Глава седьмая. Завтрак в багровых тонах

Ты входишь в столовую, и всё уже расставлено, продумано, завершено до мелочей: он не потерпел бы хаоса в пространстве, которое принадлежит его власти. Тихо звучит музыка, скрипки тянутся прозрачными нитями, но музыкантов не видно: ни дверей, ни ниш, словно сам дом решил аккомпанировать хозяину. Астарион восседает во главе длинного стола, свет падает на лицо таким образом, что одна половина утопает в золоте, а другая скрыта в тени; в руке бокал, наполненный красным. Вино — не кровь, ты видишь это сразу и чувствуешь, как по позвоночнику пробегает мороз. — Прекрасно выглядишь, — произносит он спокойно, даже отрешённо, но не холодно, скорее так, как будто констатирует заранее установленный порядок вещей. Ты садишься напротив, и, хотя он не удостаивает тебя ни малейшего жеста, бокал вина уже ждёт у твоей руки; перед тобой — тарелка с дорогим, явно выверенным до излишеств блюдом, пряности в котором так изощрённо намешаны, что вкус растворяется в самой идее вкуса. Он знает, что ты почти не ешь; знает это так же неотвратимо, как знала бы домовая книга старого рода. Вознесённый подносит вилку к губам и откусывает неторопливо, с той пугающей, холодно рассчитанной размеренностью, что превращает его жест в почти оскорбительно человеческий, словно сам факт его умеренности — издёвка над всем, что ты о нём помнишь. — Ты всегда умел удивлять, — произносишь ты, не притрагиваясь к еде. — Даже своей умеренностью. Он усмехается — красиво, тонко, почти по-женски, — и отводит взгляд, точно скрывает за ресницами какую-то давнюю, опасную мысль. — Я стал... сдержаннее после Вознесения. Слишком много силы, и ты учишься выбирать, куда её направить. — Но на мне ты вчера не экономил, — парируешь ты. Голос сух, без жалобы и обвинения, лишь зафиксированный факт, достойный попасть в летопись. Он слегка склоняет голову, и в этом движении нет ни тени вины, только удовлетворённое признание совершённого. — А должен был? Ваши взгляды сталкиваются, и в его глазах раскрывается глубина, в которой можно утонуть или увидеть собственное отражение, искривлённое, как в старом, почерневшем серебре. Он смакует вино, будто задерживает на языке саму паузу между вопросом и постановлением. Ты делаешь глоток. Горчит. Разумеется. — Ты пробовал кровь с вином? — спрашиваешь ты. — Говорят, ты теперь гурман. Его смех звучит чисто, музыкально, слишком легко для зверя, каким он является, и оттого только страшнее. — Сколько слухов… — он наклоняется чуть вперёд, но не нарушает дистанции, словно уважает очерченный круг обряда. — И всё же ты здесь, Хизер. Сидишь напротив. Выглядишь как королева траура и войны. И у тебя губы цвета крови. — Ты оставил помаду мне, — отвечаешь ты просто. — Разумеется. Я оставил тебе всё, что может понадобиться. — Даже смерть? Он медлит, прокручивая бокал в пальцах, и рубиновая жидкость в стекле напоминает кровь в старинном кубке, из которого пили на клятву. — Даже её. Но в срок. И только если ты будешь красива в момент гибели. Ты усмехаешься коротко, и он улыбается в ответ, как актёр, уверенный, что пьеса идёт по давно утверждённому тексту, а зритель — будь то боги, Баал или сама бездна — не отведёт взгляда. — Ты не тот, что был, — произносишь тихо, глядя в тарелку, словно там могли остаться крошки прошлого. — Или теперь ты играешь в меня? — Не переоценивай себя, — его улыбка становится резче, тоньше, как лезвие бритвы. — У тебя много масок. Но я всегда был зеркалом. Я отражаю. Особенно тех, кто мне интересен. И мы в этом похожи. Ты молчишь. Игра тянется, как старый родовой спор, и ты ясно понимаешь: он будет обвивать тебя словами, как плющом, пока не разберётся, кто проснулся в тебе этим утром: дочь Баала или женщина, когда-то прижавшая голову к его плечу. — Что дальше? — бросаешь ты, делая вид, будто спрашиваешь лишь из вежливости, которой давно нет места за этим столом. Астарион поднимает взгляд от бокала. Голова слегка склонена — жест змея, готовящегося к броску, но пока предпочитающего наблюдать. — После завтрака? Обычно гости осматривают дом. Теряются. Делают выбор. Но ты ведь не гостья, скорее возвращённая собственность. Или долг. Или мечта. Я всё ещё не решил, кем именно ты желаешь быть. — А если я уйду? — твой голос ровен, холоден, но не враждебен, скорее разборчив. — Сегодня, через день, через неделю. Вернусь, когда ты не ждёшь. Я могу? Он улыбается — прекрасно, грязно, с наглой ложью, столь искусной, что её впору записывать как добродетель. — Разумеется. Ты свободна, в любое время. Как птица, которой не запирают клетку. Просто… если уйдёшь, кто будет так красиво спать в моих шелках? Ты прикусываешь язык. Не из страха. Из досады: он не лжёт, он просто не отвечает, как это делают старые дома, хранящие тайну в трещинах камня, и это раздражает до мозга костей. — Тебе нужно питаться, — замечает он мягко. — Ты слишком слаба, не выдержишь следующей ночи. Он сцепляет пальцы в замок и продолжает с тем же ленивым превосходством: — А ещё тебе нужно кормить меня. Как ты думаешь, откуда во мне столько терпения? Ты не отвечаешь. Он, уловив это молчание, лишь слегка качает головой. — Шутка, конечно. Но в тебе поднимается мысль, тяжёлая, как каменная плита: что, если это не шутка? Что, если сама трапеза — всего лишь прелюдия к обряду? Вампир будто слышит твои сомнения, но не утруждает себя пояснениями. — Ты всё ещё хочешь меня, Хизер, — произносит он тише, и в голосе уже нет лёгкости, только вязкий жар. — Неважно, что говорит твой Отец. Важно лишь то, как ты дрожала подо мной. Ты застываешь. Руки находят нож — обычный, столовый, ничтожный перед ним, но необходимый как последнее подобие опоры, чтобы не разорваться изнутри. Ты вертишь его в пальцах, и в этот миг лезвие срывается, царапая кожу. Капля крови падает на белоснежный фарфор, слишком яркая и оскорбительно живая. — Ауч... — вырывается само собой. Ты смотришь на палец. Недоверчиво, как на чужую руку; ты всегда была точна, выверена, как тщательно выписанная строка, а теперь допустила промах. Голова кружится, будто кровь вытекает не из царапины, а прямо из груди. Анкунин встаёт. Его шаги почти беззвучны, движение неторопливо и торжественно. Он обходит стол и берёт твою руку, подносит её к лицу. — Позволь, — говорит он. И прежде чем ты успеваешь отстраниться, его губы касаются кожи. Он слизывает кровь медленно, почти благоговейно, не как вампир, а как мать, целующая ребёнка, порезавшегося о розу в старом саду. Он сосредоточен, не поднимает глаз, будто весь мир сузился до твоего пульса. И ты не можешь решить, внушает ли это отвращение или нечто гораздо опаснее. Ты смотришь на него, ищешь ответы, но в рубиновых радужках — лишь тьма и мелкие искры наслаждения, как угли в давно погасшем очаге. Он пьёт не ради крови, а ради ритуала. Каждая капля твоей плоти для него — вино, выдержанное веками и откупоренное только ныне. И ты чувствуешь отклик — не в сердце, а ниже, в предательской слабости, расползающейся между бёдер. Тело отвечает на его язык, на дыхание, на почти болезненную внимательность, с которой он впитывает даже след твоей боли. Схожу с ума… — выдыхаешь ты про себя. Приказываешь себе прервать этот неловкий момент. Вернуться. Очиститься. Ты резко отдёргиваешь руку, будто этим движением способна отсечь саму связь между вами. Будто достаточно одного рывка, чтобы вернуть себе власть над собой. Он поднимает на тебя взгляд. Ни злости, ни удивления. Лишь ожидание и холодное, безжалостно внимательное наблюдение, достойное летописца, заносящего в хронику очередную смерть. А ты сидишь, дышишь чаще, чем нужно, и ясно осознаёшь: поводья держишь не ты.