что кажется неважным.              И в кабинете наступила та самая тишина, которая морально подготавливала всех присутствующих к некоего рода признанию.              — Можно просто Лиза, Сергей… — девушка сделала короткую паузу, пока не услышала ответное «Валерьевич». — Сергей Валерьевич.              — Лиза, расскажите, пожалуйста, где Вы были в тот вечер и были ли у Вас какие-либо контакты с отцом — Иваном? — Тон был ровным, профессиональным, но глаза следователя искали в её лице хоть малейший признак некого стресса.              Она вздохнула, хрупко и преднамеренно:              — Отец у меня один — Вадим Юрьевич Казанцев, — с ноткой гордости произнесла младшая, после чего повернулась и обратилась к матери. — Обещай, что ты не будешь меня ругать и выслушаешь спокойно… — Получив одобрительный кивок, продолжила, — я была с Москвиным вчера, поэтому не пошла на тренировку и приехала поздно, — протараторила она быстро, как будто нужно было это выпалить лишь для того, чтобы успеть убежать от себя, от своей совести и тягости от обмана. — Он просто довёз меня домой.              В её голосе не было того спокойствия, с которым она проглотила ложь перед матерью — слова давались тяжело. Затем собралась с мыслью и добавила, — И ещё… Он звонил, он караулил меня несколько раз возле арены. Писал мне сообщения, только поэтому я и решилась расставить все точки над «и».              Следователь кивнул и строго взглянул в блокнот.              — Были угрозы? Физические? Что-либо указывающее на то, что Иван Иванович хотел причинить Вам вред?              Лиза закрыла глаза на долю секунды. В голове промелькнули несколько фраз, что он сказал возле машины — легкий рык, дрожь в его голосе, нарастающая уверенность, когда поставил ее перед фактом — не оставит их в покое, пока та не согласится играть по его правилам.              Слово «покушался» зацепило её и в каком-то смысле ранило сердце, но девушка понимала: нужно говорить правду, не скрывая ни одну из деталей, чтобы у следствия не было утерянных лазеек.              — Да, — тихо произнесла она. — Он любезно уведомил меня о том, что если я выслушаю его и выполню его просьбы, он больше не побеспокоит нашу семью, в противном случае, боюсь, что мог покушаться на мою безопасность, чтобы вывести родителей на эмоции. Я видела в его глазах лишь ненависть, фальшивая доброта такому человеку не присуща. Мы выехали за город, просто разговаривали, но когда я захотела домой, он не выпустил меня из машины и повез незнакомой мне дорогой, поэтому я испугалась. Мы никуда не заезжали, сразу поехали домой.              — Не замечали ли Вы ничего странного в его поведении, или любые другие детали или действия с его стороны, которые можно трактовать двусмысленно? — поинтересовался следователь.              — Какой-то скрытый номер звонил, он сразу же переключил вызов с машины на телефон и коротко отвечал. Я не смогла расслышать, но улыбка после не сходила с его отвратительного лица…              — Нужно будет проверить камеры за городом и отследить звонок… — после чего сделал еще несколько записей для протокола.              — Так зачем он так настойчиво добивался разговора с Вами? Переманить на свою сторону, рассорить с родителями?              — Нет, так как Москвин — спонсор проекта и распоряжается огромной составляющей бюджета, он хотел, чтобы я поговорила с командой, и мы согласились подписать еще один контракт, обеспечивая формой, костюмами и оборудованием. Надеялся задобрить с дикой уверенностью в том, что получится…              От подписания заявлений их отвлек внезапно вошедший Арсений, внимательно смотрящий в планшет, сосредоточенно что-то печатая, ладонь скользнула по экрану, после чего он произнес следующее:              — Мы все просмотрели, протокол уже у тебя на почте, — обратился он к Авдееву. — Нужны записи с камер выезда, подъезда к дому и, если возможно, с офисов, где иногда бывает Иван. Мы также хотим запросить IP-логи сообщений и операторские данные о звонках и СМС. Прошу подготовить запросы. — Надеясь на оперативность, уведомил мужчина.              Следователь посмотрел на него и, не колеблясь, ответил:              — Мы уже получили все запросы по арене. Сейчас оформим еще парочку — на изъятие записей из кабинета и дома Ивана. Потребуется постановление на осмотр вещей и видеоматериалов. Мы оформим это в ускоренном порядке, учитывая угрозу жизни группы лиц. Ордер на обыск должны отправить с минуты на минуту.              В кабинете повисла тишина. Лиза почувствовала, как что-то внутри облегчилось, вместе с тем пришло и понимание, что её ложь матери — небольшая трещина в этой конструкции правды — теперь может означать то, что они опоздали, что она больше никогда не сможет увидеть отца, и жизнь больше не будет прежней. Ей стало тягостно — не из страха за себя, а от мысли, что этим она втянула в кошмар родителей, не зная того, что Иван творил за ее спиной, как и то, что уже испытали Вадим и Ольга.              — Вы хотите, чтобы Лиза оставила образец сообщений? — спросил следователь, слегка подняв бровь.              Она вынула телефон, руки дрожали. Сообщения были сохранены в памяти, не все, и не достаточно компрометирующие — на всякий случай.              — Хорошо, — сказал он, складывая бумаги в папку. — Мы оформим постановление на изъятие видеоматериалов и выезда на осмотр по месту жительства Ивана. Скорее всего, целесообразнее съездить к нему домой и самим найти все доступные носители, чем ждать, пока он приедет в отделение.              Арсений, ничуть не удивлённый лишь кивнул:              — Я возьму на себя координацию. Выезд будет через час. Подготовьте постановление, пусть все будет оформлено правильно. Ольга, если вы все же хотите поехать, Елизавету брать с нами я бы категорически запретил…              Казанцева застыла — у неё появилось ощущение того, что кто-то взял её за руку и направил в неизвестность, но в глубине была чрезмерно благодарна Арсению, Сергею и всем лицам, помогающим настолько слаженно и оперативно за то, что они взяли на себя ответственность идти до конца. Они без лишних колебаний исполняют свой долг.              — Я поеду с вами, — неожиданно сказала Лиза, вставая и выпрямляясь. — Я хочу посмотреть в его лживые глаза.              Калинин хотел возразить, но увидел в её лице ничуть не юношеский максимализм, а решимость, которая отражала в ней схожесть с отцом — Вадимом. Ольга и Арсений знали, что если не позволят, она все равно найдет возможность оказаться там. Лучше, все же, держать ее на виду, поэтому им пришлось согласиться, и он кивнул.              — Хорошо. Но без резких движений, ты будешь ждать в машине, пока мы не удостоверимся в безопасности. Мы действуем в рамках закона.              Их шаги по коридору отделения отдавались эхом. Папки, подписи, печати — рутинная механика, в которой рождалось и продолжалось расследование. Дверь здания захлопнулась за ними, и их немаленькая команда отправилась по нужному адресу.              

***

             

Ты молчишь, я дышу. Говоришь, что живу. Смотришь вниз глубоко, понимаешь легко. Дикая, но не я, а вода под землей. Это ты, это я, это все не со мной.

Я твоя, ты видишь я жива. Ты видишь, я могу как раньше не могла. Обожгла, тебя я обожгла Теперь я крапива для тебя.

             

***

                    Дорога к дому Ивана лежала через промёрзшие кварталы — аккуратные ряды частных коттеджей, окружённых заборами, одинаковыми вплоть до скуки. Лиза смотрела на них сквозь мутное, запотевшее стекло машины.              Всё здесь казалось чужим, даже воздух — плотный, тяжёлый, как если бы каждый из владельцев знал, что неподалеку живёт человек, что предпочитает оставлять следы лишь там, где невозможно доказать его присутствие и причастие.              Арсений сидел впереди, листая постановление.              Ольга — рядом с дочерью, руки их были сцеплены на коленях до побеления костяшек. С каждой минутой сердце отстукивало бешеный ритм все сильнее. Чем ближе они были к месту назначения, тем волнение подступало соответствующе.              — Он живёт тут давно? — тихо спросила Лиза.              Арсений только коротко кивнул:              — Лет десять является владельцем. Дом оформлен на дальнего родственника.       

***

             Машина остановилась у ворот — высоких, металлических, с камерами по обе стороны, направленными прямо на лобовое стекло. Они распахнулись медленно, нехотя.              На крыльцо вышел Иван — спокойный и сосредоточившийся на собственных мыслях, будто утренний визит полиции был для него чем-то вроде курьерской доставки — обыденностью.              Лиза, стоявшая за спинами полицейских, ощутила, как внутри что-то переворачивается, мир рушится — даже не смотрит на него, идущего навстречу.              У ворот стояли двое полицейских — те, кто поехал вперед, чтобы сообщить о ситуации, далее подошли другие с ордером на обыск и прочими похожего рода документами.              — Доброе утро, Иван Иванович. Разрешите нам пройти на территорию? Можете ознакомиться с бумагами. Разрешение на визит по официальному постановлению.              Пауза была слишком длинной. Лиза почувствовала, как внутри всё сжалось: дом Ивана был таким же, каким она представляла его в самых худших снах — безупречным, упорядоченным, фальшивой картинкой для отвода глаз от дел, что проворачивались в его стенах.              Иван предстал в непривычной для всех одежде. Никаких строгих наглаженных костюмов — в сером свитере, джинсах, без тени смущения. Его лицо было спокойным. Чересчур спокойным, будто он знал о визите заранее. Будто готовился.              Он скользил взглядом по каждому из пришедших, фиксируя детали: мужчины в форме уже показывали свои ксивы, Лиза держалась из последних сил, стараясь смотреть куда-то в сторону. После отметил присутствие Арсения, с которым у него были свои счеты и обозленную, закипающую Ольгу — на ней его взгляд задержался на несколько секунд.              Этого времени хватило, чтобы по спине Казанцевой прошёл холодный ток — не от страха, а от того, что она увидела в его глазах то самое ей знакомое — ненависть, злорадство и признание в совершенном.              Он чуть приподнял бровь, как бы приветствуя, от чего женщина поежилась и отошла к дочери.              — Здравствуйте, — произнёс он ровно, почти вежливо. — Могу узнать, что происходит?              Полицейский протянул постановление:              — Осмотр по делу Вадима Юрьевича Казанцева, пропавшего вчера вечером. И по факту угроз гражданке Ильницкой…              Иван даже не вздрогнул.              Вот что было страшно — его непробиваемая, ровная гримасса.              — Угроз? Кому? Что за бред ты выдумала, Лиза? — переспросил он, обращаясь прямиком к дочери. — Много людей пропадать стало, однако, только почему-то их вы начинаете искать не ранее трех прошедших дней.              — Нам с мамой. Вы не помните, как сказали, что не оставите нас в покое, если я не соглашусь на Ваши условия? Или как оставили мою маму с приступом от аллергии, специально доставив ей эти проклятые лилии…              Лиза ожидала другой реакции — ярости, раздражения, чего угодно, но Иван играл так, как будто сам пишет чужой сценарий и заранее знает сюжет. Он лишь усмехнулся и обратился к присутствующим:              — Пройдёмте внутрь, — сказал он еле сдерживая смех. — Желаю удачи и умываю руки. Вам нечего здесь искать, но я не стану препятствовать.       

***

             Дом был безупречен, хоть и встретил их холодом пустых стен. Чисто — слишком чисто, как будто перед приездом гостей всё вылизали до блеска, но все равно общая атмосфера не оставляла ощущение уюта — скорее места, где хозяин скрывает следы собственной жизни.              После полицейских, следователя и понятых вошли и Ольга с Лизой, напряжённые, сдержанные, будто каждый шаг по этому дому был для каждой их них возвращением в то кошмарное время. Лиза старалась держаться поближе к матери и помощнику, словно боялась лишний раз привлечь внимание Ивана.              Правоохранительные органы работали чётко и без эмоций — каждая комната, каждый угол, каждый провод были осмотрены от и до. Они не торопились, двигались размеренно, деловито — выполняли обыденную для рода их деятельности процедуру, а не вмешивались в чью-то личную драму.              — Компьютеры, носители, всевозможные накопители, изымайте все, — командовал старший.              — Сергей Валерьевич, мы проверяем систему наблюдения, доступ к которой имеем право запросить для дальнейшего проведения расследования, на всякий случай просмотрите после документацию, — отозвался один из оперов.              Их голоса отдавались по дому отрешенно, будто пространство глушило всё человеческое.              Иван наблюдал за всем со стороны, привалившись плечом к косяку. Он не мешал, не вмешивался — просто смотрел, создавая своим отвратительным взглядом в комнате еще больше напряжения, чем любой пронзающий крик.              — Можете осмотреть подвал, раз уж на то пошло, — произнёс спокойно. — Там, правда, только инструментальные шкафы, моя мастерская и хлам. Если хотите, открою. — Ни один мускул на его лице не дрогнул, глаза выражали уверенность.              Один из сотрудников кивнул, и группа спустилась вниз.              Лиза же, оставшись в коридоре, ощущала, как плечи сжимаются, будто на них давит сам дом. Слишком знакомый запах. Слишком тихо. Слишком страшно думать о том, что могло бы быть, если бы они сейчас жили вместе.       

***

             Когда осмотр дошёл до кабинета, полицейские принялись за основную часть техники:              — Подключаю. Будет экспорт архива, — произнес один из мужчин в форме.              — Камеры работали исправно. Записи есть за последние две недели, нам больше пока и не нужно.              Иван едва заметно усмехнулся, будто заранее знал результат. Его спокойствие било сильнее любого обвинения.              В этот момент раздался звонок. Сергей получил записи с камер у дома Ольги и Вадима, они решили не медлить и просмотреть те прямо сейчас. Увидев то, как Лиза выходит из машины Ивана в заранее указанное обоими время, полицейский ровно произнёс:              — Это подтверждает, что вечером Вы действительно были у дочери.              Иван кивнул — не радостно, лишь довольно усмехаясь сопровождая смешок словами: «чего и следовало ожидать».              Ольга в этот момент стояла в стороне, руки скрестила на груди — классическая защищающая поза. Она смотрела на запись, не моргая, будто пытаясь удержать себя от того, чтобы что-то сказать.              Лиза же опустила взгляд. Она почувствовала, как расползается холод по груди: вот оно — то, что мать не должна была увидеть.              Старшая лишь тихо, почти шепотом произнесла:              — Лиза…              — Мама, я потом… Я объясню… — ответила младшая спокойно, обнимая Ольгу.              Иван уловил суть происходящего мгновенно. Его взгляд стал мягче, но выглядел тот, словно хищник, приближающийся к добыче.              — Дети, — сказал он следователю, — иногда принимают близко к сердцу то, чего нет. Выдумывают. Фантазируют. Это нормально. Главное — вовремя остановить.              Ольга повернулась к нему резко, но голос контролировала:              — Даже не смей говорить о моей дочери. Если бы не твои преследования, она бы в жизнь в твою сторону не посмотрела, Москвин.                    Иван выдержал паузу. Слишком длинную, чтобы собраться с мыслями и не нагрубить бывшей жене:              — Она и моя дочь тоже, — спокойно ответил он. — Не забывай этого.              От этих слов Лиза будто ощутила физический удар, а Ольга — побледнела, но сдержалась.              Полицейский вмешался, возвращая разговор в официальное русло:              — Мы завершили копирование. Изъятие оформлено. Пожалуйста, подпишите документы в указанных местах, и будьте готовы к дальнейшим встречам.              Иван взял ручку уверенно, почти лениво. Подпись поставил так, как будто оформлял гарантию на покупку новой техники, а не акт следственных действий.              Абсолютно все равно.              — Если понадоблюсь, я в вашем распоряжении, господа, — произнёс он спокойно.              Ольга, не смея больше сдерживаться, глядя на него ответила:              — Ты всегда появляешься только тогда, когда хочешь причинить вред. И исчезаешь так же. Если с ним что-нибудь случится, я превращу твою жизнь в ад, Москвин.              — Странно слышать такое от тебя, Оль, — ответил тихо и почти неслышно усмехнулся.              Она не среагировала.              Слишком усталая, слишком выгоревшая от его манипуляций.              — Ты больше не часть нашей жизни, — сказала она ровно. — И не смей в неё возвращаться.              Вместо ответа Иван снова посмотрел на Лизу так, будто видел её насквозь:              — Не забывай, я всегда рядом. Когда тебе плохо, или когда ты снова решишь меня очернить и подставить, обманув. Тебе не сойдет с рук эта выходка, моя девочка.              Лиза почувствовала, как земля уходит из-под ног, но Арсений вовремя вмешался:              — Довольно. Мы закончили. Выходим.              Полицейские послушно закрыли папку с доказательствами и освободили помещение.              Массивная дверь захлопнулась за ними.       

***

             На улице Лиза впервые за долгое время вдохнула холодный свежий воздух — так глубоко, что грудь заболела.              — Он… — она не нашла подходящих слов. Лишь сильнее прижалась к матери, после чего тихо сказала:              — Я подписала нам смертный приговор… Он найдет нас.              Арсений, открывая дверь машины, произнёс:              — Сегодня он был слишком спокоен. Это значит только одно — он уверен, что мы ничего не найдём, — после чего вновь сел на водительское кресло.              — Но теперь у нас есть больше материала. Можно запросить доступ к камерам на постоянной основе и отслеживать его движения, может быть, удастся найти что-то противозаконное и подталкивающее к решению, — с надеждой произнесла Ольга.              — Он все знает и скрывает, просто очень глубоко, и во что бы то ни стало, нам нужно этого докопаться.              Машина тронулась, а в доме, за закрытыми плотно шторами, Иван стоял у окна, смотря вслед уезжавшим патрулям — холодно, безмолвно, заранее продумав, куда заведёт его следующая охота.              Он был готов и к этой битве.              Он был уверен в победе.              

***

                    Первый удар пришёл почти бесшумно.              Вадим почувствовал резкий огонь в боку, но звука не было — только внутренний взрыв, который будто пробивал каждую клетку.              Иван стоял рядом, спокойно, будто наблюдал за дождём, стекающим по стеклу сверху.              Голос его был ровный, размеренный, пока Вадим, искусав сухие губы в кровь, пытался сдержать медвежий рвущийся рык:              — Ты полез туда, куда не следовало. Здесь ты будешь учиться терпению. Здесь я покажу тебе все прелести моей ненависти. Здесь ты воссоединишься с женой и сыном, но я не позволю этой встрече произойти раньше, чем ты пропустишь хотя бы один урок.              Следующий удар пришёл в плечо, сопровождая, третий идеально попадающий по печени.              — Для Лизы, — произнёс Иван почти шёпотом, наклонившись и помогая распрямиться скрученному в позе эмбриона мужчине. Он с трудом поднял его, нашептывая ужасное — каждое слово было словно удар молота. — Чтобы знала: фальшивый отец не может всё решить за всех. Я один — власть. Это мой город. Это моя дочь. Это моя семья — и только я могу их уничтожить.              Не дав мужчине передохнуть, еще один удар пришелся точно в цель. Казанцев пытался поднять руки, скрутиться, защититься, пока не собрался с мыслями и не попробовал встать.              Вадим сглотнул, воздух жёстко жёг лёгкие, вероятно пара сломанных ребер впивались, не давая перевести дыхание, концентрируя на боли. Ладони скользнули по сырому бетону. Холод пола — единственное, что ещё можно было ощущать помимо боли.              Следующий толчок Ивана отбросил его к стене; затылок ударился о шероховатую поверхность, оставляя в ушах звон и отдалённый гул, пронизывающий изнутри.              Еще одна вспышка боли отразилась внезапно — под дых, вырывая из лёгких остатки воздуха. Он согнулся, судорожно пытаясь вдохнуть, но удары продолжались теперь безостановочно — один за другим.              Ритмично. Тяжело. Не спеша.              С каждым новым толчком он чувствовал, как тело перестаёт быть его собственным — превращается в безжизненное.              Он не знал, сколько времени прошло — в какой-то момент перестал различать направление, силу и частоту ударов. Ощущал только сильные колебания в обомлевшие места, на которых уже, вероятно, проявились новые гематомы. Туда, где боль то вспыхивала, то гасла, оставляя после себя слабую дрожь, тянущуюся по всему телу.              Когда его вновь подняли и бросили на пол, он уже не сопротивлялся — не мог. Пальцы сводило от слабости. Губы были пересохшими, потрескавшимися. Вкус крови стал уже привычным.              Оставалось лишь смириться с происходящим, даже на секунду не задумываясь молить о пощаде.       

***

             Свет — лампа висящая на проводе, тусклый и мерцающий, бросал длинные тени на стены.              Со временем каждое движение Вадима со временем удваивалось, растягивалось, становилось частью этого сырого, замкнутого пространства.              Иван не спешил. Он каждый раз выбирал момент, когда боль скованного и обессиленного соперника становится почти невыносимой, попадая по заранее оставленным гематомам и кровоподтекам, но сознание Казанцева, как назло ещё держалось.              — Ты понимаешь, — говорил он между ударами, — что всё, что ты делал, было ошибкой, Вадя? Вскоре я избавлюсь от тебя, не сомневайся. Последствия неизбежны. Вадим пытался отвечать, но слова застревали в горле. Тело болело, мысли рвались, но из последних сил он все еще держался.              

***

                    Шли недели и месяца.              Иван появлялся регулярно. Иногда каждый день. Иногда — через несколько. Иногда — чтобы проверить, жив ли пленник, иногда — чтобы доставить очередную порцию ударов и издевательств. Вскоре его развязали, оставив лежать на тонком матрасе в углу. Мужчина не смог бы подняться, поэтому парности для Ивана держать его в таком состоянии не было никакой.              Миска с чем-то отвратительным, похожим на кашу и вода стояли где-то в ногах у сооруженной койки, поэтому после очередной порции унижений, Иван с издевательством любил наблюдать то, как Вадим пытается доползти туда, где будет отсчитывать дни или минуты до следующего такого раза.              Смена погоды и освещения за окном стала единственным знаком времени. Снег сменял дождь, дождь — холодный ветер.              Вадим ощущал только холод, сырость, шум воды и гул собственных мыслей.              Его тело постепенно привыкало к боли, но разум — никогда. Каждое утро он просыпался, точнее сказать — приходил в сознание с тем же страхом, который пронизывал кости, и с одной мыслью: выжить, чтобы увидеть его лисёнка и карамельку снова.              Иван говорил мало, но слова его всегда доходили, пронизывая до боли, попадая в цель. Вадим научился отключать эмоции, поэтому молча слушал, не чувствуя абсолютно ничего. Он знал — его ищут и найдут.              

***

             

И мы лежим раскаленные в темноте, И в чёрном небе летит твоя тень. Забудь обо всех, кто тебя целовал — Танцуй под мои слова.

             

***

                    Год спустя.              Ночь кутала зимний лес своей темнотой. Ни луны, ни оставшегося снега, который хоть как-то отражает свет. Только серые клочья тумана, что цеплялись за стволы, будто бы пытались предупредить об очередной, но уже знали — поздно.              Обозленный Иван вытаскивал Вадима из сторожки почти за шиворот, как выброшенную вещь.              У Казанцева тряслись ноги — от холода, от истощения, от миллионов ударов, накопленных за эти месяцы. Он уже не шёл — он подвисал на руках Ивана, периодически спотыкаясь, падая на мерзлый грунт.              Москвин поднимал его снова и снова, заставляя перебирать конечностями, как марионетку.              Под ногами растекалась вязкая грязь, смешанная с мокрым снегом, липла к ботинкам, стягивая вниз.              Течение реки слышалось где-то рядом. Талые воды после февральских стоков бешено били в скалы под обрывом, рвали воздух на клочья холодными брызгами.              — Ну? — произнес Иван, рывком поставив Вадима на ноги у края. — Смотри. Ты добился всего, чего хотел. У тебя есть все, за что боролся. Я же обещал тебе помочь воссоединиться с сыном и женой… Это твоё будущее.              Вадим поднял глаза — размытый горизонт, чёрная дыра обрыва, кипящая белая пена внизу. Он хотел сказать что-то против, не боясь разозлить похитителя еще больше, но горло давало только глухой сип. Иван ответил вместо него:              — Нравится? Все честно. Тебе Таня, а мне Ольга. Это будет последний урок, который я тебе преподам.              Он шагнул ближе. Настолько близко, что Вадим почувствовал запах его одеколона.              Неподалеку приближенные Ивана, которые помогли устроить похищение, жгли какие-то старые тряпки. Тепло огня, раздражающе спокойное, неуместное среди холода — его Вадим не чувствовал уже слишком давно.              — Ты думал, что можешь быть рядом с ней? — тихо, насмешливо сказал он. — Думал, что можешь перейти мне дорогу?              Москвин провёл пальцами по вороту подаренной им куртки Вадима и ухватил за края.              — Если выплывешь — значит, так тебе и положено. Если нет… — и он улыбнулся очень спокойно, почти устало, — тебя и не должно было существовать в её мире. Толчок был не размашистый — короткий, но Вадим нашел в себе силы зацепиться.              — Она никогда не достанется тебе, сволочь, — впервые за долгое время, хрипло ответил Вадим. — Они — мои девочки. Такая тварь, как ты больше не появится в их жизнях, я тебе это гарантирую.              Не желая больше возиться с докучавшей игрушкой, Иван достал пистолет и выстрелил прямо в живот мужчины.              Казанцев закричал первый и единственный раз за целый год издевательств, тем самым удовлетворил еще один из пунктов Москвина. Тому оставалось лишь сделать последний толчок ногой, после которого безжизненное тело полетело вниз, скрывшись в бушующих волнах.              Удар о воду был не просто болью — ощущение того, что кто-то вырвал лёгкие и смял ребра.              Невыносимо.              Вадима перевернуло. Сначала боком вниз головой, ударяясь о пару скал, потом снова выкинуло на течение.              Он пытался вдохнуть — но вода забила рот, горло, ударила в нос. Река тащила с силой, от которой ломило суставы. Каждое движение было криком мышц, что давно превратились в одну сплошную гематому.              Глубина. Натиск воды. Холод.              Всё погасло, кутаясь в кромешной тьме.              Мир рухнул.              

***

             

Останься образом, в тумане моим компасом... Со мною пой, со мною пой ночами вполголоса...