Глава пятая. Пустая

Ты и не уловила, в какой миг он отстранился. Прощальные слова, если они и были, растворились где-то на границе сознания; нежный, почти несмелый поцелуй в лоб прошёл мимо чувства, словно чужой жест, увиденный краем глаза. Всё происходящее запомнилось не действием, а следом от него: как он укладывал тебя под одеяло с той педантичной аккуратностью, с какой коллекционер прячет под стеклянный колпак особенно хрупкую реликвию; как распахнул окна в сад, оставив ночной влажный воздух свободно гулять по комнате, позволяя занавесям медленно вздыматься и опадать, будто сама ночь, принявшая форму ветра, дышала в твоих покоях размеренно и неотступно. Тело оказалось опустошено не жаром, не кровопотерей, а более коварной утратой — исчезновением смысла. Казалось, из тебя бережно вынули внутреннюю ось, оставив после себя только оболочку, слабо откликающуюся на движение. Сон не пришёл: вместо него явилось вязкое белёсое ничто, бесформенная, удушливо-мягкая тишина, в которой всякая мысль звучала не как твоя собственная, а как чужие воспоминания, повторённые вполголоса. Плоть оставалась на постели, недвижимая и тяжёлая, а сознание зависло над ней, чуть в стороне, отчуждённое, наблюдающее, лишённое желания вмешаться. И там, в этом медовом, обволакивающем забытьи, постепенно сгущалась тень. Холодная, бездонная, лишённая очертаний, тяжелее самого Астариона. Баал. Его нельзя было разглядеть, но знание о Его присутствии возникло сразу, как непреложный факт. Сперва явился запах: железо на языке, кровь на камне, сладковатое тление, скользящее под кожей. Потом — голос. Дочка. Моя милая, непослушная девочка. Даже в этом странном оцепенении тебя подбросило от омерзения; оно поднялось так резко, что внутренности будто вывернуло, а мысли вспыхнули болезненным, ослепляющим протестом. Я дал тебе силу, — Его слова отозвались не криком, а тяжёлым укором, почти печальным. — А ты променяла её на поцелуй мертвеца. Приласкала его. Впустила. Как последняя уличная шлюха на перекрёстке. Грудь сжалась не от страха, а от вязкой, густой вины, медленно растекающейся по внутренностям, как яд, которому некуда спешить. Ты молила его, дитя Моё. Умоляла, чтобы он взял тебя. И что он дал взамен? Разве это власть? Ответа не нашлось. Внутри осталось лишь чувство стыда, едкого, как уксус на обнажённой ране, разъедающего всё, до чего дотянется. Ты могла быть королевой резни, а стала игрушкой. Сосудом. Трофеем. Десертом на чужом пиру. Пальцы едва заметно дрожали, как будто принадлежали не тебе, а чужому телу, но ты продолжала слушать, не в силах оторваться от этого голоса. Ничего, — продолжил Он мягче, нежно насмехаясь. — Мы ещё посмеёмся последними. Он вознёсся, а ты — нет. В этом твоя сила. Его падение станет твоим восхождением. Ты содрогнулась, и в этом движении было ощущение, будто весь сад за окнами — цветы, листья, влажное утро — в один миг поблёк, осыпался, умер, превратившись в пустую декорацию вокруг твоего лежащего тела. Убей его. Разорви плоть, возложи на алтарь. Принеси Мне его душу. Ты захлебнулась дыханием, не грудью, а где-то глубоко внутри, там, где никаких лёгких уже не было. Тело оставалось неподвижным, как мрамор, душа стонала глухо, а Он смеялся — коротко, гулко и ласково. А если не хочешь? — прошептал Он вплотную к самому уху, так близко, что каждое слово ощутилось холодком по коже. — Не беда. Даже отцов предают. Но тогда, дитя Моё… тогда ты останешься Моей. Навсегда.

***

Пробуждение подкралось не рывком, а неторопливой, вязкой поступью. Сначала вернулись звуки: сдержанный шорох листвы за окнами, глухой, чуть гулкий стук капель, чьи-то шаги вдалеке — осторожные, принадлежавшие слуге, которого он никогда не подпустил бы к тебе ближе, чем на несколько десятков футов. Лишь затем, с запозданием, словно нехотя, вернулось тело: ломкое, тяжёлое, будто подменённое на чужое. Между ног ощущалась влажная, позорная тяжесть; в шею вгрызалась пульсирующая боль. Простыня под тобой была пропитана до последней нитки: потом, спермой, кровью. Твоей кровью. Его вожделением. Вашей общей, неотмываемой грязью. Ты рывком поднялась, и тут же скривилась, перехватив воздух от боли. Плечо горело тугим отёком, словно он вцепился туда с такой яростью, что забыл вытащить клыки, и каждый предыдущий укус заново оживал под кожей. Всё тело было исполосовано: следы, отметины, синяки, будто он не касался тебя, а помечал, закреплял право собственности на каждом дюйме плоти. Ты поднялась, обнажённая, беззащитная, как кусок мяса, небрежно выложенный на серебряный поднос, и направилась в ванную. Пол под босыми ступнями оказался тёплым, вода в ванне уже ждала, налитая до краёв, чуть подрагивающая у бортиков. Разумеется. Он предусмотрел всё: уложил, накрыл, приготовил тебе очищение, и сделал это именно в тот момент, когда у тебя не осталось сил даже кричать. Погружение стало пыткой. Вода, встретив твою кожу, обожгла её тонким, жалящим жаром, так, что хотелось отдёрнуть руку, но было поздно. Алые, розовые, мутно-белые струйки стекали по тебе вниз и исчезали в мраморной глубине, растворяясь без следа: пот, семя, кровь, чужая и собственная, всё, что вторглось, всё, что ты позволила или не успела удержать. Ты тёрла кожу губкой, потом пальцами, потом ногтями — до тех пор, пока не возникло отчётливое, безумное желание выскрести его из себя до последней частицы. Баал молчал. Это молчание было равнозначно одобрению. Он был доволен. — Пустая, — выдохнула ты хрипло. — Я пустая. Когда ты поднялась из воды, она стекала по твоему телу тонкими, неохотными линиями; волосы липли к лицу, к шее, к ключицам. В зеркале напротив отразилось тело женщины — слишком худой, с впалыми глазами, с губами, искусанными до крови. Шея пестрела следами, грудь была усеяна синюшными пятнами, бёдра хранили расползшуюся по коже память ночи, как если бы прикосновения отпечатались не только болью, но и формой. Ты сделала шаг ближе. Вгляделась в собственные глаза. И поняла: это не ты. Или уже не вполне ты. Зрачки расширены, непривычно тёмные, глубже, чем ты помнила; в их глубине пряталось что-то чужое, настороженное. На губах дрогнула улыбка — маленькая, надменная, насмешливая. Не твоя. Снисходительная, почти презрительная. Подбородок оказался чуть приподнят, взгляд скользнул в сторону, как у того, кто привык смотреть на остальных сверху и не видит причин изменять привычке. Ты отпрянула, ноги подогнулись, и ты рухнула на влажный кафель, всё ещё мокрая, дрожащая, с пересохшим горлом. Из губ сорвался едва слышный шёпот, будто произнесённый не тобой, а кем-то спрятавшимся внутри: — Кто я?..

***

Прошло какое-то время, прежде чем ты позволила себе коснуться двери. Холодная бронза ручки легла под пальцы, как чужая кожа, и откликнулась сухим щелчком. Не заперта. Он оставил её открытой. Он. Оставил. Её. Открытой. Никаких засованых перекладин, никаких замков, ни единой видимой преграды. И страшнее всего оказалось не то, что путь свободен, а то, что тебе позволено думать, будто он свободен по-настоящему, будто возможность уйти принадлежит тебе, а не чужой прихоти. За дверью тянулся пустой холл, беззвучный и неподвижный, как сытый хищник после трапезы, лениво переваривающий добычу. Не было сомнения, что он знал: ты подойдёшь, проверишь, дотронешься. Разумеется, знал. Но ты вернулась. Мышцы ноют, бёдра горят тупой, выматывающей болью, грудь ощущается чем-то чужим, плохо закреплённым; всё тело напоминает не жизнь после ночи, а остаток после пытки. Ты могла уйти. Могла. Это слово зудит, как назойливая муха. Но ты не ушла. Слишком слаба, слишком разбита, слишком привязана к тому жалкому подобию опоры, что ещё осталось. И если когда-нибудь придёт угроза, ты всё ещё сумеешь призвать клинок: он принадлежит тебе. Пока ещё принадлежит. Сорвав простыни, пропитанные до удушья его запахом и твоим, вымоченные в общей, липкой смеси, ты попыталась очистить воздух заклинанием ветра, разорвать эту удушливую пелену, но ничего не изменилось: ощущение, что ты по горло утоплена в нём, или он растёкся внутри тебя, въелся в кровь и дыхание, никуда не делось. Ты вышла в сад. Небо едва начинало светлеть: предрассветный час, когда мир кажется тоньше и хрупче. Воздух был свеж, наполнен запахом росы и тяжёлым, терпким духом багульника; влажная трава холодила ступни, как мягкий лёд. Ты опустилась под дерево, подогнула колени, позволила телу сложиться внутрь себя и вошла в транс — как та, что умеет лишь ненадолго отсрочить падение, даже когда край обрыва уже под ногами. Сознание медленно погружалось, тело затихало, становилось лёгким и далёким. Где-то глубоко, в неслышной толщине, простукивал пульс — чей-то: его, твой, чужой, смешанный в единый неумолимый ритм. И вдруг — щелчок. Трость ударила о мрамор. Короткий, отточенный звук, будто поставленная точка. Он не спал. Разумеется, не спал. И знал, что ты не ушла.

***

Транс не стал убежищем. Он обернулся судом. Ты разочаровала Меня, дитя, — голос Отца был лишён вспышки гнева, холодный, точный, как клинок хирурга, режущий без излишних жестов. — Ты пьёшь из его рук. Ты тонешь в нём. Как жалкая смертная. Хотелось возразить, взвыть, выкрикнуть, что всё это лишь маска, спектакль, рассчитанная игра. Но голос вонзился в грудь тяжёлой иглой: Ложь. Ты жаждешь его. Жаждешь сильнее, чем Моей воли. Ты хочешь принадлежать. Ногти впились в землю, прорывая влажный слой, но боли ты не почувствовала. Был только голос. Только приговор. Если ты не убьёшь его — Я убью тебя. Щелчок разорвал внешнюю тишину, как сухая ветка под пяткой, и ты распахнула глаза. Утро. Сад. Всё на месте. Но облегчения не последовало. Из дома доносился ровный, настойчивый звук: трость о мрамор. Тук. Тук. Тук. Как метроном, отсчитывающий не музыку, а оставшиеся мгновения. Тук. Тук. Тук. Он приближается. Холл. Ступени. Коридор. Ты не шелохнулась, вросла в траву маленьким, затаившимся существом, словно птица, уловившая в краю поля зрения плавное, ленивое движение кота. Дверь распахнулась. В гладком стекле окна отразился силуэт Астариона: тонкий, как клинок, серебряные волосы мягкими прядями зачёсаны назад, в глубине лица — алый, внимательный взгляд; в руке — бокал, и ты знала, что содержимое не имеет ничего общего с вином. Он не смотрел прямо. Ему нравилось наблюдать через толщу стекла, смаковать картину. Он сел в кресло — лениво, неторопливо, как хозяин, для которого весь мир давно стал личным залом ожидания, — и теперь видел тебя целиком, до последнего движения, до самой дрожи ресниц. Он наблюдал. А ты была лишь птицей в клетке, временно выпущенной «подышать свежим воздухом». Он чуть наклонился вперёд, устраиваясь удобнее, и в этом медленном наклоне было нечто до отвращения притягательное: спокойная, неоспоримая уверенность владельца, разглядывающего свою собственность. Он видел свою канарейку.

***

Ты упрямо поднимаешь голову: волосы растрёпаны, тяжёлые пряди липнут к вискам, кожа болезненно бледна, почти прозрачна, как утренний туман над вымершим полем, а под глазами пролегли тёмные тени — не от усталости, но от чужих рук и ночи, которую проживало не столько тело, сколько память о нём. Ты сидишь неподвижно, как выброшенная на берег, и всё же ощущаешь сбоку движение, тонкое присутствие, пристальный взгляд. Астарион не торопится нарушить тишину: сперва затянувшийся глоток из бокала, долгий, почти лениво-созерцательный; затем взгляд, скользящий по тебе — по босым ногам, отяжелённым росой, по разорванной ткани, приоткрывающей ключицы, напряжённо приподнятые, словно ты всё ещё ждёшь удара. Лишь после этого голос, неторопливый, чуть усталый, прорезает вязкую тишину: — Вижу, ты освежилась. Ты поднимаешь не голову, а только взгляд; осторожно, исподлобья, как зверёк, выманенный на открытое пространство чужой рукой. В этой настороженности нет дрожащего ужаса, только сдержанное внимание, туго натянутая внутренняя готовность. — Ты следишь за мной, — едва слышно произносишь ты. — За тобой? — его губы лениво изгибаются в ухмылке, в которой прячется не веселье, а утомлённая снисходительность. — Дорогая, я лишь наблюдаю. Впитываю. Наслаждаюсь. Вознесённый делает ещё один короткий глоток, позволяет крови медленно омыть язык, словно смакуя сам факт этого жеста, и только затем продолжает: — Если ты превращаешь мою комнату для канареек в театр собственного страдания… как я мог бы не смотреть? Ты сжимаешь губы, плечи остаются прямыми, но подбородок чуть уходит в сторону; ты отворачиваешься, не отступая, потому что бегство лишено смысла: из клетки без прутьев бежать некуда. — Это был транс, — резко, сухо, почти зло бросаешь ты. — Я отдыхала. Вампир выпрямляется медленно, неторопливо, и в этом движении есть та особая, бесшумная величавость, которая сама по себе уже заявление права. Ни угрозы, ни ласки, лишь спокойное утверждение себя. — И что же ты увидела в своём отдыхе? — его голос смягчается, делается чуть ниже, обретает заботливые интонации, и именно эта мнимая мягкость делает вопрос особенно дискомфортным. Ты молчишь. Не шевелишься. Не даёшь ни одного лишнего знака. Он приближается не торопясь, но неотвратимо, как вода в чаше, что заполняется до краёв и неизбежно перельётся. Останавливается почти вплотную, склоняется, и кончики пальцев подцепляют твой подбородок, принуждая встретить его взгляд — этот рубиновый омут, тянущий внутрь без всяких чар, одним только привычным правом смотреть сверху вниз. — Баал до сих пор говорит с тобой? — вопрос звучит негромко, без привычного зубоскальства, в нём есть лишь холодное любопытство анатома. Ты замираешь. Взгляд на одно мгновение дрогнул, лицо осталось маской. Но он увидел. Он всегда видит. Астарион склоняется ближе, так, что его дыхание едва касается твоего уха, и кожа отвечает мурашками раньше, чем успеваешь это понять. — Ты пришла сюда, чтобы убить меня, ведь так? Тишина густеет, тяжелеет, становится похожей на плотную ткань, которую не разорвать руками. — И всё, что ты сделала… — его пальцы скользят к твоей шее, не касаясь, но проходя так близко, что воздух между вами кажется обожжённым, — это снова отдалась мне. В очередной раз. Ты резко отстраняешься, тело реагирует раньше мысли, как зверь, отдёргивающий лапу от капкана. Его почти-касание горит холодом. — Это не повторится, — бросаешь ты; голос надтреснут, но ты не позволяешь ему сорваться в дрожь. — Я не подчинюсь. Он смеётся негромко. В этом смехе нет издёвки, нет праздного торжества победителя; он звучит слишком интимно, как звук, которым сопровождают узнавание старой, давно присвоенной слабости. — Разумеется, не подчинишься, — произносит он, и улыбка ложится на губы насыщенной, плотной тенью, где сплелись снисходительность, искренний восторг и привычное господство. — Ты никогда не умела. Именно за это я и люблю тебя. Ты всегда сдаёшься только тогда, когда сама решаешь. Воздух густеет, ты вязнешь в нём, как в тягучей смоле, где каждое слово оставляет след. Его голос вновь касается тебя, мягкий, бархатный, вкрадчивый, как яд, тонко размазанный по лезвию: — В следующий раз, когда решишь произнести моё имя, леди фон Бранте… — он наклоняется чуть ближе, — реши заранее, будет ли это мольба… или предсмертный шёпот. Вознесённый отступает легко, естественно — не как хищник, которому надоело играть с добычей, а как король, покидающий зал, где всё уже решено. Его шаги звучат отчётливо: каждый удар каблука о мрамор, каждый размеренный удар трости становятся пунктуацией фразы, которую он не стал договаривать. Всё остальное он оставляет тебе: додумать, дожить, дописать. А ты остаёшься. Не одна, а на виду. Как канарейка в клетке без прутьев, но под стеклом, за которым тянется цепочка невидимых зрителей, и каждый чей-то взгляд, скользящий по тебе, ощущается так же явственно, как его.