Глава 7: «Je resterai pour toi... / Я для тебя останусь...»

***

             

Я крашу губы гуталином, я обожаю чёрный цвет,

И мой герой, он соткан весь из тонких запахов конфет.

Напудрив ноздри кокаином, я выхожу на променад,

И звёзды светят мне красиво и симпатичен ад.

             

***

                    Тремя днями ранее.              Плей-офф              Ситуация в Ледовом дворце накалялась с каждой из текущих минут. Воздух был пропитан запахом дорогого табака, доносящегося из VIP-зон и сопровождался тем особым, металлическим привкусом адреналина.              Сегодня в этом здании решалась судьба каждого игрока. Каждого простого смертного, причастного к текущему событию. Отныне и навсегда выжигалось клеймо на денежной коррупционной империи, которую Москвин кропотливо выстраивал последние два года, тщательно зачищая следы проделанных злодеяний и, с особой ненавистью, уничтожая историю своего предшественника.              В тот момент, когда трибуны разрывались от криков болельщиков, в самом отдалённом уголке арены начинался свой, куда более опасный решающий раунд.              Сектор за сектором: коридоры здания, тренировочные залы были забиты до отказа. Оранжево-синие баннеры с оттенком белого, плюшевые игрушки в виде акул, шарфы и плакаты — всё это демонстрировало фанатскую любовь и веру в долгожданную победу. Свет прожекторов падал на лёд, очерчивая белые полосы, когда лезвием коньков игроки оставляли очередные снежные шрамы.              Иван стоял у самого края застекленной комнаты — его персональной VIP-ложи, вцепившись пальцами в холодный металл перил. Его лицо, обычно не выдававшее ни единой эмоции, сегодня буквально жило своей жизнью: желваки ходили ходуном, а взгляд лихорадочно метался за шайбой. Каждое столкновение игроков у борта отзывалось в его теле неким физическим толчком — заметно передёргивающим.              Москвин выглядел безупречно: тёмный пиджак, что сейчас был кое-как наброшен на стоящее рядом кресло, идеально выглаженная рубашка без галстука с небрежно закатанными рукавами, классические брюки в цвет к верху и лакированные туфли — кричащий хаос, который мужчина и не намеревался скрыть, словно хотел показать, что именно он здесь хозяин; что ему не нужно соблюдать устаканившийся протокол. Как бы он ни старался унять своё внутреннее беспокойство, пальцы Москвина с тяжёлым перстнем на безымянном периодически сжимались вплоть до побеления костяшек.              Он ненавидел зависеть от кого-то: быть марионеткой чужой игры.              От этого его разрывало изнутри.              Неподалеку от него, в массивном кожаном кресле, неподвижно сидел господин Вольф. Пожилой, но выглядящий явно моложе своих лет. Подтянутый мужчина, в идеально скроенном сером костюме. Свет прожекторов, отражаясь от стекла ложи, выхватывал серебристую проседь в его аккуратно зачёсанных назад волосах. На пухлом запястье поблёскивали строгие, но безупречно дорогие часы — тяжёлый корпус из белого золота, тёмный циферблат без кричащих деталей: всё это лишь подчеркивало его статус. В руке Вольф держал старинную курительную трубку из тёмного орехового дерева с гладко отполированной чашей. С интервалом в несколько секунд из её мундштука поднимались густые, тягучие клубы ароматного дыма — пряного, терпкого, с древесными нотами.              Между мужчинами стоял Евгений — худощавый парень лет двадцати трёх, чуть ли не дрожащий от накалившегося напряжения. Молодой человек сразу оценил ситуацию, слишком хорошо понимая, что оказался между двух хищников. В руках он держал блокнот, хотя почти не смотрел в него — переводил на слух, быстро, чётко и без права на ошибку, только пальцы едва заметно постукивали по обложке.              — Напряжение зашкаливает, господин Москвин, — произнес Стефан, не отрывая глаз от площадки. — Ваша команда играет так, будто за их спинами стоят расстрельные вышки, извините. Это слишком энергозатратно для второго периода. Если так будет продолжаться, у них не останется сил для третьего, — после чего он сделал глоток подаренного Иваном виски, наслаждаясь приятным теплом и нотками горечи послевкусия.              Москвин нервно усмехнулся, не оборачиваясь, прокручивая в голове возможные варианты ответов, но всё же решил сказать так, как есть:               — В этом городе, господин Вольф, либо ты выгрызаешь лёд зубами, либо тебя закатывают в него. Мои ребята это знают, поэтому прав на ошибку у них нет. Проигрыша я не потерплю.              В этот момент Егоров — молодая звезда новоиспеченной команды, капитан и главная ставка Ивана, перехватил шайбу в средней зоне. Она тут же сорвалась с крюка, вращаясь стремительно ровно, когда вратарь соперника упал в сторону.              Идеально рассчитанная траектория.              Скрип коньков, резкий разворот корпуса, и Кирилл, обходя защитника на безумной скорости, хлестким броском отправил «снаряд» точно в цель. Справился с поставленной накануне задачей и в конце концов превзошел стратегию противника.              2:2. Наконец им удалось сравнять счёт.       Минута-сорок семь — отсчитывалось на таймере вплоть до оглушающего звука заветной сирены.              Рев болельщиков с трибун был такой силы, что, казалось, бетонные опоры дали трещину. Иван вскинул кулак, в его глазах вспыхнуло торжество, смешанное с яростью.              — Видели?! — выкрикнул он, поворачиваясь к коллегам. — Вот так мои «Акулы» и обнажают пасть, демонстрируя малькам свой оскал. Чистая агрессия, умноженная на технику.              Вольф лишь слегка приподнял бровь, глядя на ликующе-раздражённого Москвина, словно тот собрал Флеш, играя не в хоккей, а покер.              — Всего-то — индивидуальный порыв. Это, может, и красиво для камер и публики, но на деле легко сыграет злую шутку, — спокойно ответил он, дожидаясь, пока переводчик закончит говорить. — Гарантирую, что в третьем периоде защита посыплется, если вы не смените тактику. Ваши вложения слишком зависят от настроения одного мальчика. Так быть не должно.              — Значит я им головы пооткручиваю, а ты в свою никому ненужную Германию в качестве сувениров их отвезёшь. — и, обращаясь к переводчику, продолжил. — Только попробуй перевести это, я твою черепную коробку первой отправлю.              Иван почувствовал, как под пиджаком рубашка прилипла к спине: он слишком перенервничал, боясь сегодня лишиться всего. На кон было поставлено слишком многое. Раздражение с новой силой нахлынуло на него, заставляя всё больше закипать от слов коллеги, но мужчина всё же заставил себя улыбнуться.              В этот момент в его кармане резко завибрировал телефон. Иван нахмурился — он ненавидел, когда его отвлекают на пике решающего момента. Отойдя в угол помещения, за спину Вольфа, он принял вызов.              — Коротко и по делу, идиот. Я на матче, — недовольно бросил Москвин в трубку.              — Иван Иванович… — голос помощника дрожал так, будто он сообщал о надвигающемся конце света. А может сейчас он внезапно и настанет? — Планы изменились. Глава немецкой Федерации, чтоб ей неповадно было — Госпожа Вольф. Она уже выехала из Москвы, и направляется к вам. Наш человек совершенно случайно об этом узнал, может ещё удастся избежать катастрофы?              — Какая Москва, придурок?! Мы ждали её не раньше следующего месяца! — Иван инстинктивно понизил голос до шипения, украдкой поглядывая на того самого переводчика, жестами показывая, чтобы тот молчал.              — Она отменила все встречи в Министерстве. Перенесла все до единой, запланированной нами, конференции. Сказала, что хочет увидеть решающую игру сезона своими глазами, а после лично обговорить отчётность, дабы убедиться, что все средства были вложены вплоть до мизерного цента. В течение часа будет у главного входа.              Иван замер. Ощущение триумфа словно смыло ледяной волной. Он медленно вернулся к перилам, глядя на затылок своего гостя.              — Старый олень. И не удосужился же даже предупредить о том, что его хозяйка готовит нам настолько всратый сюрприз. — После чего опустошил рокс с тем самым виски и обратился к помощнику.              — Послушай, — Иван жестом подозвал переводчика. Голос его стал сиплым и сухим. — Спроси у него как-нибудь осторожно… Госпожа Вольф, которая, мать вашу, с минуты на минуту припрётся и обрушится нам, словно снег на голову: кем она ему приходится? И почему её приезд больше похож на подставу, чем на визит доброжелательного партнера?              Евгений быстро переформулировал вопрос, после чего попытался без дрожи в голосе обратиться к Стефану.              Вольф, подбирая приличные слова, какое-то время выдерживал паузу, затем медленно повернул голову в их сторону и сложил руки на груди. Его глаза — обычно холодные и прозрачные, сейчас резко потемнели. Впервые за вечер в этом взгляде читалась не отстранённость, а холодная, пугающая серьёзность.              Неожиданно для всех заместитель главы немецкой Федерации хоккея ответил сам — на чистом русском, почти без акцента, чем окончательно выбил почву из-под ног Москвина.              — Она — вдова моего старшего брата. В нашей семье, господин Иван, её слово в этих делах и не только — всегда было первым и последним. Потрясающая женщина, умом превосходящая многих и каждого. Ирэн никогда не приезжает просто потому, что ей так хочется, или игру посмотреть. Вам, уважаемый, разве есть что скрывать? Вы не готовы к встрече?              — Мы всегда готовы ко встрече, которой добивались месяцами. Госпожа Вольф ясно дала понять, что в игры с ней ввязываться не стоит, просто довольно неожиданно с её стороны было принято решение прибыть сегодня. Не находите это странным? — стараясь скрыть раздражение в голосе, произнес Москвин.              — Если она здесь, значит, перестала верить Вам и, как минимум, сходству цифр в Ваших письмах и отчётах. Ей действительно интересно, куда наша Федерация вкладывает такие баснословные суммы. Она отнюдь самой игрой не интересуется, потому что слишком занятой для такого рода занятий человек. — резко встав, мужчина подошел прямиком к стеклу, с особой внимательностью наблюдая за действиями игроков в последние секунды второго тайма.              — Разве в Вашей стране, правительство которой всегда так любит прописывать гражданам законы и порядки, Вам удалось обойти тот, что о трудоустройстве родственников? Разве можно находиться буквально во служении члена своей же семьи?              — Если вы так хорошо владеете законами нашей страны, то должны были ознакомиться со всеми их пунктами. Она — не кровный родственник, а значит проблемы никакой в этом нет. Так же, гражданский брак не даёт никакого юридического основания считать нас родственниками, тем более, фамилия Вольф — всего лишь дописана через дефис в её действующих документах. Она взяла её после смерти моего брата. — на ломаном русском ответил Стефан, стараясь выговаривать каждое из слов как можно чётче.              — Отчего же тогда Федерацией заведует женщина? Не нашлось более подходящего претендента? Вам самому, извините, яйца не жмут плясать под каблуком бабы? — набравшись смелости и не давая отчета своим действиям и высказываниям, произнес Иван.              — Что же Вы, уважаемый, не следите за своим языком? Так ведь и лишиться его можно. Вы сейчас говорите не только о женщине; отнюдь не о простой женщине. Вы не имеете права так выражаться о любой персоне женского пола в моём присутствии и вне этих стен. А, говоря о моих, кхм, яйцах… Не боишься, что тебе их вырвут с корнем, щенок?!              В этот момент за спиной Ивана отчётливо щёлкнул замок массивной двери. Звук был негромким — но в повисшей тишине ложи он прозвучал как выстрел.              Москвин медленно обернулся. В его глазах читался ужас вперемешку со страхом.              Её не встретили.              Для человека его уровня это было не просто нарушением этикета — это была катастрофа.              Срыв контроля. Публичный намёк на недоверие — демонстрация того, что нити управления безвозвратно выскользнули из его рук. Иван понимал, что облажался, как никто, и отмыться от этого ему попросту не удастся.              Тот самый холодок, который ещё минуту назад казался предчувствием победы, окончательно превратился в лавину, привезённую миссис Вольф прямиком из заснеженных Альп, после чего сорвался вниз, обрушивая на их головы тонны гнева. Предвещая ледяную бурю.              Она — его палач. Холодный, выверенный и давно вынесенный приговор.              Она — его последняя надежда на спасение в зале небесного суда или безжалостный каратель.              

***

             

Вымолю любовь, вымолю любовь ночью в полушепоте,

Ночью в полушепоте, ночью в полушепоте!

Да только вы мою любовь, вы мою любовь —

Пальцами не трогайте, слухами не трогайте;

      

Я прошу, не трогайте мою любовь…

             

***

                    Настоящее время. Зеленоград.              Внутри собора царила та особенная гулкая и давящая тишина. Запах ладана — тяжелый и сладкий, перемешивался с ароматом подтаявшего воска и пронизывающим холодом древних плит, обволакивая Ольгу, дурманя разум. Она стояла у иконы, глядя на дрожащие огоньки свечей, пытаясь найти в их неверном танце хотя бы искру того покоя, который обещали церковные своды, но внутри всё только лишь дрожало.              — Господи, — сорвался с её губ сухой, отчаянный шепот. — Сердце моё чувствует, что он не мог вот так нас оставить. Во имя всего святого, прошу, пошли мне сил вынести это горе. Дай знак.              Сердце бешено колотилось, предвещая надвигающуюся бурю.              Воздух внезапно стал слишком густым, почти осязаемым. Запах ладана, обычно даривший умиротворение, вдруг сделался невыносимым — сдавливающим легкие. Очертания золотых окладов поплыли, лики святых вспыхнули нестерпимым, слепящим блеском, и пол под ногами словно качнулся. Ольга попыталась ухватиться за край массивного подсвечника, но пальцы лишь бессильно соскользнули по холодному металлу.              Тьма накрыла её мягко и стремительно, обрывая звук её собственного падения о каменные плиты.              Звон в ушах стал до боли невыносимым.              

***

Не могу дышать, не могу одна… Как же без тебя, где найти мне мой остров? Я могу бежать — только некуда — Ты найди меня и скажи: «Всё вернётся».       

Я твоя. Ведь я твоя.

      

***

                    Ольга проснулась в их старой квартире, отчего сердце мгновенно пропустило удар. Она резко подорвалась в недоумении и потерла лицо, судорожно втягивая воздух — не веря тому, что видит перед собой живого супруга.              Страх окутал её, а мозг отказывался принимать эту невозможную, обманчивую реальность, заставляя её зажмуриться до цветных пятен перед глазами, лишь бы снова провалиться в некого рода спасительную, слепую темноту.              Ей не удалось. Этого не случилось.              Спустя мгновение женщина почувствовала осторожное, бесконечно родное прикосновение губ к своему лбу — мягкое, до боли знакомое, живое.              — Милая, это я.              Его голос прозвучал так отчетливо, отчего волна мурашек мгновенно прошлась по нежной бархатной коже.              Медленно, боясь спугнуть видение, Ольга открыла глаза.              Возвышаясь над ней, Вадим стоял вплотную рядом к кровати. На нём была та самая идеально выглаженная ей когда-то белая рубашка и синий костюм в темную клетку.                     Казанцева с трепетом рассматривала каждую складку на ткани, видела едва заметную тень щетины на его скулах, мастерски уложенную бороду и те же родные крошечные морщинки в уголках глаз, которые всё больше появлялись тогда, когда он улыбался ей.              Мужчина смотрел на возлюбленную совершенно не так, как мог бы его фальшивый призрак. Он предстал перед ней, словно самый настоящий — живой человек; словно — её единственный любимый, обыденно зашедший в их спальню, чтобы поцеловать сладко спящую женщину перед долгим рабочим днем. Его ладонь легла поверх её руки — кожа была сухой, слегка огрубевшей, но всё ещё теплой.              — Пойдём со мной, карамелька, — тихо промолвил он, аккуратно притягивая к себе любимую.              Он прижал её так крепко, сгребая всю в охапку, с почти ломающей ребра силой, словно намеревался вплавить её хрупкий силуэт в собственное тело. Всепоглощающий, панический страх снова проснуться в пустоте, вновь лишиться единственного света, ради которого он выжил в абсолютном аду — окутал мужчину с новой силой. Больше всего на свете он боялся вновь остаться без того родного и желанного, благодаря которому нашёл смысл своей никчёмной, как оказалось, жизни.              Рвано втягивая воздух, Ольга вцепилась в его плечи побелевшими, сведенными судорогой пальцами и долго, навзрыд плакала. Это были не те безжизненные тихие слезы отчаяния и потери, а рвущийся из самых недр души глухой, первобытный вой — высвобождение всей той боли, что разъедала её изнутри эти проклятые года. Она зарывалась ледяным носом в изгиб его шеи, жадно, до головокружения вдыхая запах живой, родной, горячей кожи, пытаясь выжечь из легких въевшийся смрад ладана, сырой земли и морга.              Её губы лихорадочно, в слепой, неконтролируемой панике скользили по его лицу, подбородку, щекам. Женщина целовала каждый попадающийся ей сантиметр, покрывая беспорядочными, отчаянными поцелуями каждую морщинку, каждую пульсирующую венку и жёсткую выступившую щетину.              Ей нужны были физические подтверждения безумной реальности: солоноватый вкус кожи, сбитое, хриплое дыхание у самого уха и тяжелый, живой стук сердца под рубашкой, чтобы окончательно и бесповоротно поверить — в то, что он настоящий. Он здесь. Он вернулся.              В поисках последнего, самого главного из всевозможных доказательств она вцепилась побелевшими пальцами в ворот его рубашки и, задыхаясь от собственных слёз, отчаянно прижалась к его губам.              Это не было нежным касанием. Это был болезненный, жадный поцелуй утопающей, которой после долгой пытки наконец-то дали вдохнуть глоток кислорода.              Вадим ответил сразу же. Его горячие, шершавые ладони со всей нежностью обхватили её лицо.              Ольга чувствовала влажность его губ, сбитое, тяжелое дыхание, отдающееся прямо в её лёгких, но что-то внезапно возникшее в подсознании, всё равно не давало полностью расслабиться.              Этот поцелуй не был похож на тысячи тех, которыми они одаривали друг друга раньше; он был грубым, солёным от её непрекращающейся истерики и пугающе, обжигающе настоящим. Сердце колотилось так яростно, что причиняло физическую боль, раскалывая грудную клетку изнутри от невыносимого, абсолютного счастья.              Но ровно в ту секунду, когда она закрыла глаза, окончательно сдавшись этому чувству и растворившись в его тепле, мир под веками взорвался ослепительно белой вспышкой.              Жар его тела резко исчез, вырванный из её онемевших рук ледяным, пронизывающим до дрожи ветром.              Она стояла на кладбище.       

***

             Февральская стужа мгновенно обожгла легкие. Снег укрывал ряды гранитных плит ровным, кое-где выпуклым слоем. Вокруг не было ни единого человеческого следа.              В нескольких шагах от нее, у до боли знакомого каменного надгробия, стоял Вадим.              На удивление, земля перед его памятником была небрежно разрыта. Цветы, принесенные ей недавно, лежали рядом. Этот хаос казался сейчас более пугающим, чем то, что в опущенной руке её возлюбленного тяжелел букет кроваво красных роз, что на лютом морозе казались почти чёрными.              Горло сдавило мертвым спазмом, лишая возможности выдохнуть. Ольга сделала несколько шагов к могиле, еле удерживаясь на ватных ногах. Она не задала ни единого вопроса — разум просто отказался формулировать что-либо, будто был парализован маразмом происходящего.              Подойдя вплотную к яме, она заглянула вниз, в ожидании увидеть гроб или почувствовать запах въедливой сырости, стараясь сдержать вновь накатившие слёзы.              Пусто. Абсолютно чистая, сухая земля. Паранормально незаснеженная.              В тот момент Вадим медленно опустился на одно колено. Он положил чёрные розы рядом с теми, что принесла она, после чего поднялся и посмотрел прямо на возлюбленную пронзительным, совершенно осознанным взглядом.              — Ты нужна мне, милая. Я больше не смогу без тебя, — произнёс мужчина почти умоляюще, окончательно разрывая могильную тишину.              Грудную клетку Ольги сдавило так, словно на неё обрушилась рядом вколоченная бетонная плита. Ужас, смешанный с невыносимой, ломающей рассудок надеждой, оказался слишком сильным.              Земля из-под ног внезапно исчезла, в глазах стремительно потемнело, после чего женщина почувствовала, как сознание покидает её, утягивая во вторичный, глубокий обморок прямо над краем разрытой могилы.              В то яростное последнее мгновение, прежде чем тьма окончательно поглотила её, широкая, горячая ладонь легла на нежное леденеющее лицо. Второй рукой Вадиму удалось подхватить возлюбленную под спину, не давая той упасть. Губы Казанцева с особой силой прижались к её виску.              — Очнись, родная, — властно и отчаянно прошептал мужчина сквозь надвигающуюся на неё темноту. — Не вздумай покидать нас. Ты жизненно необходима мне и нашей дочери. — в панике срываясь на крик, произносил не на шутку обеспокоенный Казанцев. — Мне нужно, чтобы ты проснулась. Ну же, Оля, прошу тебя, проснись…              

***

      

Зови меня...

      

Через расстояния ищи меня.

В мыслях и желаниях лови меня.

Как звезду далёкую, верни меня.

      

Верни меня — нежную, жестокую...

             

***

                    Резкий, бьющий по оголенным нервам запах нашатыря с силой вырвал её из небытия. Ольга судорожно вдохнула, захлебываясь воздухом, и распахнула глаза.              Тусклый свет свечей, каменные своды, тот самый въедливый запах растаявшего воска и ладана.              Женщина лежала на узкой деревянной скамье в небольшой пристройке храма, и над ней, встревоженно поправляя очки на переносице, с облегчением склонился пожилой священник.              — Слава Создателю, очнулась, — тихо выдохнул он, убирая от её лица ватку с аммиаком и уповая на Господа, крестясь. — Вы в беспамятство упали прямо у алтаря, матушка. Видать, душно стало, да и горе, чувствую, неподъемное сердце давит… Полежите-ка ещё, не вставайте резко.              Ольга приподнялась на дрожащих локтях. В голове её слишком гудело, но она машинально, не отдавая себе отчета, прикоснулась дрожащими пальцами к правому виску. Кожа в том самом месте горела, храня физически осязаемое, фантомное ощущение до боли родных мужских губ.              Это не было игрой уставшего разума — теперь она точно знала это каждой клеткой своего тела.              — Благодарю, батюшка. Храни Вас Господь. Мне…мне уже лучше. Мне нужно идти, — сбивчиво прошептала она, с трудом опуская ноги на холодный пол.              — И тебя, дитя. Аминь.              Выскочив из полумрака собора на морозное крыльцо, она жадно глотнула ледяной воздух. Ей срочно было услышать дочь. Сейчас она была единственным человеком в мире, который не назовет её сумасшедшей.              Трясущимися пальцами Ольга достала телефон и набрала номер дочери. Длинные, прерывистые из-за проблем с сетью гудки, казались невыносимо бесконечными.              — Мам? — голос младшей в трубке прозвучал глухо и устало, но в нем мгновенно вспыхнула безумная тревога.              — Доченька… Он жив, я уверена. Теперь я это точно знаю. Я всегда это знала… — Ольга прислонилась к ледяной каменной стене собора, чувствуя, как холод камня пробирается к каждой клеточке её тела.              — Что случилось? Ты почему звонишь в такое время? Кто жив? Что у тебя с голосом, мамуль? Ты плакала?              — Я потеряла сознание в храме… Я видела его — твоего отца, Лиза. Всё это было таким реальным. — рваным, обессиленным голосом произнесла старшая. — Его могила была разрыта, он казался таким живым и настоящим… — от невозможности более скрывать подступившую истерику, женщина заплакала.              На другом конце провода воцарилась тишина. Ольга слышала только далёкий, ритмичный шум больничного коридора.              — Мам, послушай меня внимательно, — тихо и очень осторожно начала Лиза, но Ильницкая старшая слышала, как предательски дрогнул её голос. — Это просто стресс. Годовщина скоро, твой день. Наверное воздуха не хватило. Может, душно в церкви? Резкие запахи, непереносимость которых у тебя. Ты истощена, мамуль. Ты так сильно хочешь, чтобы он вернулся, что сознание зло шутит, подсовывая тебе эти образы…              — Нет! — почти выкрикнула Ольга, заставив случайного прохожего испуганно обернуться. — Я чувствовала его! Он не звал меня за собой в могилу, Лиза, а просил помочь! Он будто подал знак, что пора начать действовать ещё серьёзней. Пора начать копать ещё глубже, хотя ответ, я чувствую, совсем рядом — на поверхности. Не было ни дня, чтобы я не переставала молиться и искать зацепки. Он ждёт меня. Он ждёт нас, дочь.              Лиза тяжело вздохнула, от чего Ольга почувствовала её собственную, тщательно замурованную внутри боль, готовую вот-вот прорваться наружу.              — Мам, я уже не знаю, во что верить. Бабушка…она несколько дней назад внезапно сорвалась куда-то, даже ужин со мной не закончила. Её помощник случайно проговорился, что у неё срочные дела в Москве. Она места себе не находила. Может, это всё как-то связано? У меня нехорошее предчувствие.              Ольга хотела вцепиться в это признание, расспросить подробнее об Ирэн, но в трубке внезапно раздался резкий, настойчивый сигнал пейджера.              Лиза выругалась вполголоса.              — Чёрт, мам, мне пора.              — Милая, что там у вас? — Ольга мгновенно переключилась на дочь, материнский инстинкт сработал быстрее.              — В экстренную привезли пациента из другого города. Тяжелая транспортировка, пишут, что он буквально на грани. Шоллер собирает всю бригаду, — голос Лизы стал холодным, серьёзным и собранным. — Мам, слушай: я могу пропасть надолго. Если это настолько сложный случай, всё может затянуться до утра. Телефон оставлю в шкафчике. Пожалуйста, иди домой. Выпей чаю и попытайся уснуть. Можешь отправить кого-то проверить могилу отца, если это не даёт тебе покоя. Но, прошу тебя, сама не едь туда, я буду беспокоиться. Напишу, как только смогу.              — Береги себя, лисёнок, — прошептала Ольга в пустоту, когда на том конце раздались короткие гудки.              Ольга поправила платок и, почти не чувствуя земли под ногами, зашагала к парковке.              Если Вадим не там, где она оставила своё сердце — глубоко в земле под гранитной плитой, значит, пришло время вырвать правду из рук тех, кто заставил её поверить в его смерть.              

***

             

Стрелок на часах торопливый пульс.

Слёзы на глазах душат — ну и пусть.

Дышим, но не в такт, значит, вышло так — вернусь…

      

Переулков шум, я пока дышу.

Капли по стеклу, в улицы спешу.

Время попрошу — может, я ещё прощу…

      

Снова у окна до пяти утра —

В этих вечерах ты теперь одна.

Потеряла суть, только бы вздохнуть чуть-чуть…

             

***

                    Настоящее время. Мюнхен.              Лиза швырнула телефон в металлический шкафчик, на ходу застегивая белый халат.              Вызов по пейджеру не оставлял времени на рефлексию — всё личное, включая пугающий звонок матери, должно было остаться здесь, в ординаторской.              Сейчас она — врач. Она нужна бригаде. У неё нет права на чувства и жалость к себе.              

***

                    Ослепляющий свет больничных ламп резал глаза. Девушка почти бежала по длинному коридору в сторону блока интенсивной терапии.              Писк кардиомониторов и резкие команды медперсонала становились всё громче, но внезапно её шаг замедлился, а затем она и вовсе остановилась.              У двустворчатых дверей той самой нужной ей сейчас реанимационной палаты стояли люди, которых здесь быть отнюдь не должно.              Тёмные деловые костюмы, резко контрастирующие со спокойными цветами стен больничного коридора: личная охрана Ирэн.              Выработанный годами врачебный автоматизм мгновенно дал сбой, разбиваясь о самую страшную из догадок.              Если люди бабушки дежурят у дверей экстренной хирургии, значит тот самый тяжелый пациент — её самый близкий сейчас, родной человек.              — Арсений?! — голос Лизы сорвался, эхом отразившись от кафельных стен. Она бросилась к нему, не обращая внимания на преградивших путь охранников. — А Вы?! Что Вы здесь делаете?! Что с бабушкой? Это её привезли?! — перейдя на крик, на мгновение забывая о том, что находится на работе, произносила девушка. — Ты как мог маму одну оставить?! Возвращайся домой, немедленно.              Охранники вопросительно посмотрели на Арсения. Тот медленно кивнул, показывая им, что стоит расступиться. На его лице, обычно не выдающем никакой из всевозможных эмоций, сейчас застыло странное, тяжелое, незнакомое ей выражение.              — Она внутри, Елизавета Вадимовна. Идите. Вас ожидают, — глухо произнес он и, взявшись за ручку, сам толкнул перед ней тяжелую дверь.              Лиза влетела в палату, молясь о том, чтобы её догадки оказались ложными. Потеря бабушки сейчас сломила бы её окончательно, без возможности на моральное восстановление.              Воздух здесь был пропитан запахом антисептиков, крови и медикаментов. Ритмичный, надрывный писк аппаратов жизнеобеспечения бил по ушам. Но на больничной койке лежала совсем не Ирэн.              Её бабушка — железная леди. Глава немецкой Федерации хоккея. Женщина, чьего одного взгляда боялись самые влиятельные чиновники, сейчас стояла на коленях у кровати.               Идеальный, строгий костюм миссис Майер был помят, светлые волосы выбились из низкого, всегда идеального пучка. Она судорожно сжимала бледную, безжизненную руку пациента, прижимаясь к ней лбом, а её плечи содрогались от глухих, разрывающих душу рыданий.                    — Бабушка… — Лиза замерла в ужасе, делая неуверенный шаг вперед.                    Услышав её голос, Ирина Викторовна вскинула голову.              Её лицо было мокрым от слез, искаженным той первобытной материнской болью, которую никогда и никому не удастся ни сыграть — не пережив тех страданий наяву, ни скрыть.              Увидев внучку, она резко поднялась и, шагнув навстречу, сгребла Лизу в отчаянные, крепкие объятия. Она плакала навзрыд, зарываясь лицом в плечо младшей, не в силах произнести ни слова, лишь судорожно цепляясь за её халат.              Лиза обняла её в ответ, пытаясь успокоить, но её взгляд скользнул поверх трясущихся плеч старшей.              — Прости меня, Элизабет… — было последним, что услышала девушка от Майер перед тем, как та, осмелившись, наконец посмотрела на койку.              Невозможно.              До боли знакомый ей мужчина был подключен к десятку трубок. Лицо его было наполовину скрыто кислородной маской, голова перебинтована, а на бледной коже виднелись огрубевшие зажившие шрамы. Этих нескольких секунд ей хватило, чтобы узнать родные, сейчас закрытые глаза.              Мир вокруг девушки остановился.              Писк мониторов превратился в один сплошной, оглушительный гул в её собственной голове. Воздух мгновенно покинул легкие. Слова матери, произнесенные в трубку всего пять минут назад, ударили в виски с огромной силой.              Пальцы Лизы разжались, безвольно опустившись вдоль тела. Профессионализм, медицинские протоколы, здравый смысл — всё это рассыпалось в прах перед тем, что она видела, не веря своим собственным глазам.              Девушка осела на пол, жадно глотая ртом пропитанный медикаментами воздух, не в силах оторвать остекленевшего взгляда от койки. Ноги отказывались подчиняться, пригвождая её к холодному линолеуму, прямо у его свисающей руки.              — Папа?! — трясущимися от нервов и накатывающей истерики губами, прошептала Лиза.              Все эти проклятые, выжженные дотла уже почти три года: их совместный с матерью выбор его фото для гранитной плиты; въевшийся запах кладбищенской, сырой земли; глухие рыдания по ночам — всё это оказалось больной, извращенной ложью, которая прямо сейчас вскрылась, с грохотом обрушившись на их головы, под тихий, механический писк аппарата ИВЛ.              Прямо сейчас изо всех сил борющийся со смертью Вадим, не мог себе позволить того, чтобы умереть во второй раз — не на их глазах, не сегодня.              Сквозь пелену и последствия от множественных травм мужчина чувствовал рядом безграничную любовь своей матери и дочери. Несмотря ни на что, он старался выжить благодаря любви той, которой навсегда было отдано его сердце — высвобождая из оков то испепеляющее всё на своём пути чувство, вырванное из самой могилы вопреки всем законам потустороннего мира и логики.              Их с Ольгой любовь оказалась той единственной, абсолютной силой, что прямо сейчас заставляла его израненное сердце сделать еще один удар.              

***

             

Останусь пеплом на губах, Останусь пламенем в глазах, В твоих руках дыханьем ветра.

      

Останусь снегом на щеке, Останусь светом вдалеке, Я для тебя останусь светом.