Глава тридцатая. Воспоминания

Твои дни текут один за другим, одинаковые, как капли воды в стоячем пруду. Не меняются, не искрятся, не оставляют следа. Каждое утро начинается с того, как щёлкает замок. Мягко, будто тебя не запирают, а ласково оберегают. В комнату входит служанка. Не Алисия. Её больше не пускают. Эта новая — безымянная, почти призрачная. Она ставит поднос с завтраком на столик у окна, отходит к двери, склоняет голову и исчезает в тишине. Ты даже не слышишь, как она идёт. Либо она летает, либо ты теряешь слух. Ты почти не ешь. Иногда только пьёшь воду. Тело всё ещё слушается тебя — с неохотой, но слушается. Ты читаешь. Книги здесь пыльные, запах плесени въелся в страницы, как усталость в кости. Они неинтересны, зато в них нет тебя, нет твоих мыслей. Ни одной. Ты научилась читать не ради знания, а ради тишины. Отец молчит. Он где-то глубоко, как зверь, что насытился и теперь отдыхает в пещере. Иногда ты почти скучаешь по его голосу, по той дрожи в теле, по тому внутреннему скрежету, от которого раньше не могла дышать. Но теперь пусто, а это хуже. Астариона нет. Ты не слышишь шагов, не чувствуешь тени за дверью. Ни стука, ни треска трости по мрамору — он будто умер. А может, ты умерла и просто продолжаешь гнить в этой комнате, пока мир делает вид, что ты всё ещё есть. Ты спишь. Ты думаешь. Ты моешься. Смотришь в сад. Иногда ты замечаешь, что стала говорить с зеркалом. Не вслух — губами. Твоя тень отвечает тебе взглядом, порой усмешкой, иной раз — укором. Но чаще она просто наблюдает. Как он. Как дом. Как стены, в которых ты задохнулась. Ты помнишь каждый день, каждую мелочь: трещину на мраморе, смятый лист пиона, царапину на внутренней стороне двери. Тебя лишили всего, кроме одного. Памяти. И, похоже, тебе придётся научиться жить заново.

***

Сначала ты думаешь, что это просто тяжёлый воздух. Давление, будто небо навалилось на особняк, и стены слегка трещат от усталости. Ты сидишь на краю кровати в сорочке, ноги босиком касаются холодного пола, а вокруг всё замирает. Даже воздух больше не двигается. Ни единого шороха — весь мир в мгновение задержал дыхание. Даже свечи в фонарях за окном не дрожат от ветра. Даже цветы в саду стоят неподвижно, точно сделаны из воска. Именно в такие моменты ты ощущаешь, как реальность теряет плотность. Как будто ткань мира становится тоньше — как старое постельное бельё, стёртое до прозрачности. Это напряжение… оно не тревожит. Оно гипнотизирует. Оно зовёт. И тогда ты это видишь. В углу комнаты — там, где стены сходятся под низким потолком, — начинает дрожать воздух. Он не искрится и не мерцает, нет. Он разрывается. Медленно, с глухим треском, как если бы кто-то разламывал кость, открывается зияющая щель. Тонкая, вертикальная, чернильно-чёрная. И из этой щели начинает вытекать нечто… жгучее. Огонь. Но не пламя, какое ты знала прежде. Это огонь, что ползёт, как змея. Он вспыхивает языками и уходит обратно, как дыхание дракона, вглубь. Он сшит из жара и шёпотов, из обугленного воздуха и ритуальных звуков. Ты не слышишь слов, но чувствуешь вибрацию. Тьма раскрывается, словно глаз. Какое-то пространство за гранью, за этим шрамом в реальности. Ты не видишь, что по ту сторону, но ощущаешь: оттуда видят тебя. Тебя просканировали, уже взвесили и измерили. И что-то подсказывает — это не он, не Астарион. Это что-то гораздо более древнее. Баал молчит. Даже он. Ни хриплого вздоха, ни ликующего шёпота. Потому что сейчас в твою жизнь входит кто-то новый. Или может... это просто старый приятель.

***

Тьма расползается по комнате, магический разрыв пульсирует кроваво-красным в глубине портала — он дрожит, как свежевскрытая рана на коже мира, будто сама ткань бытия истекает заклинанием. Изнутри сначала доносится звук каблуков. Не стук, нет — будто когтистый шелест по выжженной земле, томный, уверенный. Между жаром и холодом ты ощущаешь её... дьяволицу. Она шагает вперёд, изящная и ужасная, само воплощение Бездны. Её кожный оттенок — холодная синь, словно обнажённое мраморное тело, а рваные тени от горящего вихря танцуют по её лицу. Рога, как тёмные узоры, венчают голову, а волосы — жестокий огонь, обрамляющий глаза, сверкающие чёрным с искрами. Её улыбка — льда и пламени одновременно, сложная, хищная. Ты сидишь и физически чувствуешь, как здешние идеальные стены дрожат: Мизора — нежданный хаос в этом перфекционистском театре. Она выходит из портала, как будто это гостиная её собственного дома, и весь этот мир — лишь сцена для её появления. Женщина не говорит сразу, она лишь останавливается в тени, скрещивает руки, слегка склоняя голову набок. Изогнутая бровь, полуулыбка, чуть обнажённый клык. И ты, Хизер, не сразу осознаёшь. Не сразу вспоминаешь. Уилл. Контракт. Ад. И вот она — правая рука Зариэль, излюбленная, дорогая интриганка. Суд и искушение Девяти преисподних. Ты ощущаешь, как твои лёгкие предательски напрягаются: ни вздохнуть, ни выдохнуть. Лицо горячее, колени дрожат. Ты не уверена, кому из вас страшно — тебе самой или той, другой, но одно ты знаешь наверняка: Ад пришёл. И он улыбается. — Моя дорогая… — тянет Мизора. Голос — обёртка для яда, шелковый и жаркий, с придыханием, будто она шепчет тебе прямо под кожу. — Ты, как всегда, находишь способы удивить нас. Или… себя? Она ступает ближе. Медленно. Как демон, что не торопится забрать душу, ведь знает — у тебя нет другого выхода. Ты не отвечаешь, не можешь. Только смотришь в эти глаза, как в раскалённое железо. Они узнают. Они помнят. Ты чувствуешь, как в груди просыпается страх, стыд… и что-то ещё. Что-то, чего ты не хотела бы признавать. От этого демоница улыбается шире. — Ну же, Хизер. Разве ты не рада видеть старую знакомую? Ты пытаешься найти слова, но в горле — пустота и комок одновременно. Взгляд её светится: — О, я здесь не для допроса, дорогая. Я пришла посмотреть, как далеко ты продвинулась? Сколько уже костей ты сломала в своём ритуале? — Что тебе нужно? — лишь удаётся выдавить из себя шёпотом. — Ничего… кроме зрелища, — она мягко наклоняет голову. — До смерти интересно, здесь живёт новая звезда или падшее ничтожество? Ты чувствуешь, как внутри обрушивается шторм: Мизора — воплощённое испытание, визит демоницы в твой собственный Ад. Она не пришла предложить пакт или спасение — она пришла наблюдать, вызывая неудобную тьму, которую эти стены не смогут спрятать. — Столько шума, столько крови, а ты всё ещё здесь — в клетке. Милой, конечно, и украшенной. Но всё ещё взаперти. Ты не отвечаешь, и сердце замирает: здесь не должно быть никого. Астарион следит. Ты была уверена. — Что, удивлена? Он ведь обещал тебе полную защиту, да? — она снова улыбается, обнажая клыки. — Но, скажи мне, моя прелесть, защита от кого? От внешнего мира… или от самой себя? Ты срываешься с места, бросаешься к ней, но останавливаешься на полпути. Это не страх и не уважение, просто неопределённость. Она не враг, но и не союзник. — Зачем ты здесь? — ты повторяешься. Мизора театрально закатывает глаза: — О, у тебя нет понятия, насколько я обожаю плохую драму. Особенно когда в ней участвуют такие... интригующие души. Ты и твой возлюбленный Астарион. Ах, да... — она щёлкает пальцами, и с потолка плавно опускается сверкающая золотая лента. Письмо. — Письмо номер двадцать шесть. «Я не могу без тебя, я боюсь тебя, я люблю тебя». Написано в лунную ночь, запечатано поцелуем, отправлено в камин. Но он сохранил копию. Он всегда сохраняет. Ты в ступоре, пальцы сжимаются. — Адова сера, что это за… — И локон. Прекрасный, рыжий, с запахом слёз и ночного масла. Спрятан в шкатулке, рядом с кольцом, которое ты никогда не получишь. Он говорит, что ты забыла. Что ты никогда этого не писала. Что ты сама принесла ему эту прядь. Но… — она делает шаг ближе. — Ты не помнишь, не так ли? И ты действительно не помнишь. Но веришь. — Он стирает меня. — И не только это. — Мизора садится на край кресла, легко, как будто в гостиной у подруги. Она медленно тянет каждое слово, пробуя их на вкус: — Он хочет обратить тебя в своё творение. Свою шкатулку. Свою песню. Да... ты непременно будешь петь, когда он откроет крышку, и умолкнешь, когда закроет. А я? Я предлагаю… альтернативу. Ты смотришь в её лицо и чувствуешь огонь, но не тот, жаркий и расплавляющий. Ты знаешь, что её цена будет чудовищна, однако интерес берёт своё. — Какую? Мизора улыбается: — Свободу. Или, хотя бы, иллюзию её. Я могу рассечь нити. Показать тебе правду. Я не обещаю счастья, но обещаю знание. Хочешь ли ты помнить, Хизер? Хочешь ли знать, что происходит на самом деле, когда ты засыпаешь? Тишина. Даже сад умолк. И ты вдруг чувствуешь — шепот внутри черепа. Тот, что молчит с момента срыва. Баал замер.

***

Ты стоишь посреди комнаты, как прикованная. Ни железа, ни магии — только твоя собственная плоть, тяжёлая, как свинец, и мысли, что вгрызаются в мозг, как гниль в дерево. Демоница не шевелится. Лишь смотрит, с довольной полуулыбкой, будто кошка, что уже проглотила мышь, но с вежливостью ожидает, пока та поймёт это сама. Сквозь грудь проходит судорога. Не боль, но нечто похуже — ощущение, что ты только что увидела себя снаружи. Прозрачную. Уязвимую и выпотрошенную. Отредактированную версию тебя. — Ты хочешь сказать... — слова не идут. Ты чувствуешь, как гортань сужается и горит. — Детка, — Мизора подаётся вперёд, её локти ложатся на колени, а голос становится вдруг мягким, даже сочувственным, — Я хочу сказать, что ты — симфония, которую он давно написал. И ты играешь по нотам. Вопрос не в том, внушал ли он тебе. Вопрос в том, сколько от тебя осталось под этим всем. — Что ты хочешь от меня, Мизора? Дьяволица смеётся. Окидывает взглядом твою комнату: догорающие свечи, тёмные стены, цветы в саду, похожие на надгробные. — Всего лишь поговорить. Показать тебе правду. Ты решаешь — что делать с ней. Она тянет руку. Тонкую, когтистую, с запястьем, обвитым браслетом, украшенным крохотными черепами. — Пойдём со мной. Всего на миг. Дом Надежды скучал по тебе. Тело не двигается, а в груди нарастает гул. Баал молчит, но ты знаешь — он внимает, пока за спиной будто бы шепчет воздух: «Сестра-самозванка. Подделка. Кукла на нитях.» Тишина между вами вдруг становится живой, и сама комната вдруг вытягивает из тебя последние остатки воли, смешивая с пеплом на полу. Ты стоишь, не двигаясь, но внутри всё пульсирует. Гремит. Бьётся. Клокочет. — Любовь моя… — шепчет женщина и улыбается уголками глаз. Её голос всё тот же — шелковый, как дьявольский контракт, обёрнутый в бархат. — Ты правда думала, что это было твоё решение? Что ты сама выбрала его, выбрала остаться, выбрала стать этим… украшением? Воздух вокруг неё дрожит, искрит, искажает стены. Дьяволица подходит ближе. Очень близко. Наклоняется к тебе так, что ты чувствуешь её дыхание — огненное, с лёгкой примесью серы и граната. — Знаешь что? Ты не обязана мне верить. Верить вообще не обязательно. Можно увидеть. Она касается тебя пальцем — лёгкое прикосновение ко лбу. И всё рвётся. Ты не в своей комнате. Ты не где — ты когда. Стоишь в спальне, в его спальне, только без себя. Привидение в собственном прошлом. В кресле — ты. Та, которая ещё верит. Сидит, укутанная в плед, волосы спутаны, глаза тяжёлые, кажешься уставшей. Настолько уставшей, что почти не замечаешь, как он приближается. Астарион. — Ты в порядке, дорогая? — звучит его голос. Он нежный. Как всегда. — Я не помню… — шепчешь ты. — О чём мы вчера говорили. Что я писала… — О, это? — он усмехается. — Глупости. Ты была немного расстроена. Я просто помог тебе успокоиться. Ты видишь, как он садится напротив. — Смотри на меня, любовь моя. И она — ты — поднимает глаза. Контакт. Зрачок в зрачок. И ты слышишь, как он произносит слова. Слова, от которых мир вибрирует, но ты — ты настоящая — не понимаешь языка. Твоя тень замирает. Твоё тело дрожит. Плечи опускаются. А глаза… пустеют. — Очень хорошо, — говорит он, мягко. С искренним удовлетворением. — Ну, вот и всё. Видишь, всё в порядке? Тебе просто нужно немного поспать. Он целует тебя в лоб. И уходит. Ты — та, что осталась в кресле, — смотришь в пустоту, не моргая. Без прошлого. Без воли. Ты резко отшатываешься и падаешь на пол, ударяясь локтем о плитку. Ладони покрылись испариной, тело дрожит. Она стоит рядом, всё так же красива, изогнута, как сатирическая статуэтка. Улыбается тебе, как актриса, что только что окончила сцену на бис. — Сладкое воспоминание, правда? — Мизора поднимает руку и вытягивает невидимую нить между пальцами, будто играет на арфе. — И ты всё ещё думаешь, что он не держит тебя в клетке? Просто не из железа. Ты задыхаешься, не зная, кто ты, но в голове оседает определённая уверенность — это было. Это всё было. — Я могу… избавить тебя от этого. Не успела ты подняться с пола, как она снова рядом. Склоняется, будто в заботе, но в её движениях всё равно есть насмешка. Даже её волосы — струящиеся, почти невесомые — будто дразнят твои собственные: спутанные, влажные, забытые. — Думаю, одного куска было мало? — мурлычет она. — Хочешь десерт, дорогая? Хорошо. Смотри внимательно… Тьма — не как занавес, а как дыхание. Она обволакивает твой разум, и ты снова не здесь. Поздний вечер. Ты сидишь за его письменным столом, в той самой комнате, где тебя больше не держат. Свеча горит почти до конца. Рядом — бумага. Письмо. Чистое, пока что. Ты видишь себя, как со стороны. Наклонившуюся, растерянную, босую. Ты не держишь перо — оно словно держит тебя. И он — в дверях. Не подходит. Просто смотрит. И этого хватает. Тебя охватывает дрожь. Но не страх. Что-то другое. Ты поворачиваешься — и он смотрит тебе в глаза. Глаза. Твоя грудь поднимается, дыхание неровное, ты медленно возвращаешься к письму. — Напиши мне, — говорит он. Голос мягкий. Едва ли он шевелил губами, но ты слышишь. Внутри себя. — Расскажи, как скучала. Как благодарна. Как счастлива здесь. Мне нравится, когда ты говоришь такие вещи… Ты не можешь сопротивляться. Пальцы движутся. Перо царапает бумагу. Ты лжёшь каждой фразой. «Ты был прав. Я была так упряма. Но теперь понимаю, как хорошо ты заботишься обо мне. Ты спас меня. Я не хочу никуда уходить. Это дом. Это мы. Твоя Хизер.» В конце — подпись. Не твоя. Его рукой написанная, но твоей совершённая. Ты кладёшь письмо в конверт, запечатываешь воском. А потом — достаёшь прядь своих волос, завязанную тонкой лентой. Ты не помнишь, как её отрезала. Не помнишь, как решила это сделать. Но ты заворачиваешь её в тряпицу. Кладёшь в шкатулку, в ту самую, что стоит в его комнате. Сама. И на твоём лице — улыбка. Нежная. Не твоя. Душу разрывает немой крик. Слёзы наполняют глаза, и руки начинают судорожно трястись. Сердце не выдерживает, оно трескается внутри. Мизора стоит напротив, и теперь в её лице есть тень жалости. Или игры в жалость. — Он рисует тебя, Хизер, — её голос вкрадчив. — Каждую черту. Каждый шаг. Каждую мысль. Дьявольские руки тянутся к тебе, касаются твоего лица. Стирают слезу. — Я могу стереть следы его мела. Если захочешь.