Глава сорок шестая. Вызов на поклон

Ты так и не сдвинулась с места; одна рука всё ещё прижата к груди, вторая — беспомощно опущена, ноющая от вязкой, тупой боли, в которой, казалось, уже пульсировал воспалённый жар, будто под кожей начало гнить что-то чужеродное и заражённое. Ты не звала слуг. Не сменила одежды. Не омыла себя. Ни снаружи, ни изнутри. Так и рухнула, не столько в постель, сколько на эшафот. Простыни были холодны, скомканы, пропитаны его запахом, плотью и правом. В них — уверенность, с которой он распоряжался тобой, будто знал: ты останешься. Что вернёшься сюда, на ту самую постель, что стала ареной, алтарём и клеймом. И ты осталась. Лежала, уставившись в потолок, не мигая, будто темнота могла стереть реальность. Дыхание было отрывистым, с задержками, словно каждая заминка отсрочивала неизбежное — его возвращение. Или хотя бы возможность быть снова увиденной. Оценённой. Взятой. Сон не пришёл. Он и не мог прийти. Разум в панике выискивал хоть какую-то лазейку, пока тело продолжало медленно распадаться: щипало, зудело, пульсировало в паху, не как след возбуждения, а как ожог, как позор, который не смывается. В животе — тугой узел, тошнотворный, ядовитый. Мысль о том, что ты не остановила его… что не ударила сильнее… что в какой-то момент просто позволила — она корёжила изнутри, точно ржавчина. Или, быть может, ты была уже слишком раздавлена, чтобы вымолвить хоть одно «нет»? А потом — шаги. Лёгкие, медленные, до зубного скрежета знакомые. Он вошёл в комнату, словно всё в порядке. Словно вечер был обыденным. Словно ты всё ещё принадлежишь ему. Ты даже не шевельнулась. Закрыла глаза — не от усталости, а из инстинкта. Притворилась, что умерла. Что ушла. Что ты — не ты. Что он — лишь сон, дурной и навязчивый. Что с тобой всего этого не было. Что с тобой ничего больше не происходит. Но Астарион подошёл ближе. Ты почувствовала перемену в воздухе: едва уловимое тепло его тела, не требующее дозволения. Он молчал, не звал, не просил; просто стоял у изножья. А потом — наклонился. Его губы коснулись твоего уха. Едва-едва. Как прикосновение прощения, или как напоминание: «Я всё ещё здесь». Пальцы — бережно, почти заботливо — поправили одеяло. Словно он имел право на мягкость, а жестокость искупается вежливым прикосновением. Он сел на край кровати, и ты ощутила его дыхание возле виска. Пахло пряностями. Кровью. Домом. Почти. Ты едва не вздрогнула; отвращение поднялось волной, но ты осталась лежать, вцепившись в край матраса. Сжавшись. Безмолвная. Ничья. Как вещь, оставленная после использования. Как тело, которое забыли убрать. Он лёг рядом. Ты лежала, слыша его дыхание — ровное, неторопливое. Он был спокоен. Он был доволен. Как если бы всё произошло по обоюдному согласию. Глупая. Послушная. Загрязнённая. Идеальная. Ты ненавидела его. Медленно, с горечью. Ненавидела его присутствие. Его уверенность. Безмятежность. Каждую деталь: от прикосновений, которые ещё помнила кожа, до пустоты, которую он оставил вместо тебя. И всё, что ты могла — это тихо вжиматься в край кровати, как можно дальше. Хоть на несколько дюймов. Хоть на тень расстояния.

***

Свет, просачивающийся сквозь занавески, не золотит комнату, а льётся мертвенно-бледным, выцветшим сиянием, словно сама реальность разучилась быть живой. В нём нет тепла — только бестелесное напоминание о том, что ночь закончилась, а страдание, увы, нет. Ты не спала: лежала неподвижно, укутавшись в смятые простыни, прижимая к груди сломанную руку так, будто пыталась скрыть не травму, а позор. Боль в ней — тупая, тягучая, вязкая — уже стала фоном. Но едва ли невыносимее был не физический надлом, а мысль, пронзающая разум с маниакальной регулярностью: он всё ещё здесь. Ты слышишь, как отворяется дверь. Спокойно. Как будто вопли и хрипы, разносившиеся по стенам этой комнаты, были лишь пустым шумом, не имеющим значения ни для него, ни для внешнего мира. — Доброе утро, — произносит он с той ленивой, полусонной насмешкой, которой одаривают питомца, нашкодившего ночью. — Ты сегодня особенно... долго спишь. Видимо, ночь удалась. Ты поднимаешь на него взгляд. Он одет в халат, волосы прибраны, кожа чиста. Пахнет свежестью, одеждой, покоем. Чужим утром. Чужой жизнью, от которой тебя отделяет всё — и кровь на бёдрах, и пустота за грудиной. — Хочешь, я прикажу подать завтрак? Или ты всё же предпочитаешь питаться злобой? Не самый сбалансированный рацион, конечно… но, признаться, тебе идёт. Ты молчишь. В желудке вакуум, во рту — металлический осадок, как будто на зубах осталась собственная решимость, разгрызенная ночью до крошки. Астарион подходит ближе, присаживается на край постели. Взгляд у него оценивающий, даже не любопытствующий, а изучающий, как будто ты — не любимая женщина, а удачно сломанная вещь. Экспонат, в котором всё ещё можно найти нечто полезное, если хорошенько покопаться. — Болит? — спрашивает он, уже протягивая пальцы к бинтам на твоей руке. Движения неспешные, уверенные, в них нет жестокости, и в этом самое ужасное. Он мог бы снова причинить боль — легко, почти не задумавшись. Ты отворачиваешься от отвращения. Он по-прежнему здесь. По-прежнему считает, что может трогать тебя. Что имеет на это право. — Мне не больно, — выдыхаешь ты тихо. — Мне просто... противно. Он улыбается, точно твои слова потешили его и скрасили утро. — Вот оно как, — тянет он ласково. — А я-то подумал, что тебе... понравилось. Ты знаешь, что с этого момента всё станет хуже, но молчание больше невыносимо. Оно гниёт в горле, распирает изнутри. — Ты — ошибка, — произносишь сдержанно. — И если у меня ещё осталась хоть капля воли... я исправлю её. Он снисходительно и игриво смеётся, воспринимая в твоих словах ничто иное, как просто забавный фарс. Вознесённый склоняется к твоему уху, голос его становится шелестящим, липким, почти интимным. — Если бы у тебя осталась хоть капля воли, милая... — он замирает на миг, давая словам впитаться в кожу, — Ты бы не осталась здесь. Ты бы выпила ту кровь и сбежала, или перерезала себе горло. Ты действуешь молниеносно, поворот — и в руке уже пульсирует призванный клинок: зыбкий, как колебание ярости, но острый, как истина. Ты направляешь лезвие к его горлу. Вампир на миг замирает, в глазах читается удивление. Затем — ловкость: он перехватывает твою руку, выворачивает здоровое запястье, заставляя с твоих губ сорваться рваный, стыдливый крик. Осознание того, что он не боится ни тебя, ни твоего клинка, раздавливает тебя окончательно. — Ах... — шепчет он с фальшивым восхищением, — Так мы проснулись… злыми? Он сжимает твоё запястье, отводит лезвие вниз, вдавливает его в матрас рядом с твоим бедром. — Попробовала, — говорит он, едва касаясь губами твоей щеки, — И теперь мы оба знаем, что ты всё ещё хочешь жить. Рубины глаз сияют холодным триумфом. — Но за попытку… — усмехается. — Респект. Ты замираешь. Баал просыпается. Он говорит внутри. Слаба. Поздно. Убьёшь — когда прикажу. Не раньше.

***

Астарион устроился у изголовья, полулёжа на подушках с изощрённой небрежностью, демонстрируя ленивую уверенность того, кто чувствует себя не просто в безопасности, а в праве. В одной руке книга: изысканный том в кожаном переплёте, страницы шуршат под подушечками пальцев, но глаза скользят по строкам без истинного интереса. Его присутствие, как и чтение, — не более чем форма наблюдения. Он следит. Выжидает. Ты лежишь к нему спиной, сжалась в комок от исчерпанности: физической, нравственной, внутренней. Волосы спутаны, кожа под одеялом липнет к простыням, будто от чужой вины, и вся ты — тяжёлый, неподвижный сгусток отвращения, боли и едва узнаваемого чувства… жалости к самой себе. Ты пыталась уйти в транс, раствориться в безвременье, где не существует ни тебя, ни его. Но не вышло. Спазмы в сломанной руке выстукивают размеренные глухие удары. Пульсация не отпускает, расползается под кожей медленно, с нажимом, как внутреннее гниение. И где-то на этом фоне его присутствие воспринимается уже не как угроза, а как часть новой, чуждой анатомии — паразит, вживлённый в рёбра, чужая субстанция, приросшая к боли. И вдруг — голос. Безмятежный, почти водянистый, лишённый резких граней. Вкрадчивый, словно не требует ответа, словно незначителен сам факт разговора: — Раны у нас заживают быстро. Особенно на шее… на груди. Даже кости — если не раздроблены в пыль — срастаются за пару дней. Ты удивишься, как скоро снова сможешь держать клинок. Ты не отвечаешь. Не двигаешься. Одна секунда. Другая. А потом, будто отзываясь на собственную омерзительную живучесть, срываешься на хриплый выдох: — Я не «мы». Я всего лишь отродье. Свежее, жалкое. Тебе не о чем беспокоиться. Наступает тишина. А потом — шелест страниц и его голос, вкрадчиво-притворный, с той самой интонацией, которую он использует, когда считает тебя особенно медленной ученицей: спектакль уже идёт, а ты вновь опоздала к началу акта. — Отродье… звучит резко, не находишь? Почти звериным отголоском отдаёт, как будто ты за решёткой. В какой-нибудь клетке. Грязной. Тесной. Хм... Хотя, признаться, ты туда залезла сама. Он делает паузу. — Я же тебе говорил, мне ближе другое слово, — говорит он мягко, почти благоговейно. — Консорт. Ты моргаешь. Раз. Другой. Внутри что-то непроизвольно и мерзко дёргается. Омерзительное узнавание того, что даже здесь, даже сейчас он продолжает нарекать тебя своей в самых выверенных, обтекаемых оборотах, заполняет твоё существо. — Оно звучит куда благороднее, — продолжает он, поглаживая корешок книги пальцами, словно речь о чём-то безупречно изысканном. — Консорт. Это звучит… элегантно и достойно. Почти по-королевски, что скажешь? Особенно — для такой непокорной, как ты. Гораздо привлекательнее, чем бедное, затравленное отродье, мечущееся по ночам в поисках вины и прощения. Ты не отвечаешь. Просто вжимаешься в подушку, кутаешься в ткань, сжимаешь себя здоровой рукой, как будто этим можно собрать распадающееся изнутри тело воедино. Астарион усмехается негромко и беззлобно. Смех лишён яда, звучит в достаточной мере ласково — как нечто безвредное, если бы только ты не знала, как искусно он умеет прятать жало под вуалью вежливости. Он аккуратно откладывает книгу на прикроватную тумбу, складывает руки на груди, лениво вытягивает ноги. Взгляд его скользящий, оценивающий, слишком внимательный, сконцентрирован на тебе, ты чувствуешь это спиной. Лежишь сжатая, позвоночник изогнут в оборонительном рефлексе, как у зверя, зажатого в углу. — Ты ведь понимаешь, я мог бы не возвращать тебя, — произносит он почти негромко, как если бы речь шла о прогулке. — Я всё ещё могу, если ты действительно этого хочешь. Он делает паузу, натянутую, как струна, а потом, будто сам себе отвечает: — Нет. Не хочешь. Ты просто не уверена, хочешь ли быть здесь собой. Ты всё же решаешься сказать, не оборачиваясь: — Я не уверена, есть ли у меня ещё это «собой», — отвечаешь глухо, практически чужим голосом. — Или ты его уже сожрал. Он усмехается с показным облегчением и театрально вздыхает. — Как драматично. А ведь я всего лишь поправил тебе одеяло и поцеловал на ночь. Ни крови, ни когтей. Ни одного наигранного жеста. Ты поворачиваешь голову. Астарион, как всегда, безупречен — красивый до анатомического абсурда. Ты ненавидишь это. Ненавидишь его. И себя — за то, что всё ещё это видишь. — Не прикасайся ко мне, если ты не человек, — произносишь ты устало. — Или хотя бы не делай вид, что ты человек. Он закатывает глаза с томной, изысканной грацией. — Ах, прости, моя дорогая. Забыл, что ты у нас — последний страж нравственной чистоты. Как неловко. Он подаётся вперёд, локти опираются о колени, глаза — прямо в тебя, беспардонно, с той хищной сосредоточенностью, что всегда предшествует нападению. — Скажи мне тогда: когда, по-твоему, я перестал быть человеком? Ты молчишь. — До укуса? После? Или когда я держал тебя, как фарфоровую куклу, чтобы ты не разлетелась по полу с криками? Ты стискиваешь губы, а он улыбается, чуть заметно, зная, что дотянулся. — А может, это ты перестала быть собой, Хизер? Может, всё это вовсе не про меня? Ты молчишь, ведь знаешь: каждое слово — это ещё одна монета в его коллекцию власти. Он раздражённо выдыхает, опрокидывает голову на подушку. — Превосходно. Снова умолчание. Это, надо признать, чрезвычайно выразительно. — На его лице расползается горькая улыбка. — Мы с тобой — как два древних скелета, захороненные в одном саркофаге. Рядом, но врозь. По вечности на каждого. Ты снова сворачиваешься в комок. Всё, что остаётся, — отступление вглубь себя, в ту вязкую пустоту, где уже нет даже боли. Только вязь, как серая глина, обволакивающая органы, мысли, память. Ни обиды, ни слёз. Только он. И ты. И то, что когда-то было между вами, а теперь — ритуальная имитация. Ты ведь правда верила. Верила, что он остался. Что всё ещё может быть тем, кем был. Тем, кто целовал тебя не ради подчинения. Кто видел в тебе родную душу, а не расходуемый материал. Вечер в лагере вспыхивает внутри тебя внезапно, без дозволения, как искра в сухом мху, и ты не успеваешь ни отвести взгляд, ни выставить привычную внутреннюю стражу, ни спрятать это за рассудком, который любит называть память “материалом”. Запах костра. Тёплый жир на котелке. Треск веток, звучащий так уверенно, будто мир и вправду держится на простых вещах: огне, соли, людских голосах, что теряются в темноте и не оставляют после себя печатей. Тьма вокруг палаток тогда была мягкой и честной, она не требовала паролей, не доказывала права, не пахла замками. И ты помнишь день, который к этому вечеру привёл: как ты не заставила его укусить Арай Облодру, не произнесла холодное “надо”, не подняла над этим громоздкую конструкцию морали и выгоды, не прикрылась красивым “мы спасём мир”, а просто увидела его нежелание и прошла мимо, не наступив. Для тебя это было проще, чем должно было быть. Для него, как ты понимаешь теперь, это было почти чудом. А вечером он сам позвал тебя. Без привычной театральной точности, которой он обычно подрезал реальность, делая её удобной. Почти неловко, будто слово ещё не нашло в нём правильной маски и вышло наружу таким, каково есть. Он стоял в стороне от огня, там, где свет становится слабее и лица не требуют выражений. Ему было важно, чтобы на него не смотрели лишние глаза, даже когда казалось, что смотреть уже нечем, что вы исчерпали друг друга до дна. Плечи его были напряжены, улыбка существовала, но пустовала, как тщательно вычищенная витрина, в которую забыли положить предмет. — Я… думаю, нам нужно поговорить, — сказал он. И его голос не мурлыкал, не искал выгоды, не искал угла, из которого удобнее ударить. Он звучал человечески. Жалко. Настояще. Слишком голо, чтобы в нём можно было спрятаться. Ты шагнула ближе. Осторожно. Не как к добыче и не как к угрозе, а как к чему-то хрупкому, что опасно трогать не потому, что оно тебя убьёт, а потому, что оно может треснуть. — С тобой всё в порядке? Астарион коротко хмыкнул, будто само слово “порядок” было дурной шуткой, усталой и слишком старой даже для него. — О да, я в порядке. Я просто… чувствую себя мерзко. Послушай. У меня был план. Простой и милый план. Соблазнить тебя, переспать с тобой, манипулировать твоими чувствами, чтобы ты никогда не предала меня. Всё казалось таким простым. Инстинкт… привычки, выработанные за двести лет обольщения, дали о себе знать. Он произнёс это почти ровно, и именно это “почти” было страшнее любой дрожи: он не оправдывался. Он признавался. Не просил снисхождения, не торговался, не подсовывал тебе красивую версию себя. Он называл грязь грязью, и ты вдруг увидела, сколько силы требуется, чтобы не украсить собственное падение. И ты, вместо того чтобы ударить, спросила, потому что тебе стало страшно не услышать ответ, страшно оставить его в одиночестве с этой правдой, страшно самой себе признаться, что тебе важно. — Значит, наши ночи на самом деле ничего для тебя не значат? Он поднял глаза. В этом взгляде не было триумфа. Там сидела злость на самого себя и усталость, которую не выковывают ни в клетках, ни в насмешках, ни в привычке выживать. Усталость от собственной роли, от того, как долго она носилась на нём, как кожа, которую невозможно снять без боли. — Конечно, значат. В этом и проблема… или, по крайней мере, её часть… Близость, любая близость с кем-либо, это то, что я использовал, чтобы заманить жертву… к нему. И хотя я понимаю, что между нами всё по-другому, быть с кем-то рядом по-прежнему кажется… чем-то грязным. До сих пор вызывает отвращение и ненависть. Я просто не знаю, как иначе быть с кем-то. Конец фразы он проглотил, словно та была костью, застрявшей в горле, и ты увидела это: в нём всё ещё жил навык молчать о самом важном, потому что за важное обычно били. Ты помнишь, как в тот момент не сказала ничего умного. Никаких аккуратных формул, которые звучат как обещания, но не несут веса. Ты не предложила спасательных канатов, не стала строить будущее из слов. Ты сказала единственное, что у тебя было, потому что именно оно оказалось честнее любой терапии и любой морали: — Я дорожу тобой. Бесконечно. Астарион моргнул, будто не ожидал, что мир может отвечать не угрозой и не сделкой. — Правда? И тогда ты обняла его. Ты обняла его так, как обнимают, когда нет рычагов, нет нужды доказывать, нет даже мысли “выгодно”, когда остаётся один человеческий жест, который не требует договора и не оставляет в руке ножа. Он застыл, ошеломлённый. В нём ещё жила привычка не верить прикосновениям, не доверять теплу, считать любую мягкость подготовкой к удару. И всё же спустя несколько долгих ударов сердца он, нерешительно, как будто спрашивая разрешения у воздуха, обнял тебя в ответ. Это было не победой. Это было началом, ещё не оформленным в судьбу, но уже существующим в теле, в том коротком промежутке, когда человек перестаёт быть функцией и вспоминает, что может просто стоять рядом. Воспоминание гаснет, как огонь, которому не дали дров. И возвращается настоящее: холодные простыни, запах крови и власти, тиканье часов, его ленивый голос, его право прикасаться так, будто последствия отменены чьей-то подписью. В комнате всё расставлено правильно, и именно от этого хочется выть, потому что правильность здесь не про безопасность, а про закреплённый порядок, где ты снова превращаешься в объект, а не в человека. Тьма в этом месте не мягкая. Она юридическая. Она с печатями. Ты ведь правда верила. Верила, что он остался. Что внутри него всё ещё жив тот, кто однажды позвал тебя поговорить, потому что ему было стыдно; тот, кто принял объятие, потому что не знал другого выхода; тот, кто выбрал не манипуляцию, а признание, и тем самым впервые сделал шаг в сторону жизни. И именно поэтому сейчас в тебе так ясно звучит то, что в лагере не хотелось произносить: вещи, которые находят своё имя и свой вес, редко остаются нетронутыми. Они либо становятся началом, либо превращаются в доказательство, предъявляемое тебе же в суде твоей памяти. И у суда этого нет милости, есть только неизбежность. Ты хохочешь. — Что-то забавное? — Астарион приподнимает бровь. — Ты никогда не менялся, Астарион. Проблема в том, что это я действительно изменилась. — О, неужели? — в голосе его почти ликование, но ты не позволяешь ему продолжить. — Я больше не пытаюсь тебя понять. Он замолкает. Секунда. Другая. В комнате — лишь тиканье часов, будто насмешка над самой концепцией времени, которая здесь больше не имеет значения. — Ты всегда умела разрушать момент, — говорит он вяло и сонно. — Настоящий дар. — Может, потому что все твои «моменты» изначально были ложью. — Очаровательно. Тогда скажи, прошу: чем ты сейчас лучше меня? — улыбается он. — Ты мне, блять, руку сломал, — шипишь ты и отворачиваешься. А внутри, в самой глубокой, не проговариваемой трещине твоего сознания, смеётся кто-то другой. Баал знает. Он всегда знает. И сломанная рука странным образом больше не болит; когда-то твоё возлюбленное отродье вознесло стены из своих слабостей, и ты непременно, подобно ему, возведёшь свою месть из расколотых костей.