Глава тридцать вторая. Притворство

Ночь мягко сходит на землю. Мир не меняется, но по загривку пробегается чувство, что ты снова не та, что была вчера. Внутри — тишина, густая и вязкая; Баал молчит, его мысли не царапают и не впиваются голодными когтями в кожу над сердцем, и оттого оно впервые за долгое время не болит. Выжидает. Ты решаешь: хватит стен. Хватит зеркал. Хватит потолков. Берёшь лёгкий плед с кресла — всё ещё пахнущий его ароматом — и выходишь в сад. Пионы качаются, шепчут немые молитвы. Воздух влажный, плотный, будто напитан чем-то старым и до жути тяжёлым. Ты опускаешься на деревянную скамью у фонтана, прикрываешь глаза. Запах сырой земли заполняет лёгкие. Впервые слышно, как шуршат крылья ночных мотыльков, и где-то за кустами скребётся мышь. Этот покой совершенно не выглядит как награда; он, скорее, как костюм на чужом теле. Но он есть, и в нём ты засыпаешь. В первый раз не потому что устала, а потому что внутри что-то отчаянно об этом просит. Во сне всё начинается с тишины. С той самой, что бывает только в дикой природе, когда ночь плотная, как меховой плащ, а звёзды висят низко, так близко, будто их можно собрать в горсть. Ты лежишь на спине: на мягких подушках, на одеяле, что пахнет костром и табаком. Воздух прохладный, но под шатром тепло. Тепло от его тела. Астарион рядом. Он лежит на боку, локтем опершись о подушку, а его пальцы лениво чертят узоры на твоём плече. Когти — чуть длиннее, чем раньше. Ты замечаешь это только во сне. Он смотрит на тебя. Не жадно, не с прицелом. Просто… смотрит. Как на сокровище, которое внезапно оказалось в его сундуке, хотя он не помнит, как прятал бы его туда. — Представь, — шепчет он, голос как вино после бурного дня, — что мы не здесь. Не в лагере. Не в этой войне с Абсолют, Мозгом и личинками. А… где-то в далёком городе. Ты художница. Я — скучающий меценат. И... ты рисуешь меня обнажённого, а я жалуюсь, что у меня свело шею. Ты усмехаешься. В этом сне ты умеешь смеяться — легко, без страха, без слёз. — Ты бы не усидел на месте и трёх минут. — Ах, как ты меня недооцениваешь, любовь моя. Ради искусства я бы долго терпел. Ради тебя — ещё дольше. Ты прикрываешь глаза, чувствуя, как он продолжает водить пальцами по твоей коже. Не с похотью, нет. С чем-то… похожим на тоску. Он вдруг становится серьёзным и тихо говорит: — Знаешь… Я иногда думаю: если бы всё было по-другому — если бы ты встретила меня до… этого, — он жестом обводит всё своё тело, всю свою вампирскую сущность. — Ты бы всё равно выбрала меня? Ты поворачиваешься к нему. Твоя ладонь ложится на его грудь; там нет сердцебиения, и всё равно — ты чувствуешь боль. — Я бы не дала тебе стать этим, — говоришь ты. — Или умерла бы раньше. Вместе с тобой. Молчание. Только хрустящий шорох ночных трав нарушает безмолвное уединение. — А я бы… — он запинается. — Я бы хотел, чтобы у нас была библиотека. Большая. Чтобы ты писала книги, а я их перечитывал. Чтобы у нас была… жизнь. Обычная. Проклятие, я бы даже завёл собаку. Ты смеёшься: это звучит нереально. Почти по-детски. — Ты бы не выдержал собаку. Она бы съела твои туфли. — Тогда кот. Белый. И с характером. Ты киваешь и закрываешь глаза. Мир будто замирает. А потом... Ты просыпаешься.

***

Приоткрыв глаза, ты сначала ощущаешь влажность травы под ногами. Утро ещё не наступило полностью: небо серое, туманное, а листья над тобой дрожат, как ресницы перед слезой. Ты медленно приподнимаешься, отводишь выбившуюся прядь с лица — и тогда видишь его. Астарион сидит под деревом. Прямо напротив. Под одним из тех пирамидальных вязов, что остались от прежней жизни этого сада. Листья над ним кажутся алыми, но это не свет. Это он. Его рубиновые глаза кажутся ярче, чем когда-либо. Он не прячется, не ухмыляется. Просто… смотрит. Как будто ты — редкая птица, что вдруг решила прилететь к нему на балкон, когда вокруг не осталось совершенно ничего живого. Он выглядит иначе. Без сюртука. Без алых манжет. Просто рубашка — тёмная, чуть расстёгнутая, как в старые времена. Он даже сидит не так, как обычно. Ты привыкла видеть в нём хозяина поместья, на пару с проклятым полубогом, но сейчас что-то отличается. Астарион сидит тихо, с ногой, перекинутой через другую, и пальцами, скользящими по траве. Как будто чувствует этот мир впервые. Ты ощущаешь, как дыхание перехватывает, но всё-таки говоришь первой: — Что ты тут делаешь? Он не отвечает сразу. Только продолжает смотреть, словно запоминая изгибы твоего лица. В иной ситуации ты бы подумала, что он соскучился. — Любуюсь, — его голос… ниже, чем обычно. Спокойнее. — Не знал, что ты спишь прямо на скамье, как простолюдинка. Или… как зверь. Это… трогательно. Даже поэтично. Ты отворачиваешься, смотришь в сад, словно в нём найдутся ответы на все вопросы Бытия. Туда, где капли росы собираются на лепестках пионов. Воздух внезапно кажется другим: он стал чище, холодом пробегается по твоей оголённой шее. — Ты снова в моей голове? Или на этот раз всё по-настоящему? — По-настоящему, — он делает паузу. — Хизер, я ведь тоже сплю. Иногда. Пусть и не так… как ты. Сегодня мне не хотелось видеть кошмары. Мне хотелось увидеть тебя. Ваши взгляды встречаются, и в этот момент между вами встаёт то, о чём нельзя говорить. Кровь. Стены. Слова, которые не были сказаны. Клинок в боку. Поцелуи без согласия. Письма, что ты писала, не зная этого. Смех Мизоры. Стихи Рафаила. Вопросы сами напрашиваются быть заданными: «Зачем ты пришёл?» «Почему именно сейчас?» «Кто ты теперь?» Но вместо этого с губ срывается только: — Ты выглядишь… иначе. Вампир улыбается, и этот жест почти честный. Почти. — Иногда… я устаю быть собой. Быть тем, кем ты меня видишь. Тем, кем меня сделал Касадор. Тем, кем я стал после Вознесения. Сегодня я просто тот, кто не смог тебя отпустить. Тишина мучительно зависает в воздухе, заставляя прочувствовать, как внутри грудной клетки отчаянно щемит сердце. Это ненависть и нежность сталкиваются, как волны о скалы. Ты тихо говоришь: — Я не птица, не канарейка. Ты не можешь меня держать здесь вечно. Он встаёт и медленно подходит, в траве не слышно его шагов. — Тогда улетай, — шепчет он, почти касаясь губами твоего уха. — Но скажи мне… куда ты полетишь, если все твои небеса — я? Но ответа нет. Ты просто смотришь на него. Словно впервые.

***

Он стоит перед тобой: не выше, не ниже — просто рядом, как когда-то. Как в шатре, в ту ночь, что так часто возвращается к тебе во снах. Там, где не было Вознесения, проклятий, крови на губах и приказов. Был только он: дерзкий, хитрый, живой. Ты не поднимаешь взгляда, только шепчешь, и голос звучит почти отчаянно: — Ты можешь… побыть собой? Хоть немного? Без игры. Без маски. Без этого всего. Он молчит. Долго. Слишком долго. Но ты не давишь, не пытаешься умолять. Просто позволяешь тишине лечь между вами, как простыне на разгорячённые тела. — Ты просишь невозможного, — наконец говорит он. Голос его мягкий и тёплый, а он садится рядом. Так близко, что ваши плечи почти касаются. — Меня… как «себя»… давно нет. — Не ври, — поворачиваешь голову ты. — Он был. Он смеялся. Он трогал мои руки и делал вид, что не боится остаться ни с чем. Он был… — Слишком хорош, чтобы быть правдой? — он смотрит на тебя с той самой улыбкой, что могла бы превратить лёд в пар. — Или слишком жалок, чтобы выжить? — Слишком живой, — отзываешься ты. — И я по нему скучаю. Высший эльф опускает взгляд на траву. На твои босые ноги. На своё запястье, тонкое, с бледными венами, как будто ищет, за что зацепиться. — Я скучаю тоже, — тихо говорит он. — Но в нашем спектакле не осталось ролей для… нас. Ты поворачиваешься к нему всем телом. Не нависаешь. Не требуешь. Просто есть рядом. — Тогда сыграй для меня… не роль. Просто самого себя. Сейчас. Эту одну сцену. И только для меня. Он вздыхает, лениво наклоняет голову набок и улыбается. По-настоящему. Улыбка медленно, как утренняя заря, растягивается вдоль лица. И это — он. Тот, кто когда-то говорил: «Ну, что за удовольствие — быть чудовищем без чувства юмора?» Тот, кто оставлял подушку в своей палатке с запахом бергамота, потому что знал, как ты подле него засыпаешь. Тот, кто боялся любви, видя в ней лишь подчинение, но всё же подставлял горло. — Хорошо, — наконец произносит он. — Только ты и я. Астарион легко поднимается, словно у него за спиной внезапно выросли крылья. Он ложится на траву, закидывая руки за голову, закрывает глаза и говорит: — Притворимся, что мы просто пара странников. Что у нас есть вечер, звёзды и чуть-чуть вина. Расскажешь мне что-нибудь? Что-нибудь глупое. Например… твой любимый цвет. Ты не смеёшься. Просто ложишься рядом и отвечаешь: — Фиолетовый. Почти чёрный. Как небо до грозы. Белокурый эльф щурит один глаз. — Конечно. Ты была бы не ты, выбери ты… скажем… жёлтый. Ты улыбаешься. — А твой? Он долго молчит. Потом шепчет: — Цвет твоего смеха. Его, конечно, не существует. Но я его видел.

***

Ранняя заря была длинной, но не тянулась в бесконечное ничто. Она текла мягко, неспешно, как ручей, обрамляющий два тела, раскинувшихся в прохладной траве. Сад — твоя клетка, твой приют, твоя тюрьма — впервые за долгое время перестал казаться узким. Он распахнулся вверх, к звёздам, к росе, к дыханию, что выходит из него, как будто он — тоже живое существо. Как будто всё это правда. — Хочешь знать мой любимый звук? — спрашивает он, и ты поворачиваешь голову. — Надеюсь, это не будет звук удара ножа о кость, — отвечаешь ты лениво. — Вот теперь обидно, — хмыкает он. — Хотя… если быть честным… не в точку. Ближе будет тот стон, который ты случайно издаёшь, когда тянешься по утрам. Протяжный, ленивый… очень непристойный. Не то чтобы я считал, конечно. Но он бывает примерно в шестидесяти двух процентах утр… Ты закрываешь ему рот рукой и хохочешь, как не смеялась целую вечность. — Прекрати! — умоляешь сквозь смех. — Я же всё ещё могу тебя ударить! Вознесённый ласково отводит твою руку и глядит прямо, открыто, будто между вами и правда ничего нет. — Не можешь. Сейчас — нет. Ты даже смеёшься, как человек. — В следующий раз засуну тебе жёлудь в рот. Чтобы замолчал. — В рот? — он приподнимает бровь, с самым развратным выражением лица, которое ты только видела. — Знаешь, я не думал, что ты так инициативна. Это уже на грани откровений. — Ты невозможный, — мотаешь головой, всё ещё смеясь. — Серьёзно, Астарион! Он ложится снова, подложив руки под голову, будто это обычная ночь. Обычная женщина рядом с ним. Обычный лес. — Ну, если говорить о невозможном, — протягивает он лениво. — Однажды я хотел жить в домике на берегу моря. Без пафоса. С запахом соли и горького кофе по утрам. Думаешь, мне бы шло? — Кофе — да. Дом — нет. Ты бы сорвал занавески, потому что они «оскорбляют твой вкус», и закопал бы серебряную посуду в сад, если бы кто-то случайно подарил её тебе на Лунный пир. Он издаёт глубокий, довольный смешок. Такой тёплый, что ты почти забываешь, что всё это — понарошку. — Ты слишком хорошо меня знаешь. — Потому что я тебя слушала. Даже когда ты делал вид, что не говоришь всерьёз. — Это делает тебя глупой или опасной? — Скорее… влюблённой. Когда-то. — ты поворачиваешься к нему. — А теперь — просто сломанной. Астарион молча смотрит на тебя. Тихо. Без насмешки. — Мы оба. Только ты не пытаешься это скрыть. Вы снова замолкаете. Раннее утро обнимает, а над головой пролетает летучая мышь. И вдруг он подаётся чуть ближе. Не для спонтанного поцелуя, а просто, чтобы прошептать: — Если бы ты могла снова выбрать... выбрала бы меня? — он звучит не так, как всегда. Почти хрупко. Ты не отвечаешь сразу. Протягиваешь руку, кладёшь на его грудь — туда, где должно быть сердце. Оно молчит, но мнимое тепло от тела всё ещё есть. — Я бы выбрала себя. Ту, кем была тогда. До Баала. До Орин. До твоих приказов. И если бы ты снова полюбил меня такой… да. Наверное, да. Он накрывает твою ладонь своей, сжимает её и шепчет: — Тогда мне повезло. Хоть когда-то. Так вы лежите до самого рассвета. Двое, потерянных в саду. Не Вознесённый. Не Избранная. Просто Он и Она. На один последний, ускользающий момент.

***

Ветер лениво гладит сад, запутавшись в ветках над головой, а трава чуть хрустит под вашими телами. Всё в этом мгновении натянуто, как старая простыня, вот-вот готовая лопнуть. Но вы лежите. Разговариваете. Смеётесь, как когда-то. Как будто бы… — Ты ведь всегда знал, что шёл не туда, — произносишь вдруг ты, бросив взгляд в небо. — В тот вечер, когда мы напились и спорили, кто из нас первый упадёт в реку, если прыгнуть с моста. Астарион поворачивает к тебе лицо, его брови приподняты. — Ты не права. Я прекрасно знал, куда прыгал. Просто рассчитывал, что ты пойдёшь первой. Я — эстет. Мне важно наблюдать. — Ах, значит, всё это время я была всего лишь... занимательным зрелищем? И ты видишь, как он делает вид, что задумывается. — Скажем так, я восхищался тобой... профессионально. Как восхищаются танцовщицей на лезвии клинка. — Прекрасно. Тогда я беру за вход три души и один локон из вашей коллекции. Только с доставкой на дом. Он смеётся. Чисто, искренне. Смеётся так, как ты давно не слышала, и это выбивает из колеи, потому что он снова становится тем. Тем самым. До... всего. — Хизер, — его голос становится чуть ниже, почти интимным. — Если бы я тогда знал, что ты будешь моей единственной навязчивой мыслью на все последующие столетия… я бы, возможно, прыгнул сам. — Ты бы не прыгнул, — улыбаешься ты, повернув голову к нему. — Ты бы схватил меня за руку и потянул за собой. Превратил бы падение в спектакль. С цветами. Аплодисментами. И финальным поклоном. — Признаться, ты меня чертовски хорошо знаешь. — Это всё ещё пугает тебя? — Нет. Просто раздражает. К слову, дорогая, у тебя были планы на сегодня? — спрашивает он, прищурившись. — Или ты просто решила смутить меня своим присутствием и безупречным видом? — Я хотела впасть в меланхолию и смотреть на пионы, — отзываешься ты. — Но они почему-то смотрят на меня как на преступницу. Астарион фыркает. — Боги, какая драма. Преступление — любоваться тобой издалека? Тогда, думаю, я виновен по всем пунктам обвинения. Ты улыбаешься, хоть и устало. Он рядом, по-настоящему; не как властелин особняка, а как тот… прошлый. Смешной. Слишком громкий. Слишком живой. Слишком твой. Вы болтаете, всё время вспоминая какие-то глупости. Он шутит про ваших старых врагов, и ты смеёшься до слёз, до боли в животе, но где-то внутри зарождается тяжесть. Она расползается под кожей, будто яд. Молчание на пару вдохов. А потом — как будто между прочим, почти небрежно, почти случайно... — Астарион… — ты произносишь его имя как извинение. Он чуть поворачивает голову. — Скажи… тогда, в малой столовой... Я правда сказала это? Он делает вид, что не понял, и тянет спектакль. — Сказала что, дорогая? Что хочешь бросить меня ради садовника? Ах, да, он и правда хорош собой. — Я попросила тебя обратить меня, — тихо перебиваешь ты. — Это… это было по-настоящему? Его лицо чуть застывает, но не теряет лёгкости. — Ну, ты была на удивление убедительной. Хотя я, признаться, ожидал подобного предложения где-то между шестым и седьмым столетием наших взаимоотношений, а не... Ты отворачиваешься. Воздух вдруг стал слишком плотным, и он чувствует это. Приподнимается и садится ближе, голос мягкий, даже почти заботливый: — Почему ты спрашиваешь? Ты сжимаешь губы. Смотришь перед собой, не на него, подняв ладонь в сторону неба. — Потому что я не хочу этого. Не сейчас. Не так. Я не… я бы никогда не сказала этого. Не та я. — Ты уверена? — его голос вкрадчив. — Может, это была часть тебя, которую ты не хочешь признавать? Та, что устала быть добычей. Та, что хочет выжить. — Или та, что устала быть живой, — резко бросаешь ты. — Не думал об этом? Он молчит, и ты добавляешь, чуть тише: — Я не хочу вечности с тем, кто смотрит на меня как на сломанную вещь, которую нужно замкнуть под стеклом. Зависает протяжная до боли в костях тишина. Он долго смотрит на тебя, а потом вдруг произносит: — Я не хочу тебя чинить, Хизер. Я хочу тебя сохранить. — Для чего? Он улыбается... но в глазах радостного настроения больше уже нет. — Чтобы помнить, что даже в этом мире… меня никто не убил. Ты опускаешь взгляд. Слова в горле застревают. Удивительно, как было легко с ним снова сблизиться. И как страшно — потерять себя окончательно. — Почему я тогда попросила тебя обратить меня? — Потому что я хочу, чтобы ты осталась со мной. Навсегда, — он усмехается, как будто в этих словах ничего такого нет. — Но если ты думаешь, что тебе будет скучно, обещаю: я стану невыносимым. Утро приходит без предупреждения. Без деликатного касания, без намёка на прощания. Оно просто наступает с оглушительной ясностью, с удушающим теплом, как приговор, зачитанный в зале суда. Свет льётся сквозь листву, размывая границы сна и реальности, вырисовывая на твоей коже мягкие золотые пятна, будто следы когтей, оставленных ночью. Ты лежишь рядом, глаза ещё прикрыты, как будто можешь притвориться, что ночь продолжается. Но его дыхание уже изменилось, и ты знаешь — всё вернулось. Веселье растворилось в первых лучах, как маска, сползшая с лица. Всё, что было, осталось позади, как глава в книге, которую ты никогда больше не перечитаешь. — Хизер, — голос Астариона хриплый, выдохнутый, как табачный дым. Он касается твоей щеки, и тепло его ладони ложится неожиданно мягко. — Смотри на меня. Ты не хочешь. Но подчиняешься. На себе ты ощущаешь цепкий взгляд, и он даже почти нежный. Почти. Но ты слишком хорошо знаешь этот оттенок: это не любовь, это прицел. — Я заберу тебя у него. Даже если ты этого не хочешь. Даже если каждая из твоих женщин… — уголки его губ приподнимаются в подобии улыбки, — будет выцарапывать мне глаза и выть на луну, чтобы стереть моё имя из твоих костей. Ты не отводишь взгляда; слова рвут грудь изнутри. Горячо. Медленно. — Они не найдут во мне ничего, знаешь? — продолжает он, почти ласково, как будто рассказывает сказку. — Ни души, ни пощады. Только азарт. Только это вечное, больное желание владеть. Всей тобой. Всеми вами. Сразу. Слёзы подступают неожиданно. Не из страха и даже не из боли, а из того, что ты веришь ему. — Я… — начинаешь ты, но голос срывается. — Ты не можешь… ты не должен… — Не должен? — Анкунин ухмыляется, качает головой. — Хизер. Сердце моё, ты ведь уже знаешь: я всегда беру то, что считаю своим. Ты просто ещё не решила, кем ты будешь. Моей. Или ничьей. Слеза скользит по щеке, а он ловит её пальцем и пробует на вкус. Привычка? Или жест? Ты не знаешь. Он смотрит на тебя ещё несколько мгновений и молчит, а затем тяжело поднимается на ноги — как человек, который давно им не был. Смахивает пылинку с рубашки, приглаживает волосы. И всё возвращается. Маска. Ты смотришь снизу вверх — как тогда, у костра, в самом начале. Но теперь это не шутка и не игра. Это приговор, вынесенный в шелках и с улыбкой на устах. — Думаю, пора закругляться, — говорит он буднично, как будто подводит итоги делового обеда. — Театр уже ждёт. Мы опаздываем. Астарион отходит на шаг, бросая быстрый взгляд в сторону особняка. Солнце ещё не взошло полностью, мир только начинает дышать, но ты уже знаешь: утро кончено. Всё снова началось. — Сегодня вечером, — добавляет он, не поворачиваясь полностью, — я буду ждать тебя в кабинете. Он делает паузу. Ветер касается твоей шеи, а Вознесённый улыбается уголками губ — чересчур спокойно и сдержанно. — Чистой. Красивой. Робкой, — он делает акцент на каждом слове, словно расставляет декорации. — Без этой твоей спеси. Без взглядов исподлобья. Без слов, за которые потом будет стыдно. Ты сжимаешь пальцы, чувствуя, как под ногтями всё ещё прячется след недавнего ужаса. Он знает и наслаждается этим знанием. — Нам ведь надо закончить начатое. Согласна? Ты видишь, как он кивает сам себе и разворачивается. Отдаляется спокойной, беззвучной походкой. Не торопясь. Как будто всё уже решено. И ты остаёшься. Одна в саду. Среди зелени, которая почему-то кажется неестественно яркой. Пугающе живой. Непрошеной. Пока тишина снова превращается в клетку. В ту самую, в которую ты всё ещё не решила: тебя заперли… или ты вошла туда сама.