Глава двадцать вторая. Кофе

Ты просыпаешься не от кошмара, а от слишком мягкого света. Луч скользит по щеке с такой осторожностью, словно боится потревожить дыхание. За окном тонкое стекло затянуто утренним сиянием: солнце играет на каплях росы, оставленных ночным дождём. Воздух свеж, почти неправдоподобно чист, а где-то в глубине сада пронзительно кричит птица, рассекая тишину, как лезвие. В комнате душно и тепло, пахнет пионами, вином, сандалом и пеплом. Здесь всё всегда отравлено этим странным сплавом: смертью и заботой. Ты лежишь на тяжёлых шёлковых простынях цвета спелой вишни. Они смяты, будто кто-то всю ночь елозил по ним, но ты не уверена — кто именно. Под спиной пружинит плотное перо матраса, над изголовьем нависает резной полукруг из красного дерева, инкрустированный виньетками, похожими на терновый венец. Канделябры вдоль стен всё ещё горят: их забыли потушить — или так и было задумано. Ты поворачиваешь голову — и видишь его. Астарион раскинулся на подушке, пол-лица скрыто в тени, волосы спутаны. Он не спит, как человек. Он лежит, как божество, решившее прикинуться смертным, но не сочтя нужным сделать это убедительно. Рядом раскрытая книга — похоже, отчёты — и перо, оставленное в чернильнице. Он спал? Или сделал вид? Ты не знаешь, какой сейчас день. Кажется, это утро — продолжение вчерашнего. Или третьего дня назад. А может, этого дня вовсе не существует. Ты теряешь счёт времени и, хуже того, — себя. Иногда думаешь, что он меняет пространство. Переставляет мебель, снимает зеркала, вешает новые картины. Ты не помнишь, чтобы он говорил, что так будет. Но помнишь, как произносишь «да», не услышав вопроса. Ты не уверена, сколько мыслей принадлежит тебе. Сколько из них он тебе внушает. Ты забываешь — говорил ли он это вслух или ты сама придумала. В зеркале над камином отражается комод, которого раньше не было. Или он был, только в другом углу? Книги на полке расставлены иначе. Или память тебя обманывает? Каждое утро стирает немного больше, и он улыбается, когда ты пытаешься пересказать сон. А он всё так же спокойно лежит, словно в мире нет трещин. Как будто не ты вчера ломалась в его постели, дрожащая, распятая тоской. Он — как кот, устроившийся на твоей подушке: уютный, бессовестный, беспечный. Всё его тело — маска расслабления, но ты знаешь: он проснётся с той самой улыбкой и будет наблюдать, как ты снова трескаешься по швам. Он умеет ждать. Он умеет быть рядом ровно столько, сколько нужно, чтобы ты поверила — он здесь ради тебя. И тогда он скажет что-то тихое, от чего ты снова перестанешь понимать, где кончается твоя воля и начинается его. Ты будешь искать слова, чтобы назвать это, и не найдёшь. Здесь, в этих покоях, язык исчезает. Остаются только кожа, дыхание, жара и солнце, которое неизменно находит тебя по утрам. Как будто оно — тоже его. Этот дом растворил тебя. Имение живёт, пульсирует, дышит, хранит тайны, в которых ты больше не хочешь разбираться. Или боишься. В нём слишком много тебя самой: измученной, переломанной, собранной заново по чужому образцу. Когда-то ты пришла сюда, чтобы убить его. Эта мысль торчала занозой под ногтем, резкой и явной. Теперь — лишь смутный отголосок сна, почти нелепый. Ты даже не уверена, что то была ты. Он знает это. Чувствует. Играет. Астарион наблюдает за твоими изменениями каждое мгновение. Исподволь, осторожно, точно мастер, работающий с глиной: чуть сильнее нажать здесь, чуть ослабить там. Он не торопится. У него вечность. Ты привыкла вызывать слуг. Просить, приказывать, поднимать палец. Не потому что хочешь — потому что так проще. Проще не думать, не решать, не смотреть вглубь себя. Ты больше не одеваешься сама: ткань касается кожи только в руках камеристки. Она расчёсывает твои волосы по утрам, и ты не спрашиваешь её имени. Удобство становится пугающей ловушкой. Ты не знаешь, хорошо это или плохо. Наверное, страшит именно то, что ты уже не различаешь. Убийства — ты не помнишь их, но знаешь, что они есть. Иногда просыпаешься ночью и чувствуешь чьи-то руки в своих, вкус крови на губах. Отец не говорит прямо. Не кричит. Он просто требует. И ты знаешь: с заходом солнца ты неизменно исчезаешь. А он… Астарион всё ещё не обратил тебя. Даже не заговаривает об этом. Терпеливый. Уверенный. Словно знает: ты всё равно станешь его. Беспредельное настоящее в его распоряжении. А ты всё ещё тщетно пытаешься вспомнить, с чего всё началось.

***

Осторожно, почти на цыпочках, ты выходишь из спальни, будто боишься разбудить не только его, но и сам дом, сотканный из полутонов, шёпотов и ожидания. На тебе его ночная рубашка — слишком просторная в плечах, напитанная запахом, от которого невозможно скрыться: терпкий, властный, пряный, словно он продолжает держать тебя даже во сне. Ты накидываешь халат, кутаешься в него, как в броню, будто ткань способна уберечь от того, что он вложил в тебя, или от того, что так и не забрал до конца. Прохлада острыми укусами впивается в босые ступни. Здесь каждое утро ледяное, даже летом, даже тогда, когда за окнами зреет жара. Коридоры напитаны холодом и сдержанностью, выстроены из мрака и тишины, будто сам особняк — воплощение его души. Стены, окрашенные в оттенки камня и стали, остаются мёртво-серыми даже в рассветном свете. Ледяное произведение искусства. На повороте ты замираешь, прижимая к горлу ворот халата. Там, дальше, шевеление: сухой хруст подошвы по мрамору и голос — ровный, учтивый, безупречно вежливый: — Госпожа, доброе утро. Ты вздрагиваешь. Мысли утащили тебя слишком глубоко, и ты почти утратила связь с реальностью. Слуга стоит прямо, взгляд опущен, лицо лишено страха или сомнений. Как будто он не знает, кто ты, что совершила, кем можешь стать, если вновь проснёшься ночью с чужим голосом в голове. — Вам что-нибудь нужно? Ты смотришь на него слишком долго, словно в ожидании ответа, который должен родиться не у него, а у тебя. Но в теле, в сердце, в голосе — пустота. Почти шёпотом вырывается: — Кофе. Только… чтобы он не узнал. Слуга кивает — коротко, беззвучно. И исчезает, словно растворился в воздухе. А ты остаёшься у окна и смотришь, как за тонкими стёклами тает утро. Город просыпается медленно, сонно, будто сам зевает навстречу и едва заметным движением кивает тебе — как приветствие, как напоминание, что мир ещё существует, пусть и не для тебя.

***

Босые ступни касаются мрамора медленно, будто ты идёшь сквозь густую воду. Каждый шаг отзывается в пятках ледяным ожогом, и ты нарочно не ускоряешься, вытягиваешь движение, словно наказываешь себя каждым прикосновением к холодному камню. Халат тянется за тобой шлейфом, его подол мягко шуршит, оставляя след, который мгновенно стирает тишина. Пальцы скользят по стенам — по шелковистой обивке, гладкому камню, резным дверным рамам, по позолоченным завиткам лепнины. Ты изучаешь их с одержимостью, всматриваешься в каждую линию, в каждую неровность, как в чужой шрам, надеясь выхватить хоть малейший изъян, трещину, след живого. Что-то, что подтвердило бы: здесь жили, плакали, умирали, любили. Если в этих стенах вообще возможна любовь. Но дворец отвечает глухим молчанием. Упрямым. Злым. Он — продолжение его воли, его тень, его ухмылка. Всё вокруг слишком безупречно: стены отшлифованы до стерильного блеска, полы отражают свет так, будто их натирают не воском, а кровью. Даже воздух кажется надушенным, поддельно свежим. Тишина обволакивает, липнет, словно плотная ткань, которую невозможно сорвать. Перед зеркалом ты останавливаешься. Смотришь — и не веришь. Отражение чужое. Тело принадлежит тебе, халат — ему, но глаза… глаза не твои. В них нет ни ярости, ни огня, только измождённая жажда смысла, как у пленника, который давно перестал считать дни. Ты прикасаешься к стеклу: холод пробирает пальцы, и в глубине, за отражением, будто колышется чья-то тень. Ты не отстраняешься — напротив, склоняешься ближе, почти прижимаешься. «Покажи», — просишь беззвучно. — «Что он делал со мной?.. Что делала я?» Зеркало молчит. Лишь отражает, блестит, удерживает тайну. Но память вдруг возвращает тебя в ту ночь, когда всё ещё могло сложиться иначе: Тогда победа над Касадором была свежей. Кровь на твоих руках не успела остыть, но он уже изменился. Ты позволила обряду свершиться. Ты была его глазами, его руками, его жертвой и соучастником. Ты сама вылепила своего любимого монстра, полагая, что спасаешь, и всё же в груди уже зрело странное чувство утраты — будто оплакивала того, кого ещё не понимала, что потеряла. Вечером, в постоялом дворе, он позвал тебя к себе. Голос звучал мягко, почти благодарно: — Не могу поверить, что ты позволила мне это сделать. Всех их убить… Приятный сюрприз. Ты, всё ещё пытаясь вытеснить мысли о семи тысячах душ, тихо ответила: — Я хотела как лучше для тебя. Астарион наклонился, рубиновые глаза впились в твои, и голос его зазвучал с лаской, под которой прятался холод: — Моё милое, славное создание. Конечно, я тоже хочу для тебя лучшего. И один жестокий поступок заслуживает другого. Скажи, чего ты желаешь? Что я могу сделать для моей дорогой зверушки? — Я не твоя зверушка, — нахмурилась ты. Он вскинул руку театральным жестом, но в интонации сквозил яд: — Ой, да перестань. Где твоё чувство юмора? Это просто шутка. Ты отмахнулась, не желая вникать в его остроты: — Тогда кончай шутить. Давай лучше переспим. Его губы тронула тень улыбки. — Ты это заслужила, — произнёс он, а затем, понизив голос, добавил вкрадчиво: — Но разве ты не хочешь большего? Разве ты не хочешь вечности? Я могу это устроить: нужен ещё всего один укус. Ты спросила осторожно: — Так кем я буду? Вампиром? Или твоим отродьем? Вознесённый протянул руку к тебе, наслаждаясь каждым словом: — Ты будешь не просто каким-то отродьем — для меня ты будешь гораздо важнее, чем все остальные. Моя консорт. Моя правая рука. Моё самое драгоценное отродье. Тебя передёрнуло. — После всего, через что ты прошёл с Касадором, ты думаешь сделать меня отродьем? Он покачал головой, сохраняя мягкость тона: — О, это совсем другое — я бы никогда не причинил тебе вреда. Я люблю тебя. Это ведь именно то, чего ты так ждала? Этих слов? Вампир улыбнулся, обнажая клыки: — Мы можем провести вечность вместе, править этим миром бок о бок. Всё может принадлежать нам. — Нет, — коротко и твёрдо ответила ты. Его лицо изменилось. — Ты упускаешь шанс всей своей жизни. Другого такого, как я, ты больше не встретишь. И уж поверь, мне не понадобится вечность, чтобы найти замену тебе. Слёзы подступили к глазам, но ты промолчала. — Я ошибся в тебе, — холодно отрезал он. — Я думал, что у нас может быть будущее — даже вечность. Но, похоже, ты недостойна. — Глаза его инфернально сверкнули. — Ты зашла так далеко, чтобы теперь споткнуться. Какая жалость. И это «жалость» прозвучало как приговор. Это было последнее мгновение перед вашим разрывом. Ты убеждала себя, что никогда больше не увидишь его, даже если тоска будет разъедать изнутри. Того робкого вампирского отродья, которого ты когда-то полюбила всем сердцем, уже не существовало. Остался лишь он — Вознесённый Астарион. И ты уже не способна сказать, в какой миг из бывшей возлюбленной стала новоиспечённой пленницей. Шаги ведут дальше, по залам, по коридорам, как бесплотное привидение, как жрица собственного забвения. Ты ищешь следы, но в этом стеклянном кукольном доме их не оставляет никто.

***

— Госпожа, ваш кофе готов. Куда прикажете подать? — голос слуги разносится по залу, чистый и отточенный, как звон колокола в пустой церкви. Он — тоже часть этого дома: гладкий, безупречный, лишённый любых интонаций, кроме покорности. В нём нет ни страха, ни сочувствия. Одно лишь служение. Ещё один фрагмент в декоре его дворца. Ты оборачиваешься не сразу, словно звук прошёл сквозь тебя, оставив на коже мурашки, будто сквозняк из трещины, которую невозможно найти. Отродье стоит на почтительном расстоянии, руки сцеплены за спиной, подбородок опущен. Глаза не поднимает. Но ты чувствуешь взгляд. Ненасытный, пронзительный. Он здесь — в зеркале, в стенах, в каждом углу, которым обвешан этот дом. Астарион смотрит. Всегда. И ты никогда не выходишь из его поля зрения. — Куда угодно, — произносишь ты наконец, и голос звучит тише, чем хотелось бы. — Разве в этих стенах есть место, где я не под наблюдением? Слуга молчит. Лишь склоняет голову в коротком жесте смирения. Не ответ, а пустая форма, будто он и не услышал твоих слов. Или сделал вид, что не услышал. Ты идёшь дальше, но голос всё ещё дрожит в воздухе, повторяясь эхом, словно строчка из сна, к которому не хочешь возвращаться. Ваш кофе готов... Он всегда готов. Здесь всё всегда готово. Придумано заранее. Предрешено. Любое желание угадывается ещё до того, как ты сама осознаёшь его. Потому что этот дом — продолжение Астариона. Его витражи, его зеркала, его клетки. Его воля. Ты проводишь пальцами по очередной резной зеркальной раме. В отражении — только ты. Но в его платьях, в его халатах. Ты спишь в его постели, ешь пищу, которую велят подать, разговариваешь с людьми, которых он выбирает. Ты не надеваешь обуви, не закрываешь двери, не принимаешь решений. Даже когда пьёшь кофе — это его кофе. Его вкус, его температура, его горечь. И ты сама — тоже его кофе. Чуть горькая. Слишком горячая. Сладкая лишь тогда, когда он велит.