Глава двадцать девятая. Этот маленький, прелестный ад

Комната с выходом в сад была всё ещё нежеланной: тебя туда не ведут — тебя приводят. Релл не смотрит в лицо, не говорит ни слова. Он просто исполняет, потому что так сказал хозяин. Потому что ты — инструмент, который перегрелся и его надо охладить. Щелчок. Дверь за спиной закрывается, и ты слышишь, как проворачивается ключ. Не один раз. Дважды. Слишком старательно, громко, словно на всякий случай. Словно кто-то боится, что ты ещё дышишь, а потому сможешь снова попытаться сбежать. Ты остаёшься одна, и в этой тишине нет спасения, в ней — признание. И ты слышишь его медленно, как капли воды, падающие с раны на пол: ты проиграла. Ярость отступает не сразу. Сначала дыхание тяжёлое, с приглушённым хрипом в груди. Ты подходишь к окну, будто хочешь вырваться, выпорхнуть, но стены сада всё ещё слишком высокие, а твои крылья подрезали ещё до того, как они успели вырасти и раскрыться. Впервые за всё это время ты замечаешь зеркало в пол. Оно не висит высоко. Оно стоит, как судья, прямо напротив кровати, как будто всегда ждало тебя. Ты подходишь, медленно, по инерции, и вдруг замираешь. Ты — голая. Не просто раздетая — оголённая. Содранная. На тебе кровь, засохшая и свежая. На щеке — красный след от осколка зеркала. В глазах — уходящее безумие, остаётся только пустота. Даже тело твоё — будто чужое. Даже изгиб ключиц кажется враждебным. Ты поднимаешь руку и прикасаешься к собственному плечу — и содрогаешься. Не потому что страшно, а потому что это не ты. Это что-то, что он вылепил, вытянул из твоей плоти. Это его пыль на твоей коже, его правила на кончиках твоих пальцев. Ты отворачиваешься. Резко, срывающимся вдохом. Хочешь закричать, но не можешь: грудная клетка будто заперта изнутри. Мышцы дрожат, колени подкашиваются. Ты садишься на пол и слышишь, как сердце начинает стучать по-другому. Слабее. Медленнее. Тише. Комната для канареек не лечит. Она гасит свет. И ты — погасла.

***

Ты не была в этой комнате с тех пор, как Астарион сделал тебя частью интерьера собственных покоев. С тех самых дней, когда твой голос ещё звучал громко, пусть и в пределах его стен. Теперь — только шепот. Только дыхание: неровное, будто забытое в чужом теле. Комната — не твоя. Ничего в ней больше не помнит тебя. Простыни пахнут пыльцой, которую ты не срывала. Зеркала отполированы до блеска, который теперь отражает чужое лицо. Канделябры расставлены иначе. Даже шторы — другие. Более плотные, тяжелее. Они не защищают — они прячут. Даже открытая дверь в небольшой сад, где между серой пылью цветут пионы, не спасает. Свежесть — это иллюзия. Воздух режет кожу — холодный, наглый. Он касается тебя слишком интимно, без разрешения. Прокрадывается под ногти, за шрамы. Обходит грудь, шею, внутреннюю сторону бёдер. И ты вздрагиваешь. От ветра. От себя. От него. Ты хочешь закричать, но голос зарыт где-то под ногтями. Вместо крика — только судорожный вдох, будто вынырнула из чего-то вязкого. И тут — щелчок. Мягкий стук в дверь, поворот ключа. Ты не оборачиваешься. Слишком быстро это стало нормой — быть открытой, быть наблюдаемой, быть проверенной. В дверном проёме стоит она. Алисия. Твоя тень. Девочка, на которую ты сорвалась утром. Молодая, угасшая, похожая на то, чем когда-то была ты, теперь — снова перед тобой. Глаза опущены. Плечи сведены. Она боится и, может быть, ждёт. — Господин приказал… — тихо, почти беззвучно. — …Вас вымыть и… обустроить Ваше комфортное пребывание здесь. Комфортное. Ты улыбаешься этой фразе. Горько. Почти издевательски. Как будто кто-то говорит тебе, что петля удобна, а клетка — уютна. Ты стоишь перед ней, голая, уязвимая, но уже не опасная. Не сейчас. Сейчас ты — разобранная головоломка, разбросанная по полу комнаты. — Набери мне ванну, пожалуйста… — голос звучит иначе. Ни власти, ни гнева, ни яда. Просто пустота, обёрнутая в вежливость. Ты не приказываешь. Ты просишь. Как просят те, кто больше не хочет быть услышан. Алисия кивает. Быстро, почти с облегчением. Она исчезает, как тень, вглубь дома, оставляя тебя одну. А ты стоишь у окна, пионы колышутся на ветру. И кажется, в этом мире только они ещё поют.

***

Девушка возвращается позже, без слов, как будто за пределами этой комнаты — другая реальность, где ты не поднимала клинок, не кричала, не пыталась его убить. Алисия молчит, подбирает полотенца, щёлкает замками на медной шкатулке с солью и маслом, будто всё происходящее — просто ещё одна утренняя рутина. Она не смотрит тебе в глаза. Она знает. Ты опускаешься в воду. Она тёплая, слишком. Почти нежная. И когда она касается твоей кожи — ты вздрагиваешь, потому что ощущаешь, как всё это отмывается. Кровь. Пот. Крик. Грязь внутри. И, словно насмешка, вода быстро становится розовой, потом алой. Красной, как пощёчина. Красной, как твой позор. Ты отворачиваешься. Не хочешь видеть, как она моет тебе спину. Как мочалка скользит по плечам. Как смывает следы всего. Каждое прикосновение — будто приговор. Любое движение — напоминание о том, кем ты стала, и кем никогда больше не сможешь быть. Ты вспомнила, как воткнула клинок в его бок. Почти играючи, совсем вызывающе. Так, будто он был просто целью, мешком с кровью, проходным гостем в твоей истории. Но он не умер. Он улыбнулся. Он приказал запереть тебя, и ты заперта. Твои руки опускаются в воду, и ты наблюдаешь, как она колышется, дрожит, уходит из-под пальцев. Внутри — ощущение воронки. Проклятой, медленно вращающейся в груди. Внутри живота. Внутри черепа. Она засасывает воспоминания: Ты с клинком в руках; Он — с дырой в боку и с презрением в глазах; Твои ноги, босые, по мрамору, как у безумной бестии; Запах крови и желание убивать всё живое. Какие у тебя были планы, Хизер? Выйти в город в этом виде? Искать новых жертв, чтобы Баал тебя хвалил? Взорвать всё это место? Превратить поместье в пепел, а на его месте оставить только яму, такую же, как в тебе самой? Ты не знаешь. И что хуже — никогда не знала. Пена дрожит, пузыри трескаются на поверхности. Ты чувствуешь — это была репетиция, только начало, и сцена ещё не сыграна. И публика — не он. Публика — ты сама. Собственная душа. Если она ещё осталась.

***

Вода тёплая, но неутешительная. Как чужие объятия: формально приятные, но внутри всё равно сквозняк. Отродье касается твоей кожи осторожно, точно знает — любое неверное движение может обжечь. Губка скользит по твоей ключице, вдоль шеи, между лопатками. Запах — ароматная пена и кровь, уже разбавленная, но ещё настоящая. Позорная. Ты молчишь долго. Гладишь водную гладь пальцами, и каждый её всплеск будто насмешка. — Алисия, — голос, как отполированное стекло. Не дрожит. Не колется. Но легко разбить. — Да, госпожа? — мягкий, почти детский шёпот. Ты чувствуешь, как она склонилась ближе, проводит губкой по твоему боку. Ты сглатываешь. Рот сухой, как после крика, которого не было. — Скажи... как он? — пауза. — Астарион. Он залечил её? Ты не уточняешь, но она понимает. Конечно, понимает. — Да, — тихо. — Его рана закрылась. Господин сказал, что боль — временное напоминание. И больше ничего. Ты откидываешься назад, позволяя воде окутать горло. Чувствуешь, как по спине стекает мыльная струйка. — Он зол? Вопрос звучит так спокойно, что Алисия вздрагивает. Привычная к агрессии, но не к этому — к невесомой вежливости, будто ты спрашиваешь про погоду. — Нет… не злился. Он долго молчал, когда вернулся. Только приказал не тревожить его до вечера. Потом он велел… — она замолкает, будто боится дышать, — он велел подготовить для Вас «комфортное пребывание». И принести белую ночную рубашку. Ту, которую он купил вам в Яртаре. Ты смеёшься носом, почти незаметно. Смеёшься, потому что он всё ещё играет в заботу. Даже сейчас. — Он сказал что-то ещё обо мне? — Только то, что… Вы теперь другая. Что он… недооценил глубину вашей… природы. И что «глупо было думать, будто можно надеть на дикость шёлковую ленту и ждать благодарности». Ты замираешь. — Значит, он всё-таки разочарован. — это не вопрос, а просто признание. Алисия кладёт губку на бортик ванны. Её руки дрожат, ты замечаешь это мельком, но не делаешь замечаний. Её страх закономерен и даже трогателен. — А ты, Алисия, что скажешь? Я пугаю тебя? — ты наклоняешь голову, смотришь на неё из-под мокрых ресниц. — Я думаю… — она запинается, — Вы… очень одиноки, госпожа. Ты смотришь на свою руку, поднимаешь её над водой. С неё медленно капает красная капля, будто последнее напоминание. Ты опускаешь её обратно. Круги расходятся, как след от укуса. — Уходи, Алисия. Пока ещё можешь. Пока я снова не проснулась. И в тишине ванной — только звук уходящей воды.

***

Ты стоишь обнажённая, пока она заканчивает вытирать капли с твоих плеч. Всё уже стёрто: кровь — с кожи, остатки позора — из-под ногтей. Всё, кроме мысли, что ты снова не принадлежишь себе. Тело, отданное под чужие руки, снова вымыто под его стандарт. Алисия помогает тебе натянуть белую ночную рубашку. Ту самую — из Яртара. Ту, что полупрозрачная на свету, но выглядит скромно в тени. Он знал, что ты будешь носить её здесь. Знал, что сядешь у окна — как статуэтка на витрине. Ты замираешь. Позволяешь натянуть рукава, застегнуть маленькие пуговицы у шеи. Ни один мускул не дёргается. Как будто ты просто кукла, которую приводят в порядок после вечернего спектакля. Наконец, Алисия делает последний жест — поправляет складку на твоём плече. Тонкое прикосновение. Она отступает, смотрит не на тебя, а чуть в сторону. Голос — почти пустой. — Господин… просил так же передать Вам указание. Ты не отвечаешь, просто ждёшь. Ванильный аромат мыла — единственный запах в комнате, и он начинает раздражать. Алисия продолжает: — Отныне Вам предписан покой. Слуги будут приходить трижды в день: утром — для банных процедур, днём — с едой, вечером — за Вашими распоряжениями. Всё остальное… — она медлит, — отменено. — То есть я под домашним арестом. Твоя фраза звучит почти иронично, но за ней — щёлкающее напряжение. Стеклянная улыбка, из которой торчат осколки. — Господин… сказал, что вам нужно восстановиться. Она говорит это с лёгким наклоном головы, будто повторяет выученную формулировку. — И больше никто не войдёт? Ни писем, ни вестей, ни разговоров? Только сад и тишина? — ты прикусываешь губу, как будто надеешься, что боль напомнит тебе, что ты ещё смертная. — Только сад, — шепчет она. — И Вы сами. Пауза. Чувствуешь, как дыхание на миг сбивается, как если бы кто-то нажал на грудь. Не сильно. Просто с намерением показать: «Я решаю, когда ты дышишь». Ты не смотришь на неё. Смотришь в окно, на пионовый сад. На этот маленький прелестный ад. Алисия молчит. Её шаги почти не слышны, она закрывает дверь, и ты остаёшься одна. В компании сада и тишины.