Глава вторая. Он шепчет, знаешь?

Манор не спал. Он никогда не спал. Слуги сновали, словно тени: бесшумные, быстрые, послушные. Где-то хлопнули двери, кто-то перекидывал последние поленья в камин в библиотеке, кто-то поправлял портьеры, и один из новых вампиров — молодой, глупый — выронил поднос, получив за это взгляд кого-то из старших, холодный, как северное утро. Астарион даже не вздохнул. Только задержал перо в воздухе, красные чернила капнули на бумагу, и вместо подписи рядом с гербовой печатью появилась маленькая, почти небрежная точка. Он сидел за массивным столом из тёмного дерева, усыпанным свитками, донесениями, жалобами, ходатайствами. Всё по делу, всё во имя власти. В этом мире были важные люди, и был он — тот, к кому они приходили, даже если боялись это признать. На нём было белое; безупречный воротник, аккуратно застёгнутый, алые нитки в узоре на груди, перстень на среднем пальце — тяжелее, чем нужно, старше, чем кажется. — Синклер, — лениво протянул он, не отрывая взгляда от свитка. — Ещё одно донесение из Нижнего города, и я выпью из тебя. — Уже последнее, милорд, — прозвучало из-за двери. — Мне наскучило последнее ещё до полудня, — устало, с театральным вздохом. Он потянулся, отложил перо и начал небрежно перебирать кипу писем, брошенных на край стола. Большинство — дерьмо. Фальшивая вежливость, украшенная воском и золотыми краями. Но сегодня он скользил по ним взглядом с той же страстью, с какой откупоривал старое вино. Пальцы на секунду замерли. Конверт — ничем не выделяющийся. Без герба. Без адреса. Бумага немного грубее. Запах — слабый, почти неуловимый. Но он почувствовал... Её. Он вскрыл его ногтем, неторопливо, как будто вытягивал нить из кокона. И начал читать.       «Для него.       Говорят, когда ты вошёл в Совет, в зале стихли даже часы.       Ты стал тем, кем хотел. Я знала, что станешь. Властный, бессмертный, опасный.       Прекрасный.       У тебя получилось — тебя боятся.       Но не так, как нужно.       Когда ты уходил, я думала, что научусь жить без тебя. Ошиблась.       Я не живу.       Иногда я думаю, что ты создал меня. Не во время нашей последней встречи — нет.       Гораздо раньше.       В каждом слове, что ты шептал. В каждой боли, что оставлял на моей коже, будто       подпись.       Я ношу твоё имя внутри. И вместе с ним — Его.       Он шепчет, знаешь? Всё громче. Особенно когда темно. Особенно, когда кровь на       губах.       Он просит. Уговаривает. Требует.       А я… я устала спорить.       Ты мне снился. Ты стоял у окна, как тогда, когда ещё был живым, и говорил: "Ты —       моя".       А потом я подходила ближе. Очень близко. И клала руки тебе на грудь.       В том сне ты даже не сопротивлялся, когда я пронзила тебя насквозь.       Я приеду.       Я просто хочу тебя увидеть.       Посмотреть в глаза. Услышать твой голос.       Вспомнить, как звучала любовь — хоть и фальшивая.       Ты ведь будешь дома?       Х.» Когда письмо подошло к концу, он долго смаковал молчание, пальцы касались последней строки. В кабинете стало тихо, как в склепе. Даже слуги будто затаили дыхание — не из страха, а потому что что-то изменилось. Анкунин поднялся. Легко, плавно, как если бы танец начался ещё до музыки. — Подготовьте гостевую, — сказал он вслух. — Нет… нет, не ту. Малую западную. У которой окна выходят в сад, где раньше жили канарейки. Пауза — короткая, как вдох. — И пусть шторы останутся открытыми. Он улыбнулся — не тепло, но и не злобно. Красиво. Как статуя, изучающая свою новую трещину. Один из слуг кивнул и поспешил прочь, наткнувшись плечом на дверной косяк, но Астарион не обратил внимания. Он подошёл к бюсту Келемвора, стоящему у окна, и поправил его — на пару градусов. Просто потому что мог. Потому что порядок был важен, особенно накануне хаоса. Он чувствовал её. В этой духоте, в этой липкой неподвижности флеймрульского вечера, она уже где-то здесь. И не потому, что стражник доложил. Не потому, что слуга прошептал. А потому что его сердце снова стало ненастоящим. Неправильным. Трясущимся. Живым. Он не спешил. Взял бокал, едва пригубил густую кровь с оттенком ежевики и железа. Выглянул в окно. Вечер ещё не опустился, но его тени уже шли впереди него, как вестники. В пальцах — всё то же письмо. Сложенное снова. И снова небрежно оставленное. Он не сжёг его. Не разорвал. Слишком сладкое послевкусие. Вознесённый провёл пальцем по краю бокала, точно по горлу. Его отражение в нём дрогнуло. «Ты всё ещё думаешь, что ты — охотница, Хизер?» Он улыбнулся. И впервые за много дней — искренне.