Глава шестая. Леди фон Бранте

Ты ещё не поднялась с постели, но улавливаешь их приближение: шаги тихие, выверенные, будто каждый удар подошвы о мрамор был заранее рассчитан. Слуги, обученные двигаться как эхо в пустых коридорах, не оставляют за собой следа; и всё же ты слышишь их. Теперь, когда весь дом дышит в такт его дыханию, ты улавливаешь малейший ритм, малейшую вибрацию. Один стук — ни два, ни три. Команда, а не просьба. — Леди фон Бранте, — голос за дверью, мужской и ровный. — Господин Анкунин приглашает Вас к завтраку. Ты не удостаиваешь ответом. — Позволите нам войти? Молчание висит в воздухе густо и вязко, как застоявшийся дым, и всё же щелчок замка рассекает его без твоего согласия, подобно холодному лезвию. Входит женщина — эльфийка с волосами, белыми, как иней на промёрзшем стекле; за ней следуют двое мужчин: один несёт гардероб, другой — резную шкатулку, словно приносят дары в давно запечатанный храм. — Хозяин пожелал, чтобы Вы ощущали себя желанной. Он сам отобрал наряды. «Желанной». Слово ложится на слух, как наточенный нож, предварительно подобранный по глубине разреза, словно тебя заранее сравнивали с образцами ткани, щупали, разворачивали к свету, выбирали задолго до этой минуты. Вешала разворачиваются бесшумно, с какой-то ритуальной неторопливостью. Платья — роскошные, коралловые, серебристые, угольно-чёрные, ткань редкая, почти незнакомая даже по названиям; камни на украшениях поблёскивают тускло и безучастно, как глаза тех, кто слишком давно лишён имени и голоса. — Вам велено выбрать. Подвох лежит на поверхности, как тонкий слой яда: слова слишком выверены, движения — излишне правильные, будто отрепетированные. Ты почти ожидаешь, что один из них сорвётся, бросится, схватит тебя за волосы и утянет в глухую, безликую тьму. Но ничего не происходит: ни взгляда, ни вздоха, ни случайного проявления желания. Ты жива, пахнешь кровью, твой пульс звучит в груди, как медленный удар колокола в пустой часовне, и всё же для них ты лишь предмет, уже отмеченный клеймом другого хищника. Собственность, временно неприкосновенная. — Если Вам потребуется помощь с нарядом или… чем-либо ещё, — произносит женщина, — Вам стоит только позвать. Ты хочешь спросить: почему? Почему ты всё ещё жива? Почему ни один из них не стремится вкусить твою плоть, не желает утишить голод у твоего горла? Ты бы напала на себя, окажись на их месте. Но они уходят, тихо, как тени, для которых не предусмотрено ни начала, ни конца, словно их никогда и не было в этой комнате. Ты остаёшься одна. В покоях, где ещё держится запах его тела и отпечаток твоего, словно невидимое клеймо на воздухе. Одеяло, небрежно брошенное на твои плечи, напоминает покров на сосуде, который по какой-то причине решено пока сберечь. Ты поднимаешься, подходишь к платьям, касаешься шёлка кончиками пальцев. Он скользит по коже, как его голос: обволакивающий, холодный, лишённый спешки, ласковый в самой своей жестокости. Всё это — представление, церемония, тщательно разыгранная прелюдия, обман ради обмана. Но и ты уже введена в роль, заняла отведённое место на сцене. Ты выбираешь чёрное. Оно ложится на тело с пугающей точностью, обнимает, словно вторая, более честная кожа. Без жемчуга, без кружев, только гладкая, тяжёлая ткань, прижимающаяся к каждой линии, и вырез — нарочито смелый, прямой вызов и тому, кто смотрит, и тому, кто велел смотреть. На столике ожидает шкатулка. Внутри лежит тяжёлое золото, украшения, больше похожие на выговоренные вслух клятвы, никогда не предназначенные быть сдержанными. Среди них — заколка. Герб. Его. Две змеи, обвивающие лилию. Знак Астариона Анкунина. Имя, под которым он теперь подписывает приказы, столь же холодные, как металл этой эмали; приказы, что никто не осмеливается оспорить. Ты берёшь заколку, поворачиваешь в пальцах: остриё длинное, безжалостно острое, способное пройти сквозь ткань и плоть, добраться до сердца, если рука не дрогнет. Улыбка касается губ — лёгкая, почти приветственная, будто ты встретила старого, хорошо знакомого спутника. Сможет ли она убить? Или всего лишь подарит долгий, хриплый выдох и затянувшуюся смерть? В сознании вспыхивает образ: золото, стремительно багровеющее на белизне его рубашки; взгляд, не испуганный, но осуждающий и холодный; и слова, которые он наверняка успеет произнести, даже если горло наполнится кровью: «Ты. Ты — моя. Ты не имела права». Баал смеётся у тебя в голове, Его голос скребётся за глазами: Ты слаба, если не доведёшь дело до конца. Убей его, Хизер. Убей добычу. Убей любовь. Убей ложь. Заколка встаёт в волосы так естественно, будто всегда принадлежала тебе, лишь блуждала где-то по чужим рукам, пока не вернулась домой. Внутри шкатулки скрывается ещё одно послание. Помада. Твоя. Тот самый цвет, что ты носила до Врат, до распада, до тьмы. Он нашёл её. Сохранил. Принёс. Ты выводишь линию за линией, красишь губы медленно, размеренно, без дрожи, без порывов, точно завершаешь древний ритуал, который некому остановить. Последняя маска возложена. Он получил свою свободу. Ты вправе её отнять. Ты поднимаешься и выходишь навстречу трапезе с богом, имя которого когда-то осмелилась произнести с верой, что это — любовь.