Глава четвёртая. Комната для канареек

Комната с выходом в сад была… нежеланной. Бывшая комната для канареек. Так называли её слуги с тех времён, когда тут держали золотые клетки, и внутри пели маленькие трепещущие создания. Теперь же птиц давно не было, но остались прутья, ставшие памятником исчезнувшему щебету. Занавески, некогда солнечно-жёлтые, выцвели от бесконечного света и так и не были заменены — преднамеренно, словно для того, чтобы сохранить дух запустения. Каменный пол, отполированный до зеркального блеска, холодно отражал колебания свечного пламени. Из садов тянуло влажной листвой, терпкой горечью полыни и навязчивой сладостью ночного жасмина. В углу — графин с густой, тёмно-алой кровью. На столике — свечи с запахом чёрного винограда. Постель — широкая, безупречно застеленная, словно для казни, а не для сна. Пространство казалось пустым, вымеренным, опасно гармоничным — как западня, где уют был лишь маской, а сущность оставалась сталью. Хизер вошла без страха — как жрица в осквернённое святилище, как преступница в камеру, где её ожидает неизбежный приговор. Она была одна. Почти. Баал жил в ней — безмолвный, напряжённый, точно пауза перед ударом грома. Он молчал. Пока. Астарион возник без стука, словно вышел из стены. Ему и не требовалось приглашение: это был его дом, его сад, его поле — и её гибель. — Ты похожа на птицу, что однажды была выпущена на волю, но добровольно вернулась в клетку, — произнёс он тихо, с ласковым ядом, обёрнутым в шёлк. Эльфийка обернулась. Платье ложилось на плечи тяжёлым покровом. В глазах — сдержанная отстранённость, как будто это он здесь гость, а не она. — Я вернулась, потому что это не клетка, — произнесла она медленно, с хладнокровной уверенностью. — Это зеркало. Ты соскучился по отражению? Он приблизился — с той особой поступью охотника, который не гонится, зная: добыча уже в капкане. — Я изголодался, — сказал он, и глаза вспыхнули алым светом. — По тебе. По твоему вкусу, по запаху, по гневу. По тому, как ты горишь даже тогда, когда молчишь. Его пальцы сомкнулись на её запястье: не крепко, не жестоко, но ощутимо. Точно печать. — Отпусти, — сказала она ровно. В ответ он лишь наклонился. Его дыхание коснулось виска, кожи, губ. — Скажи, что не хочешь. И я уйду. Но ты ведь не скажешь... И она не сказала. Лишь пульс на шее дрогнул, выдав напряжение, которым тело отвечало вопреки разуму. — Всё ещё та же, — прошептал он, — Гордая, упрямая. Но всё же пришла ко мне сама. Его пальцы скользнули выше, к её шее. Движение было неторопливым, почти благоговейным, и она не отстранилась. — Я убью тебя, если ты укусишь меня, — произнесла она холодно. Анкунин замер на миг, а потом улыбнулся — широко, красиво, с опасной искренностью. — Тогда я не стану. Сегодня. Его дыхание стало проклятием, ледяным и тягучим. Оно скользило по её коже, как заклинание, от которого земля под ногами теряет устойчивость. Где-то в глубине её сущности Баал приоткрыл глаза — медленно, грязно, жадно. Он — твоя цель. Он — трофей. Он — ложный бог. Но тело не слушалось. В груди бушевало иное: голод, пробуждение, жгучая страсть, напоминавшая ломку. Он чувствовал это. Знал. Видел, как её кожа покрывалась мурашками, как руки дрожали, несмотря на железную собранность. — Всё ещё борешься, — шепнул он. — Всё ещё хочешь казаться сильной. Астарион коснулся её шеи губами. Сначала — мягко, почти как верующий касается иконы. Затем — резче, жаднее, как если бы её кожа была вином, а он умер от жажды сто лет назад. — Перестань, — выдохнула эльфийка, но голос дрогнул. Он уловил. Он всегда улавливал. — Поздно, — ответил вампир тихо. — Ты уже здесь. Ты дрожишь. Ты всё ещё моя. Её руки толкнули его, но жест не имел силы. Его губы уже нашли ключицу, ладони — запястья. Он держал её, как реликвию, возвращённую на алтарь. — Я жажду тебя, — сказал он с болезненной нежностью. — Не ту, которой ты стала. А всех. Всех сразу. Всех, что со мной и против меня. И она уступила. Не потому, что сломалась, а потому, что сопротивление — лишь часть ритуала. А под ритуалом всегда скрывался огонь. Баал внутри неё шипел, но его голос тонул в дыхании Астариона. Она позволила. — Я твой бог, — шепчет он, — И твой палач. Выбирай, кем я буду этой ночью. Её губы дрожат. — А если я выберу смерть? Он улыбается. Лис. Зверь. Демон. Любовник. — Значит, ты умрёшь в моих руках. Как всегда и мечтала.

***

Солнце медленно тонуло в кровавом закате, и дневная духота уступала место томительной вечерней прохладе. В окна врывался тёплый ветер — он тревожил уставшие гардины, приносил запахи сада и выжженной солнцем травы. Всё это — земное, хрупкое, бренное — болезненно контрастировало с его холодным дыханием у твоей шеи. Ты на миг застываешь. Ощущает ли он это тепло? Улавливает ли колебания воздуха на своей коже — или лишь наблюдает за ними, как коллекционер, неспособный вкусить собственное сокровище? Нелепые мысли. Их нужно гнать прочь. Но уже поздно. Они оседают в сознании липкой пеленой, разрастаются, наполняя череп зудящим шорохом, словно невидимое существо внутри расправляет крылья. Навязчивая обсессия поднимается из глубин, окрашивая пульс, кожу, дыхание. Белокурый эльф касается твоих волос. Жест — почти невинный, лёгкий, как будто он поправляет выбившуюся прядь. Но в этой кажущейся заботе кроется право собственности: ты должна быть безупречной, потому что ты — его. Его губы касаются твоей шеи. Не укус, а поцелуй. Не страсть, а предвестие куда более опасного. Внутри поднимается хаотичный жар — кровь просыпается, кости помнят ночное безумие, зов Отца оживает в глубине. Ты хочешь отступить, вдохнуть полной грудью. Но не двигаешься. В этой минуте есть что-то слишком совершенное, чтобы разрушить. Слишком неотвратимое. Слишком смертельное. С губ срывается стон — низкий, хриплый, непрошеный. Сердце будто споткнулось о собственный удар. Ты не была готова. Не здесь, не сейчас. Ты пришла не для него — за ним. Но колени уже подламываются. — Хватит, Астарион… — выдыхаешь почти умоляюще. Он не слышит. Или делает вид. А может быть, именно эти слова подстёгивают его сильнее всего. Его ладонь скользит к талии, дальше — по линии спины, уверенно, будто он точно знает, где найдёт щель в твоей защите. Одежда превращается не в барьер, а в соблазнительное препятствие, лишь подливающее масла в огонь. Он дышит ровно, но за этим дыханием прячется похоть, жадность, торжество. Праздник, к которому он готовился с того самого мгновения, как ты переступила порог. Ты ощущаешь, как его тело теплеет. Будто оно само решило вспомнить, что значит быть живым, — но только рядом с тобой. Возбуждение висит в воздухе густым облаком, как предгрозовая жара, как едкий аромат свежей крови. Ты знаешь этот запах. Ты сама в нём — когда убиваешь. Когда слышишь зов своего бога. Когда теряешь себя в безумии. — Мне ты всегда нравилась такой, — шепчет он, пальцы сжимают сильнее, — Недосягаемой. Госпожа «Я никогда не уступаю». Ты хочешь ударить его. Закричать. Уйти. Но твой взгляд уже встретил его. Глупая. Ты знаешь, что это западня. Что его глаза — кандалы. Что в их багряной бездне ты теряешь саму себя. Но всё равно — опять тонешь. Рубиновые зрачки полны желания. Полны жажды. Жажды тебя. Он притягивает ближе — осторожно, почти благоговейно, словно прикасается к святыне. Но вместе с тем — с безусловной уверенностью хозяина. Его прикосновения мягки, и именно эта мнимая нежность превращается в путы из ласки. — Посмотри на себя, — его голос скользит к твоему уху, губы касаются мочки. — Всё ещё сопротивляешься? Или просто ждёшь, когда я начну? Астарион берёт твоё лицо в ладони, аккуратно, как будто держит хрупкий сосуд. Словно боится, что ты разобьёшься, и при этом — словно решать, когда именно ты треснешь, это его право. Ты стоишь на грани — и именно в этот миг он целует тебя. Не мягко, не в поиске ответа. С утверждением. С уверенностью человека, который уже принял решение: ты принадлежишь ему. Его поцелуй подобен рывку последнего вздоха, вырванного из лёгких умирающего. Он режет, как сталь, врезается, как лезвие, и в то же время звучит как молитва твоему согласию. Ты пытаешься оттолкнуть его — ладони упираются в его грудь, но он перехватывает твои запястья. Не грубо — твёрдо, неумолимо, словно говорит: «Ты можешь сопротивляться, но не станешь делать этого всерьёз». — Ты всегда горела, — произносит он, отрываясь от твоих губ. — Но лишь я умею превращать этот огонь в пепел. И ты дрожишь. Баал рвётся наружу — где-то на краю сознания шепчет, злится, требует: Режь его. Убей. Пронзи. Но этот зов заглушает дыхание Астариона у твоей кожи — близкое, горячее, живое. Его руки скользят к талии, находят завязки платья. Он не торопится. Он никогда не торопится. Он знает твою капитуляцию наизусть: сперва дыхание, затем губы, потом всё остальное. — Позволь мне, — его голос низок, почти мурлыкающий, — Снова увидеть, как ты рассыпаешься. Ты хочешь закричать, ударить, вцепиться в его лицо, вонзить зубы в плоть. Но остаёшься недвижима, с его губами на своём горле, с его пальцами, что уже под тканью, с его голосом, обвивающимся вокруг твоего разума, как змей на сердце. И ты позволяешь. Как всегда. Его прикосновения холодны и жадны; они несут в себе не столько желание, сколько утверждение власти. Каждый поцелуй — как выжженный знак, стирающий то, что в тебе не принадлежит ему. За расчётом угадывается животная нужда: он не просто хочет тебя — он стремится разобрать тебя на части, сломить по стонам, по слезам, по мгновениям покорности. Ты отводишь лицо, тяжело дыша, губы распухли, щеки горят. — Ты… — начинаешь, но слова рвутся и вязнут, превращаясь в комок — не обвинение, не мольба, не предупреждение, а всё это сразу, спаянное отчаянием. Вознесённый ловит твоё смятение. Его рука обхватывает твою, и он тянет тебя к себе на колени, словно ведёт старинный танец, где каждая фигура отточена до совершенства. Ты садишься — неосознанно, покорно, как будто именно здесь твоё место. Его пальцы вцепляются в талию, другой рукой он поднимает твоё лицо, заставляя встретить его взгляд. — Ты ведь знаешь, что я сделаю, — произносит он почти ласково. — Ты помнишь. В его голосе нет угрозы, нет злобы. Лишь жар желания и та нежность, которой охотник иногда одаривает уже пойманного зверя. Ты смотришь на него, и он кажется невыносимо прекрасным — настолько, что хочется выцарапать ему глаза. Его губы влажны от твоих поцелуев, руки движутся без тени сомнения, слишком уверенные, слишком властные. Ты должна остановить его сейчас. Ты пришла убить его. Ты — дитя Баала, а он — твоя добыча. Но вместо клинка в руке у тебя лишь его плечо. Баал внутри кричит всё громче: Убей. Пронзи. Он тварь, он ложь, он слабость. Но твоя ладонь уже скользит по его груди, чувствуя, как под кожей пульсирует чужая жизнь. Вознесённая, извращённая, вечная. Тебя обжигает момент, когда он одним движением освобождает тебя от верхнего слоя одежды. Не рвёт, не торопится. Снимает его с тебя, как корону с головы падшего монарха. — Ты дрожишь, — его шёпот ложится на твою шею горячей тенью. Голос низок, напитан довольством, и в нём слышится воспоминание: — Как в ту ночь. На болоте. Ты утверждала, что не боишься, а всё же… всегда дрожала для меня. Язык скользит по ключице, оставляя влажный след, пока сильные руки удерживают тебя в неподвижности. Убежать невозможно, да и нет у тебя ни силы, ни настоящего желания просить о свободе. Внутри что-то ломается, катится вниз тяжёлым камнем, разрушая остатки равновесия. Ты вонзаешь ногти в его спину — не в надежде остановить, а лишь чтобы доказать самой себе, что способна ещё на сопротивление. Его вздох звучит так, будто ты подарила ему драгоценность. — Вот она, — выдыхает он, — Моя жестокая. Моя голодная. Моё чудовище. Его губы вновь захватывают твои, и мир сужается до этого наваждения, до этого ритуала, где ты забываешь даже собственное имя. Ты уже не человек, не дитя Баала, не убийца. Лишь тело, которое ещё помнит, как его могут любить. Он двигается размеренно, с утончённым наслаждением, словно пьёт из тебя медленно, не торопясь, как тот, кто всегда держит поводья. Его ладонь сжимает твою грудь, вторая раздвигает колени, и он склоняется между ними ближе, тяжело дыша, но не позволяя себе ни малейшей потери контроля. — Если хочешь убить меня, — произносит он, целуя твоё плечо, — Придётся запастись терпением. И ты знаешь: это правда. Сознание разрывается хаосом. Миллионы навязчивых мыслей клюют его, словно стая стервятников, разрывают на клочья твой разум и раскладывают его по клеткам — к той, кем ты должна быть. Они требуют вернуть контроль, напоминают твоё место. Ты плохая. Безнадёжно испорченная. Ты поддаёшься соблазну, но не тому, что впаян в тебя кровью божества, а другому — чуждому и запретному. Это не Баал тянет вниз; это он. Высший эльф. Шарлатан. Его прикосновения, голос, взгляд, в котором ты тонешь, словно в болотной трясине. Это развращает, ломает — и всё же восхищает. Безумие. Ты — безумная, и он это знает. Он поднимает тебя за бёдра резким движением, так что дыхание сбивается, и швыряет на постель. Мягкий матрас кажется слишком жалким, чтобы выдержать этот ритуал. Ты вдавлена в него, как жертва в алтарь, а Астарион нависает над тобой, как пламя над воском. Его тело пылает. Невозможно поверить, что этот мертвец способен на жар, но он горит: от желания, от власти, от тебя. Шея и грудь под его губами — обнажённые, жаждущие — покрываются поцелуями. Они влажны, требовательны, жадны, словно клеймят твою плоть. Он целует не ради ласки — ради метки, утверждая право собственности. — Скажи мне, — шепчет он, скользя губами по коже, — Кому ты принадлежишь? Ты молчишь. Внутри сталкиваются два голоса: его — алый, пульсирующий, властный; и другой — чёрный, вязкий, несущий запах крови. Баал кричит в твоих висках, вбивается раскалённым гвоздём: Сломай его, принеси мне его сердце! Желание высшего эльфа не скрыть: оно переполняет его, изливается наружу, давит на тебя всей своей неотвратимой силой. Его твёрдость упирается в твои бёдра, ищет путь с болезненной точностью. Он жаждет тебя так же, как некогда жаждал крови, когда ещё был рабом своей природы. Но теперь он властелин, а ты — та, кто давно забыла, что значит свобода. Его руки — холодные, сильные — скользнули вниз без малейшей деликатности, и последние клочья твоего платья не выдержали. С резким треском, с хрустом рвущейся вуали ткань поддалась под его пальцами. Он не оставил тебе ни малейшего шанса прикрыться, ни секунды для отступления. Преграды исчезли: между вами не осталось ничего — ни ткани, ни иллюзии, ни той зыбкой черты, что ещё удерживала тебя от падения. Ты могла уйти раньше, на пороге, в первый миг — пока дышала как человек. Но теперь всё это принадлежало прошлому. Ты вошла в его дом без приглашения, и для вампира это оскорбление значило куда больше, чем просто вторжение. Оно требовало расплаты. Наказание будет изысканным. Ты покарана — за дерзость, за слабость, за чувства. За то, что осмелилась любить его, мужчину, который давно уже перестал быть человеком, превратившись в мираж желания, сотканный из тьмы и контроля. Его пальцы находят твои бёдра, разводят их уверенно, как страницы книги, которую он изучил до совершенства. Он опускает взгляд, и даже не видя его глаз, ты ощущаешь жадность, сжимающую воздух между вами. Когда его ладонь касается тебя там, где жар и стыд переплетаются, дыхание срывается — слишком резко, слишком громко. Ты чувствуешь, насколько влажная, и ненавидишь себя за это знание. Его пальцы безжалостны, точны, словно он помнит твоё тело лучше тебя самой. Лёгкая царапина заставляет прикусить губу, и ты не знаешь — боль это или удовольствие. Его движения размеренны и методичны, в них нет ни капли нежности. Он не пытается дарить наслаждение, он вспоминает, как это — обладать тобой. — Слишком тихо, — его шёпот врезается в слух, когда палец проникает внутрь медленным, тягучим движением. — Я скучал по тому, как ты стонешь моё имя. Ты хочешь вцепиться зубами в его кожу, хочешь ударить, кричать, разорвать на части. Но тело предательски изгибается навстречу его руке, подчиняясь, как расплавленный воск под пальцами палача. Баал внутри рычит, требуя крови, ревнует, обещает возмездие. Но твоя плоть уже захвачена другим. Его губы жадно клеймят твою грудь, а пальцы продолжают рвать и ласкать с той же жестокой тщательностью. Тебе хочется плакать или смеяться, раствориться в этой пытке или умереть здесь, на его постели, в его руках. Потому что ты больше не знаешь, кто ты. Ты чувствуешь, как его пальцы скользят глубже — не спеша, с ядовитой тягучестью. Он исследует тебя заново, высекает из твоих откликов новые грани подчинения. Ты не можешь отдаться, потому что он этого не позволяет: всякий раз, когда приближаешься к облегчению, он меняет ритм, замирает, сжимает слишком сильно. Его методика — пытка, и каждый миг этой игры выжигает в тебе послушание. Ты не стонешь — хрипишь, вгрызаясь ногтями в простыни, как пленница, забывшая, что когда-то была целой. Всё внутри тебя дрожит, умоляет, разрывается, но он лишь улыбается — взгляд резкий, как осколок льда, и алый, как свежая кровь. — Всё ещё умеешь сопротивляться, — произносит он тихо, словно восхищён. Словно благодарен. Его ладонь отдёргивается, и из груди вырывается почти вскрик — от потери, от холода, от отчаянного бессилия. — Какой позор. Я полагал, ты уже знаешь, как я ненавижу ждать. Высший эльф нависает над тобой, и твой взгляд встречается с его глазами — рубиновыми и ослепительно красивыми. Его ладонь ударяет по твоей щеке — легко, почти ласково, как напоминание: не забывай, кому принадлежишь. В этом жесте нет злобы, но от него ты вздрагиваешь, и хаос внутри становится невыносимым. Баал кричит, Хизер сжимается, всё твоё существо разрывается на части. — Говори, — шипит он. Его пальцы снова входят в тебя — грубо, медленно, глубже. — Признайся, как ты скучала. Скажи, что умоляешь. Иначе я буду продолжать так до рассвета. И ты ничего не получишь. Только муку. Только мои пальцы внутри, пока сама не станешь моей тенью. Тело предаёт тебя. Оно дёргается, захлёбывается. Ты не различаешь, плачешь ли от ярости или трясёшься от вожделения. Но губы шепчут, и в этот миг ты ненавидишь себя сильнее, чем когда-либо: — Пожалуйста… Астарион... Он замирает. Улыбка расцветает медленно, самодовольно, как цветок на чёрной воде. Он склоняется к твоему уху, голос капает туда, как яд. — Вот так. Гораздо лучше. Ты чувствуешь его — плотно, обжигающе, бесстыдно близко. Его член прижимается к тебе, и ты знаешь: он не остановится. Он войдёт — как наказание, как собственник, как расплата. А ты примешь. Как всегда. И он входит, резко — без предупреждения, без милосердия, без малейшего намёка на нежность. Крик, острый и пронзительный, вырывается из твоей груди, рассекая воздух, но его губы накрывают твои в собственническом поцелуе, заглушая голос. Влажность и теснота становятся невыносимыми; тело содрогается, выгибается, словно под ударами плети, а язык, впившийся в твой, диктует правила, устанавливает порядок внутри тебя, как если бы всего прошедшего времени не существовало вовсе — ни дней, ни недель, ни месяцев. Есть только этот миг, в котором он вновь внутри тебя — как последний гвоздь, вбитый в крышку гроба твоей воли. Астарион входит так, как входит хозяин в дом, к которому у него всегда был ключ. Как мужчина, получивший согласие, даже если слова никогда не были озвучены. Как вампир, которому даровано приглашение. Он не двигается сразу. Он ждёт, пока осознание прожжёт твой разум, пока в голове что-то окончательно сломается, пока ты поймёшь — пути назад больше не существует. Никогда. — Смотри на меня, — приказывает он, и в его голосе нет магии, нет чар. Это чистая воля: живая, жгучая, насильственная, как лезвие у горла. Это закон, перед которым даже Баал на миг замирает — задержав дыхание, прервав шёпот. Ты поднимаешь глаза. Мир расплывается, теряет очертания; небо и пол меняются местами, и ты больше не знаешь, где находишься, где тот ребёнок в тебе, всё ещё зовущий свет, умоляющий о пощаде. Но света нет. Есть только он — его дыхание, его глаза, его бёдра, что начинают двигаться медленно, сдавливая каждую клетку твоего существа. Ты ощущаешь каждую деталь, каждую линию, каждую черту его тела внутри себя, и стены твоего лона узнают его, помнят, плачут о нём. Ты не находишь опоры. Простыни ускользают из рук, пальцы не слушаются, тело предательски беспомощно. Он превращает тебя в музыку, и каждая нота — агония. Его движения уверенные, пугающе размеренные: он наслаждается не только плотью, но самим процессом разрушения, тем, как ты исчезаешь, теряешься, как рассыпаешься вдребезги. — Твоя боль божественна, — шепчет он, склоняясь к твоему уху, и его голос звучит так, будто сам акт истязания — это молитва. — Должен ли я поблагодарить твоего отца за этот дар? Баал внутри тебя ревёт, как раненый зверь, но крик растворяется в твоём стоне. Ты разлетаешься на части — от желания, от стыда, от непереносимого знания, что тебе всё ещё нужно больше. — Умоляй, — мурлычет он, голос его бархатный, но вкрадчиво-жёсткий, как удавка, смыкающаяся на горле. — Проси позволить раствориться во мне. Быть всецело отданной мне в это мгновение. Ты больше не выдерживаешь. Сил нет ни сопротивляться, ни сохранять молчание. Его движения мучительны, размеренны, растянуты, словно пытка, обращённая в удовольствие. Он наслаждается каждой дрожью, каждым обрывком твоего дыхания, каждым мгновением, когда граница между тобой и им перестаёт существовать. — Прошу… — слова вырываются с твоих губ едва слышным, жалким и вместе с тем подлинным шёпотом. И в ту же секунду изнутри поднимается зверь: Баал, воплощённый Соблазн, начинает царапать стены твоего разума, скребёт когтями по черепу, клокочет в крови. Ему больно, ему стыдно за тебя; его плоть, его дитя унизило его, моля о милости не его, а другого. Это предательство. Это клятва врагу. А врагам не прощают меньшего. — Возьми меня… — шепчешь ты, и мир рушится, катится в бездну, оставляя за собой лишь падение. Остатки здравого смысла внутри тебя — та самая девочка с разбитыми коленками, светлой душой и мёртвой надеждой — кричит. Она рвётся, царапается, захлёбывается. Ты знаешь: ты будешь наказана. Баалом. Астарионом. Судьбой. Собой. — Ты сама это выбрала, — произносит он негромко, и это не вопрос, а приговор. Его толчок — резкий, без остатка, такой глубокий, что кажется, он намерен пронзить тебя насквозь. Крик рвётся из груди — влажный, звериный, настоящий. Реальность исчезает, границы рушатся, и остаётся лишь он в тебе и ты вокруг него. Его движения становятся быстрее, яростнее, настойчивее. Каждый толчок — как клеймо, как выжженная печать: ты принадлежишь мне, всегда принадлежала. Его пальцы врезаются в твои бёдра, его губы скользят по твоей груди, его тело горит. И ты больше не знаешь, кто ты. В этой агонии, в бездне наслаждения и стыда, ты всё же тянешься к нему — дрожащими пальцами, вслепую находишь его спину, скользишь по шрамам, по следам той боли, которую он когда-то скрывал от мира. Ногти вонзаются глубже, чем нужно, и под ними словно проступает чужая, не его плоть. Ты не знаешь чья, и знать не хочешь. Но он чувствует. Он знает. Астарион резко выпрямляется. Дыхание тяжёлое, но взгляд холоден, как лёд из могилы. Его руки хватают твои запястья, выворачивают их, и уже в следующий миг ты прижата к матрасу, связанная его хваткой, как пленница, а не любовница. — Разве я позволял тебе что-либо, кроме всхлипов? — его голос бесстрастен, пугающе спокоен, и именно эта тишина страшнее любого крика. — Успокойся, девочка моя. Ты сжимаешь зубы, но губы всё равно дрожат. Ритм его движений становится яростным, глубинным, неумолимым. Он втрахивает тебя в постель, и всё внутри пылает. Твои губы шепчут слова, которых ты сама не слышишь, слёзы находят путь по вискам. И вдруг наступает ломка. Словно плотина разрушается, словно на тебя сверху обрушивается чёрная вода. Ты начинаешь плакать — по-настоящему. От бессилия, от того, что он всё ещё владеет тобой, от того, что ты позволяешь. Ты ненавидишь его. Хочешь его смерти. Хочешь вонзиться лицом в его грудь, чтобы выпросить ту любовь, которая, кажется, умерла вместе с его душой. Хочешь крикнуть, укусить, убить, исчезнуть. Но всё, что ты можешь, — дрожать, пока он всё глубже и всё упорнее врывается в тебя, пока не разорвёт изнутри, пока не расколет окончательно. — Моя, — шепчет он. Не тебе — себе. — Моя. Ты была моей ещё тогда, когда думала, что спасла меня. Ты просто отдала себя в обмен на иллюзию. И ты понимаешь: он прав. Ты падаешь. Всё кончено. Он ощущает, как твоё тело содрогается в предвкушении, как дыхание сбивается, и ты стоишь на самом краю, готовая сорваться в бездну. Именно тогда его губы касаются твоей шеи — горячее дыхание, обжигающее кожу, и вслед за ним приговор: — Кончи для меня, — произносит он. Это не просьба, а приказ, властный и неумолимый, как всё, что принадлежит его воле. Мгновение — и боль пронзает тебя. Острая, безупречно чистая, подобная ледяным иглам, она вонзается в твой пульсирующий сосуд. Его клыки входят в кожу с пугающей лёгкостью, и твой крик разрывает тишину — громкий, истовый, смешанный в равной мере из боли и из дикого, неуправляемого восторга. Оргазм накрывает тебя, и ты раскалываешься, распадаешься на части, растворяешься в этой агонии. Тело выгибается, содрогается в судорожных толчках, напряжение рвётся из низа живота и расходится по конечностям волнами. Он пьёт. Жадно, глубоко, целенаправленно — как будто не существует меры, как будто в жилах твоих течёт не кровь, а редкое вино, созданное только для него. И одновременно с этим он заполняет тебя изнутри — горячо, властно, без пощады. Ты ощущаешь, как тяжёлое тепло его семени оседает глубоко в животе, тогда как плечи, грудь, шея леденеют, опустошённые утечкой крови. Тело покрывается липкой испариной, но внутри всё становится холодным, словно сама жизнь покидает тебя. Анкунин всё ещё держит тебя в своей власти — запертую его телом, сдавленную голосом, прикованную клыками. И только когда твои движения замирают, когда дыхание становится хриплым, а пальцы дрожат в бессилии, он отрывается от шеи. Его язык медленно скользит по ране, почти ласково, с чувством не целителя, а владельца, оставляющего знак принадлежности. Когда он поднимает взгляд, его зрачки расширены, губы покрыты твоей кровью, а лицо сияет блаженно-свирепым выражением — как у чудовища, насытившегося жертвой, или у бога, получившего долгожданную молитву. — Лучше, чем я помнил, — шепчет он, проводя пальцами по твоей щеке. — Намного лучше. А ты лежишь — опустошённая, сломанная, залитая жизнью, обглоданная его любовью. И где-то в этой страшной, мучительной пустоте тебе хочется лишь одного — чтобы он сделал это снова.