Глава третья. Флеймрульский вечер

Солнце ещё не коснулось горизонта, но уже хромало. Воздух застыл вязким ожиданием; улицы пусты, ставни закрыты, город знал: сегодня лучше не выходить. Что-то должно случиться. Земля под плиткой будто хранила память шагов, предвкушая, к кому и зачем они ведут. Хизер шла босиком, и пыль липла к ступням. На ней было белое платье, плотное, с высоким воротом — почти монашеское одеяние. Она сама выбрала его, не ради покаяния. В этой ткани, тяжёлой и душной, она уже умирала раньше. И воскресала. Талия перетянута бархатным поясом, словно узлом клятвы. Рукава стягивали руки до запястий, пот стекал по спине, прятался в изгибах лопаток. Рыжие распущенные волосы горели огнём. Лицо — непоколебимое, холодное, как у пророчицы, идущей либо на собственную казнь, либо к чужой жертве. Он близко. Баал нашёптывал. Его голос звучал не в голове, а в самой крови, в лёгких, в пальцах, которые едва заметно дрожали. Ты помнишь вкус его крови?.. — Заткнись, — прошептала она. Но Баал знал: это не гнев. Это — молитва. Впереди поднималось отстроенное поместье. Камень, строгая симметрия, чёрные ворота. Чужое, холодное. Он больше не был её. Вознёсся. Спрятался за образом бога — смешным, мнимым, лишённым страха в чужих глазах. И она тоже не чувствовала страха. Голос Баала не приказывал, а соблазнял — напоминал вкус. Напоминал имя: Астарион. Он будто уже смотрел на неё. Сквозь стены, сквозь сад, сквозь расстояние. В ответ небо затянулось багровым дымчатым налётом. Девушка остановилась у ворот. Провела пальцем по чугунной решётке, металл обжёг кожу. Плоть выдержала, но внутри что-то дрогнуло. Принеси Мне его, дорогая. — А если он меня пленит? Убей изнутри. Она коснулась губ, будто вспоминая вкус его поцелуев. И вошла. Без стука. Без поклона. Так входят в храм. Или на эшафот. Или туда, где ждёт тот, кто когда-то был любовником, а теперь стал наградой.

***

Дверь открылась от лёгкого касания, поддавшись мягко и тихо, будто сама реальность решила уступить тому, кто стоял за порогом. Хизер вошла молча и без колебаний, спокойно притворив дверь обратно. Такое спокойствие бывает у смирившихся с собственной смертью и идущих к ней добровольно. Оно обманывало — за ним была пустота куда более искренняя и манящая, чем улыбка Астариона. Её кожа оставалась мёртвенно-бледной, будто солнце не решалось коснуться настолько отрешённого создания. Тяжёлые волосы — распущены и, минуя плечи, ниспадали до самой поясницы. Глаза же и вовсе казались чужими. Лиловый — жизнь. Голубой — смерть. В ней жил Баал. В ней горело пламя. В ней была жертва и рука, сжимающая нож. Он ждал. Стоял в холле, вычищенном до ледяной стерильности. Ни слуг, ни теней — только он и пространство, отданное их встрече. Всё лишнее изгнано, всё постороннее стёрто. Астарион был безупречен. Безукоризненно жив — в своей смерти. Белая рубашка распахнута у горла, тонкие запястья оголены, на коже просвечивали вены, будто изящная резьба. Его взгляд был тяжёлым, точным, непоколебимым, и каждое движение гостьи уже было прочитано, записано и пережито. Он знал. Знал, что она пришла, потому что всё ещё принадлежит ему. Что её пламя может уничтожить, но сперва должно покориться. И всё же, он стоял без страха, без защиты, словно это не встреча, а итог. Триумф, случившийся прежде, чем она сделала первый шаг. Звук её босых пяток по камню был ровен, в этом эхе — смерть, вызов, признание. Баал тянулся липкими нашёптываниями, тело помнило прикосновения его власти, а душа молчала, не решаясь выбрать сторону. Астарион наблюдал за этой картиной с вниманием анатома, что изучает сердце перед тем, как вынуть его из груди. — Здравствуй, — сказал он. Голос звучал без нажима, но за ним чувствовалась уверенность, словно победа уже состоялась. Как если бы кровь уже пролилась. Как если бы вечность уже была заперта в этом доме. Он смотрел не на неё, а сквозь неё, как на зверя, раненого, прекрасного и смертельно опасного. Не как на врага или жертву, но как на того, кого следует приручить. — Проходи. Его слова были мягки, словно мех, и неоспоримы, подобно кандалам. Он видел дрожь её пальцев, видел, как дыхание сбилось, но не отвёл взгляда. Всё было правильно. Она стояла здесь. В его доме. В его холле. И если она сделает шаг — станет его. Он ждал взрыва. Ждал крика, удара, бегства. Ждал, что её воля вырвется наружу и разорвёт стены. Но вместо этого — щелчок. Нечто чужое, божественное или дьявольское, выключило её сомнения. Боль исчезла. Стыд исчез. Она стёрла с лица остатки прежней себя. И улыбнулась. Почти легко, почти искренне. Как будто Баал не жил под её кожей. Как будто всё в порядке. Как будто она — дома. — Проголодалась с дороги? — спросил он, и слова прозвучали лаской. Ловушкой. Напоминанием. Вкус его крови... Он знал: она голодна — по нему, по крови, по власти, по боли. Астарион сделал шаг. Бесшумный, как тень, принявшая форму. — Иди ко мне, Хизер, — его голос понизился, стал глубже, вязче. — Не ищи себя в крови и голосах. Найди себя во мне. И подойди.

***

Вознесённый уловил перемену: улыбка всё ещё оставалась на её лице, но уже не походила на хрупкую трещину на стекле и не напоминала случайный отсвет влаги на камне. Теперь она выглядела осознанной — хладнокровной, лишённой искренности. Она была сродни оружию, выкованному не ради защиты, но ради демонстрации намерений; жесту, созданному из театра и стали. Она не вошла — она явилась, словно актриса, покидающая кулисы ради сцены, где спектакль давно завершён, публика уже мертва, а зал всё ещё жаждет аплодисментов. Её рука протянулась вперёд — медленно, нарочито, с тыльной стороной ладони, обращённой вверх. Это был не жест уступки, не знак слабости, не мольба. В нём заключалось иное: как ты посмел. Это было не подчинение, но позволение. Так королева принимает клятву подданного. Так убийца дарует жертве последнюю секунду, перед тем как вонзить лезвие. Астарион понял сразу. Разумеется, понял. Его губы искривились в едва заметной ухмылке, хищной, исполненной того самого знания, которое приходит лишь к тем, кто давно перестал различать ласку и господство. Как лис, который устал притворяться котом. Как демон, для которого договор — лишь формальность. Он склонился, не спеша, изящно, с той выверенной вежливостью, что преподносится не ради неё, но ради собственной гордости. Его губы коснулись её кожи. — Рада встрече, господин Анкунин, — произнесла она наконец. Голос звучал мягко, излишне учтиво, как вуаль, наброшенная на пытку; обволакивающий, уважительный, но вкрадчиво напоминающий: не спеши считать меня своей. Он поднял глаза, и их взгляды сомкнулись в пространстве, где звенят шпоры и капает кровь, где двери памяти распахиваются без предупреждения. Он снова коснулся её руки. — Взаимно, леди фон Бранте, — отозвался он ровно, почти дипломатично, будто не вампир, а посол при дворе мёртвых богов. Его слова звучали не как обещание сломить её, но как будто он возлагал на её голову корону. Холл замер, подавленный их молчанием. Его рука протянулась вновь — не властно, не требовательно, но с тем видом, каким делают жесты те, кто не сомневается, что приглашение будет принято. И в этой паузе заключалась вся суть их истории: ироничный спектакль, где страсть и власть уже давно носят одну и ту же личину. Высший эльф удерживал её взгляд, и в этой неподвижной тишине оживала древняя истина: ты моя; ты была; ты останешься. Как шёпот под кожей. Как мысль, что въедается в плоть. Как гость, которого никто не решился изгнать. Она поняла. И не возразила. Молчаливо, с тем достоинством, которое отдают памяти или долгу, она вложила ладонь в изгиб его локтя. Позволила. Её пальцы были лёгкими, как пепел, едва улёгшийся после пожарища, но в этом касании ощущалась сила — не слабость, не покорность, а равенство. Соперница, умеющая жалить, и всё же — идущая рядом. Он повёл её вперёд, шаг в шаг, будто в танце, заранее знакомом обоим. Слуги исчезли, растворившись в стенах. Дом дышал тишиной, предвкушая. Он ощущал её сквозь тонкую ткань платья: тепло, опасность, скрытую вибрацию стали, спрятанной в бархат. Он вёл её — не к трапезе. К капкану.

***

Столовая западного крыла — строгая, почти безупречная. За стеной — комната с канарейками, куда никому не дозволено входить с громким голосом. Длинный стол, отполированный до зеркальной гладкости, отражал пламя подсвечников, словно вода отражает огонь. Всё расставлено с церемониальной точностью. Тишина. Слуги подавали молча, в масках, и исчезали. Астарион — воплощение безукоризненности: каждая прядь волос лежала небрежно лишь по виду, но на деле — с тщательно рассчитанной точностью. Каждый жест обдуман, словно за ним наблюдает трибунал. Хизер выглядела словно посланница погибшего бога. Белоснежное платье с высоким воротом, руки — хрупкие, как сотканные из пепла и света. Она села напротив и не удостоила блюда даже взглядом. Он начал первым — как подобает хозяину, но не другу, а судье: — Почти как в старые времена, — густое багровое вино заструилось в бокал. — Только без лишних голосов, без криков из подвала. Куда уютнее, согласись. Её улыбка оказалась вежливой, но с оттенком сожаления: — И без нашей наивности, — она подняла бокал, не делая глотка. — Я часто думала, насколько ты изменился. Смотрю — и не узнаю. А потом понимаю: может быть, я просто плохо помню. — Нет, — он наклонился вперёд. — Ты помнишь слишком ясно. Просто отказываешься признать. Признай, что скучала. Даже если внутри тебя кричит кто-то другой. — А ты всё ещё уверен, что во мне только одна. — Я знаю, сколько их в тебе, — его голос стал глубже, холоднее. — И мне всё равно, кто из вас пришёл. Я возьму любую. Или всех сразу. — Баал бы позавидовал. — Баал — всего лишь очередной бог, торгующий страданиями, — он усмехнулся. — Я хотя бы целую прежде, чем кусать. — Тогда целуй ближе к артерии, — её голос был ровен. — Туда, откуда мне будет проще вырвать тебе глотку. Тишина. Лишь вино тихо касалось стенок бокала. — Вот она. Моя Хизер, — произнёс он бархатно, с насмешкой и жадностью. — Я скучал по этой дерзости, по угрозам, в которых больше желания, чем страха. Ты не голодна? Вкус его крови... — Всегда. Но не по крови. — Нет? — его взгляд пронзал её, словно лезвие. — Тогда по чему? Шадар-кай не ответила сразу. Лишь дёрнулся угол щеки, как будто от неуловимого напряжения. В её молчании смешались ненависть, вожделение, ожидание. — По тому, чего я не должна желать. Или по тому, что прикажут, — произнесла она наконец. — Перестань изображать марионетку, Хизер, — голос вампира стал жёстким, резким, словно удар. — Ты пришла сама. Ты пишешь мне письма. Ты носишь траур, как невеста без алтаря. Не обманывай себя. Он наклонился ближе. Тон вновь смягчился, почти ласково: — Я не верю, что ты пришла, чтобы убить меня. Я верю, что ты пришла, чтобы я тебя спас.