Глава тридцать первая. Дом Надежды

Одни говорят: мир умрёт в огне,

Другие твердят про лёд

Я долго жил, и кажется мне,

Огонь скорей подойдёт.

 

Но если бы кто-нибудь мне сказал,

что дважды нас гибель ждёт,

я не удивился бы. Я узнал,

что ненависть – толще, чем лёд.

 

И равнодушие холодней

вечных покровов льда.

И если для смерти не хватит огней

Лед сгодится тогда…

Р. Фрост

______________________________

Тишина, обволакивающая твоё тело, была бы почти утешительной, если бы не она. Мизора стоит у окна, на фоне иссиня-чёрного неба, как отблеск несбывшегося желания. В её глазах — мерцание огня, а на губах — полуулыбка, при которой ты не знаешь, кто будет смеяться, а кто — умолять о пощаде. Она поворачивает голову. Не торопясь. Не давя. — Пойми меня правильно, Хизер… — голос льётся, сладкое вино, от которого потом горчит горло. — Я не заставляю. Просто приглашаю. Иногда, чтобы поговорить по-настоящему, нужно... отойти от декораций. Она протягивает руку. Ладонь открыта, жест — не властный, нет. Он… нежный, почти. Но даже нежность в её исполнении напоминает тебе о когтях, что прячутся под кожей. — Дом Надежды ждёт нас. Тихо. Уютно. Без зрителей. Только ты, я… и правда. Она делает шаг ближе, огонь в портале позади неё вспыхивает чуть ярче, будто дышит вместе с её телом. Ты смотришь на неё. На женщину, которая когда-то держала судьбу твоих врагов и друзей в ладонях и играла ими, как куклами. Ты не доверяешь ей ни на йоту, но она — первая, кто не притворяется. Кто не говорит тебе, что это любовь, когда это контроль. Кто не играет в заботу, чтобы разорвать волю. Ты медленно берёшь её за руку; твоя кожа дрожит, как у больного, которого ведут на операцию без наркоза, но ты не отводишь глаз. — Хорошо, — шепчешь ты, почти не своим голосом. И мир исчезает. Потолок комнаты обрушивается звёздами, стены растворяются в клубах тьмы, а за твоей спиной, на полу, медленно тухнет огарок свечи. Последняя, что оставалась. Ты не знаешь, сколько пройдёт времени. Ты не знаешь, выйдешь ли оттуда. Но ты идёшь. В Дом Надежды.

***

Вы оказываетесь в комнате, что не может существовать нигде, кроме как в Аду. Ткань реальности здесь стянута слишком плотно, как перетянутый корсет на теле женщины, которую готовят к жертвоприношению. Стены из полупрозрачного граната буквально дышат, испуская слабое инфернальное сияние. Свет искажает черты, делает их вечно прекрасными, вечно ложными. Пол под ногами — чёрное стекло, в нём отражаешься не ты, а что-то иное. Как будто твоя тень наконец-то отделилась и теперь наблюдает за тобой со стороны. Запах тут... сладковато-гниющий: гвоздика, кровь, ладан. Необычно утешающий, если забыть, где ты находишься. Мизора делает шаг вперёд и облегчённо вдыхает. Театрально, с наслаждением, будто вышла из затянувшейся оперы. — Вот теперь дышать можно, — её голос окутывает тебя, как пар, горячий и маслянистый. — Воздух Материального плана отвратителен, не находишь? Полный чужих желаний, плохих запахов и ложных обещаний. — Она делает театральную паузу. — Правда, вряд ли тебе стоит жаловаться. У тебя был весь особняк. Прекрасный дом, прекрасный мужчина... всё, о чём смертные девочки только мечтают. Ты не отвечаешь; губы пересохли, в животе тяжесть. Ты не знаешь, зачем пришла и чего ждёшь. Знаешь лишь то, что там, в доме, всё шло к гибели, а здесь хотя бы — пауза. Мёртвая точка. Дьяволица проходит к невидимому креслу, которое возникает за её спиной, как послушный зверь. Она садится и закидывает ногу на ногу, каждое её движение будто отрепетировано заранее, и всё равно — от неё не оторвать взгляд. — Хизер, дорогая… — она произносит твоё имя почти с ленью, но в её глазах вспыхивает интерес. — Ты правда думала, что он отпустит тебя? Что кто-то вроде него, с даром Вознесения и жаждой вечности, будет просто… ждать, когда ты сделаешь выбор? Ты сглатываешь; что-то в горле щёлкает. Сухо. Жёстко. — Я… не собиралась его убивать. — говоришь ты, но звучит это так, как будто оправдываешься. — Да, я была в ярости. Да, я потеряла контроль. Но убить его? Нет. Я бы… не смогла. Мизора усмехается, отчего её лицо становится особенно жестоким. — Он на это и рассчитывает. Что ты не сможешь. Что твоя ярость никогда не станет свободой. Потому-то он и хочет обратить тебя, Хизер. Не ради любви. Не ради спасения. — Она подаётся вперёд, и глаза её мерцают, как у змеи перед броском. — Он думает, что если превратит тебя в своё отродье, ты наконец-то станешь принадлежать ему навсегда. Что Баал замолчит, когда ты станешь тенью его плоти. Что всё, что ты есть — забудется. Затихнет. Испарится. Ты дышишь чаще, чем необходимо, кожа кажется слишком узкой. Пульс бьётся в висках, в шее, на языке. Он правда так думал? Он… правда знал, что ты слабеешь? Что ты однажды согласишься? — Ты слишком сильная, чтобы быть сожранной, — вдруг говорит она с удивительной мягкостью. — И слишком опасная, чтобы тебя оставить такой, какая ты есть. Потому-то и стёр память. Потому-то и держит тебя в клетке из золота, как канарейку. Мизора вскакивает и подходит к тебе, берёт за руки. Кожа у неё тёплая, но не по-человечески, прожигающая насквозь. — Но я могу дать тебе не просто выход. Я могу дать тебе путь. Ты выберешь сама, Хизер. Не он. Не Баал. Ты. Она касается твоего лба указательным пальцем. И ты на миг почти веришь.

***

Ты сидишь в кресле, обитом чёрным бархатом. Под ногами ковёр, напоминающий живое существо: узоры на нём шевелятся и дышат. Воздух здесь тягучий, пряный, сладкий. Он не пахнет — он касается. Словно каждое поглощённое тобой облако пытается вплестись внутрь и остаться навсегда. Глаза наблюдают, как она садится напротив. Изгиб её тела неестественно идеален — так искривляют позвонки только в Аду. А губы — те самые, что шептали Уиллу предложения, от которых нельзя отказаться, — изогнуты в полуулыбке. Ты её знаешь. И потому вновь спрашиваешь прямо: — Что тебе от меня нужно? Она поднимает брови — театрально, как будто играет перед пустым залом. — Мне? — она смеётся, прижимая ладонь к груди. — Я просто обеспокоена. Очарована, конечно, — но и обеспокоена. Сказать по правде, ты доставляешь мне куда больше удовольствия, чем я ожидала. Даже Рафаил подумывает поставить на тебя в очередной игре. Но… Она подаётся вперёд; голос становится интимным: — ...я бы хотела понять, Хизер. Чего ты хочешь? Ты прищуриваешься. — Не начинай со мной этой дьявольской чепухи. Я знаю, как вы работаете. Ты не с неба свалилась. Не из доброй воли пришла протянуть руку помощи. Она нежно касается пальцем воздуха — и в нём рождается образ. Твой почерк. Письмо. Потом ещё одно. И ещё. Все — на одном пергаменте, будто ты писала снова и снова, забывая о предыдущем. Все — ему. Астариону. — Узнаёшь? — шепчет она. — Письма, написанные ночью, слезами. Под его взглядом. Без памяти о том, как ты бралась за перо. Или вот это... Она вытаскивает из воздуха шкатулку и открывает её. Внутри — локон твоих волос, всё тот же, из недавнего видения. Всё тот же, что ты сама нашла в спальне, когда он ушёл. Ты чувствуешь, как в груди становится пусто. Мизора наклоняет голову, смакуя момент. — Уж не хочешь ли ты сказать, что знала об этом? Ты не отвечаешь. В груди кипит. — Он управлял твоей памятью. Стирая то, что не нравилось. Подменяя выбор. Не ты захотела быть обращённой, Хизер. Он захотел. Потому что если ты станешь такой, как он, то уже не сможешь уйти. Дьяволица приближается, поднося ладонь. — И вот, моя милая… вопрос не в том, пойдёшь ли ты со мной. Ты уже здесь. Вопрос в том — хочешь ли ты знать всё, или тебе достаточно только этого… локона и дюжины писем? Комната Дома Надежды будто затихает на миг, замерев в ожидании. В воздухе — багряные нити пульсирующей тьмы. За витиеватыми зеркалами что-то шевелится, наблюдает, улыбается. Ты сидишь неподвижно, в горле ком; прямая спина, хищный взгляд, утомлённый страхом и ожиданием. Слишком устала, чтобы верить. Слишком проницательна, чтобы не понять, что дьяволица не пришла просто поболтать и вручить незапланированный подарок. Мизора медленно обходит стол. Её каблуки гулко стучат по полу, отмеряя удары сердца. Она не садится — она возвышается. Взгляд её полон странного довольства, будто тащит перед судом трофей, выменянный у Вечного Закона. — Ты ведь знаешь, кто ты, Хизер. — Голос обволакивает, сладкий и обжигающий. — Не просто женщина. Не просто отродье. Ты — слияние безумия и божественной крови. Ты не создана, ты выкована. Как клинок, как проклятье. Она наклоняется, кладёт ладонь на подлокотник рядом с твоей рукой, почти касаясь — почти, но не позволяя теплу пересечь черту. — Я предлагаю тебе место. Не в Аду, нет. Ты — слишком интересна, чтобы прятать тебя в клетку. Слишком сильна, чтобы стереть. Слишком повреждена, чтобы вылечить. Женщина выпрямляется, расставляет пальцы — между ними рождаются тонкие цепи огня, искристые, точно паутина звёзд. — Стань моей адской гончей. Моим клыком в мире смертных. Мои глаза, мои когти, моя гордость. Не слугой — нет. Оружием. Именем. В воздухе зависает нетерпеливая пауза. Улыбка скользит по лицу правой руки Зариэль, чуть тронутая наслаждением от собственной театральности. — За это — ты получаешь силу. Новую. Адскую. Глубинную. Кровь Баала будет петь по-другому, когда я позволю ей раскрыться. Ты не станешь душой Ада... пока. Это — аванс. Тебе даже не придётся покидать твой прекрасный, гниющий мир. Она подходит ближе, опускаясь на корточки перед тобой, смотрит снизу вверх — почти любовно, почти с благоговением. — Но есть кое-что, чего хочу я, — срывается шёпот, будто это признание: — Мне нужен доступ к твоему сердцу. Не в метафорическом смысле, нет. Настоящему. К тому, что пульсирует в груди. Баал сотворил его, но не подчинил. Оно всё ещё твоё, и оттого — опасное. Но если ты — моя, я смогу сохранить его… для себя. Для тебя. Это не душа. Это... код. Ключ. Источник. Я хочу наблюдать, как ты становишься тем, чем должна была быть. И в нужный момент — удержать тебя от распада. Не для тебя. Для себя. Потому что ты мне... нравишься. И потому что ты — мой гений. Даже если тебя создал кто-то другой. Ты не двигаешься, двигаются только глаза. Поднимаешь их на Мизору медленно, будто разглядывая не существо, а идею, ядовитую и соблазнительную. Слова застывают на языке, тяжёлые, вязкие, словно их придётся выдирать. — То есть, ты хочешь получить моё сердце? — тихо, без интонации, как удар ножа под рёбра. Она улыбается, невинно, наигранно, будто не понимает, о чём ты. Ты не даёшь ей времени на реплику — продолжаешь, уже громче, с хрипотой, словно надламываешься изнутри: — Хочешь заменить его, как произошло с Карлах? Вставить в грудь новый механизм, закованный в адскую бронзу? Сделать меня красивой музыкальной шкатулкой, что заводится твоим именем? Ты откидываешься назад, сдерживая нервный смешок. Руки сжаты в подлокотниках кресла, под ногтями — полумесяцы из крови. — Нет, что ты... Это было бы слишком жестоко. Даже для тебя. Даже по меркам Ада. Не находишь? Мизора делает шаг вперёд — но ты видишь, как замедляется. Лёгкое замешательство в её мимике. Почти тревога. Почти… уважение. Ты выдыхаешь, дьяволица молчит, улыбка трещит по швам. Она, конечно, обернёт это в игру. Конечно, рассмеётся. Но ты уже знаешь — ты только что ударила её. Попала в цель. И теперь… будет торг.

***

В первый раз за всё это время ты смотришь на неё… по-настоящему. Не сквозь насмешку или усталость. Смотришь — и не узнаёшь, ведь не понимаешь. И чем дольше она говорит, чем больше улыбается, тем меньше картинка складывается в голове. Она кидает слова, как жемчужины в грязь, и будто уверена, что ты подберёшь каждую. «Адская гончая», «власть», «твоя кровь особенная», «тебе не придётся уходить в Ад, пока что». Ты слышишь всё это, но как будто через стекло. Ты отродье Баала, и в этом никогда не было никакой загадки или подводного дна. Таких, как ты, было множество. Вас называли оружием, разменной монетой богов, изъянами судьбы. И здесь не было места ни дару, ни миссии или исключительности. Просто множество сломанных кукол с чужим голосом в голове. Но Мизора говорит о тебе иначе, слишком иначе. Как о чём-то... редком. Как будто ты — не просто отродье, а нечто связующее, центральное, и твоё сердце — не мёртвый орган, а что-то гораздо большее. Ты не знаешь. И именно это пугает. Ты не знаешь, почему твоё сердце важно. Ты не знаешь, почему она улыбается, когда произносит твоё имя. Ты не знаешь, почему она говорит «пока что», глядя на твою грудную клетку так, как будто уже протянула туда когти. Ты не знаешь. А знание — это всё, что у тебя оставалось. И в эту секунду, среди багрового света Дома Надежды, тебе хочется забиться в угол. Не потому что боишься демонов, а потому что вдруг стало невыносимо быть собой. Запах серы тонко тянется в ноздри, но он не отвратителен; даже, возможно, успокаивает. Мизора опирается о бархатную спинку кресла, нога за ногу, ухмылка на лице вырезана почти ножом. — Что дальше? — произносишь ты лениво, наклоняя голову. — Печень? Ключицу? Может, грудную кость тебе вырезать? Или, скажем… хребет? Демоница улыбается; слишком широко, чересчур искренне, чтобы быть безопасной. — Ах, милая… Ты начинаешь говорить моим языком. Как же это… возбуждает, — она медленно поднимается, едва не танцуя. Касается пальцем кончика твоей подбородочной дуги. — Но нет. Мне не нужно столько от тебя. Пока. — Как щедро, — кидаешь ты. Губы складываются в лёгкую полуулыбку. Ещё не оскал, но близко. Мизора шепчет, театрально повернувшись к воображаемым зрителям: — Что за мир, в котором адские леди должны быть так терпеливы… Раньше всё было проще: слово, боль, вечность. Теперь — диалоги. Сомнения. Страсть, — она театрально вздыхает. — Ты не ответила. Что тебе нужно. Конкретно. Водишь меня вокруг да около, но я не подписываю контракты, не зная, чем торгую. — Сердце. Просто слово. Просто звук. — И не надо делать из этого трагедии. Я же не предлагаю вырезать его сейчас. Оно мне нужно… как символ. На… будущее. — Прекрасно, — говоришь ты, устало. — Значит, душа тебе ни к чему. Пока. Хочешь сердце, которое и так никогда не было моим. Она смеётся. Шелестом, как занавес в оперном театре. — Вот видишь. Мы с тобой понимаем друг друга лучше, чем ты думаешь. На самом деле, ты уже наполовину моя, просто не оформили документы. И разве не мило, что тебе даже не придётся менять адрес? Ад давно с тобой, любовь моя, — она наклоняется к тебе ближе. Шепчет почти с благоговением: — Ты — пепел и кровь. Убийство и желание. Хаос, оставленный без управления. Ты — идеальная гончая. И на какое-то мгновение ты чувствуешь, как внутри… дрожит. Как будто всё в тебе распознаёт правду в этих словах. Женщина поворачивается к тебе, словно заканчивает монолог в пьесе. Глубокий реверанс, улыбка тянется от уха до уха. — Во всяком случае, дорогая, — тянет она, раскладывая каждое слово, как карты Таро на бархатной скатерти. — Я не требую от тебя ответа сейчас. Комната заливается звонким смехом. — Посиди. Подумай. В своей золотой клеточке под его замками. — Её голос становится ледяным, тонким, почти интимным. — Ты всё равно умрёшь. Не сегодня — так завтра. Ты ведь уже согласилась, не так ли? Ты отдала себя ему. Ты позволила ему разорвать твою природу и вложить туда… своё. А мне… Мне и вампирское сердце подойдёт. Удивительно редкий товар… Она щёлкает пальцами, и в воздухе за её спиной вырастают адские завитки. Тлеющее пламя, сопровождающееся резким запахом серы. Уголок её мантии касается твоей ладони — и ты ощущаешь тепло, как от раскалённого железа. И вдруг… — Ты, как всегда, чересчур тороплива, Мизора. Голос проникает в комнату, как вино в старое дерево. Бархатный, глубокий, с нотками игры, презрения и… удовольствия. Ты узнаёшь его, даже прежде, чем оборачиваешься. Рафаил. Он стоит у стены, как будто всегда был здесь. Вишнёвое вино в бокале. Идеально заострённые черты. И, конечно, — эти глаза. Слишком спокойные, слишком знатные для простого камбиона. Слишком голодные и требующие для аристократа. Мизора застывает. Её губы всё ещё растянуты в улыбке, но плечи чуть меняют позицию — теперь она стоит ровнее. Ты не видела её в таком положении — не до конца оборонительном, но и не игривом. — Рафаил, — говорит она, ни на йоту не меняя интонации. — Я думала, ты забыл дорогу домой. Дьявол подходит ближе, ставит бокал на стол, и тот откликается звонким звуком стекла о полированное дерево. Он наклоняется к тебе и говорит тихо: — Маленькая пташка в клетке. Два демона, играющие в контракты. Один вампир, играющий в бога. И ты, моя прелесть, посреди всего этого. Он отступает и бросает удивлённый взгляд на Мизору. — Сердце, Мизора? — напряжённая пауза заполняет комнату. — Дорогая, сердце? Ты же не будешь утверждать, что не знаешь, какой силы ты касаешься? Или ты уже просила разрешения у Мефистофеля? Женщина не отвечает, только сжимает ладони. Щёлкает коготком по воздуху. Тлеет. Ты молчишь. Но внутри тебя — волнение. Будто вот-вот всё сдвинется, изменится, схлопнется — и ты окажешься посреди новой сцены. А тебя никто не спрашивал, хочешь ли ты участвовать. — Ты ведь умна, Хизер, — Рафаил поворачивается к тебе. — И, возможно, единственная здесь, кто ещё не сказал «да». Может, для разнообразия, мы начнём с твоих условий? Тишина после слов Рафаила будто накрывает комнату пеленой бархата. Мизора делает шаг к тебе. — Ну? — поёт она. — Поведай же нам, милая, как тебя стоит завоёвывать? Рафаил чуть склоняет голову. — Или ты... уже решила? Ты смотришь на них впервые не снизу вверх. Не на свои руки, не в прошлое, а прямо в их лица. И вдруг — ты улыбаешься. Не жестоко. Не обречённо. Холодно. Красиво. Неожиданно спокойно. — Вы оба ошиблись, — говоришь ты. — Не я в вашей игре. Вы — в моей. Мизора моргает, словно ты высказала ей нечто неприлично оскорбительное, слишком личное, глубоко проникающее. Рафаил кривит губы. Легко, будто наигранно, но ты чувствуешь всем своим естеством напряжение. — Я не дура. Не его кукла, не ваша игрушка, — тихо, но каждая фраза подобна капле кислоты. — Астарион — это не про любовь. Это зависимость. Адреналиновая, дофаминовая, выученная. И вы оба хотите стать следующим звеном этой цепи. Хотите быть следующей болью, что держит меня в клетке. Ты поднимаешься и делаешь шаг вперёд. — Так скажите мне: что вы предложите такого, что будет хуже, и что сможет удивить меня больше, чем то, что я уже пережила? Рафаил замирает; затем широко улыбается и шепчет: — Ах, дитя, дитя крови и зова, ты не в плену, ты в зеркале. Ты — угроза, погружённая в шёлк. И оттого смертельная. — Он делает шаг к тебе и уже звучит не игрой, а искренне: — Я пришёл не ради сделки. Я пришёл посмотреть, как ты заговоришь своим голосом. Как ты выберешь. Мизора хищно прищуривается. — Умно, — почти шипит. — Значит, тебе надоело быть канарейкой? Ты поворачиваешь к ней голову. — Я всегда была ястребом. Просто… мои крылья так и не успели раскрыться. И снова повисает пауза, но Рафаил прерывает её и тихо смеётся. — У неё пепел за костями, а они пытались вырастить из неё розу… Он делает жест рукой — и воздух в комнате сгущается. Ад, Рафаил, Мизора — всё это сжимается в ощущение близости чего-то неизбежного. Камбион улыбается слишком спокойно, и оттого в этой улыбке чувствуется предупреждение. Он делает шаг назад, словно сцена завершена, кулисы опущены, остался лишь антракт. — Нет нужды в ответе, — мягко тянет он. — Не сейчас. Слова, брошенные на жар, обугливаются. На лёд — крошатся. Превращая реальность в прах. Он склоняет голову, и голос его становится почти напевным: — Одни говорят: мир умрёт в огне, Другие твердят про лёд Я долго жил, и кажется мне, Огонь скорей подойдёт. Пальцы его слегка щёлкают — не громко, но реальность дрожит. Он не исчезает с помпой, а просто… растворяется. Как будто никогда и не был здесь, и только лёгкий запах серы остаётся в воздухе. Мизора смотрит ему вслед, улыбка на её губах — фарфоровая. Треснутая. Ты видишь, как она будто сдерживает раздражение. Похоже, её сцену только что украли. Она делает лёгкий реверанс — фальшиво-изящный. — Ну что ж, — протягивает она, почти сдерживая яд под языком, — наслаждайся своей свободой. В пределах решёток, конечно. Ты ведь так её ценила раньше… Та-та, — и кивает в сторону пустоты, где недавно стоял Рафаил. И — исчезает. Гораздо более эффектно: пламя, дым, лёгкий дьявольский смех — всё как положено актрисе, чья роль закончилась слишком рано. Ты оказываешься в своей комнате. Золотая клетка, сад по ту сторону окон, шорох пионов, прохлада ветра. Всё вокруг то же, но ты другая. В животе тянет от мыслей, памяти и ощущений. Рафаил что-то всколыхнул в тебе. И вдруг… становится холодно. Не от ветра. А от понимания: Ты всё ещё здесь. Ты не сказала «да». Но и «нет» не прозвучало. Ты шепчешь, едва слышно, глядя в темнеющее окно, где отражение твоего лица — словно призрак самой себя: — И если для смерти не хватит огней… Лёд сгодится тогда. Слова Рафаила продолжают жить внутри тебя, но не как угроза, нет. Как признание. Как правда. Приговор, уже вписанный в кровь.