Глава сорок восьмая. Зеркало и сера

Астарион уехал после обеда. Он был безупречен: затянут в алое и чернь, словно вырезан из витража; по-нарциссически совершенный, утомлённый властью, но не самим собой. Ты не уточнила, что он скажет Уиллу. Не спросила, зачем осталась одна. Ты уже знала: выборов больше нет. Слуги стучались в дверь с мягкой, сдержанной обходительностью, словно помнили: госпожа этого дома — вещь непредсказуемая и, может быть, даже смертельная, если к ней подойти без должной дистанции. Ты не открывала двери. Лишь коротко бросила в сторону: — Сегодня не беспокоить. Собственный голос прозвучал глухо и отстранённо, как будто говорил кто-то другой — не ты, не тело, лежащее в этой постели, не оболочка с перевязанной рукой. Комната погрузилась в вязкий полумрак, воздух застыл, как застоявшаяся кровь. Ты не спала. Просто лежала. Дышала. Наблюдала, как потолок постепенно теряет очертания, как узоры на гардинах начинают дрожать, словно занавесь между мирами. Пол под ногами походил на зыбучее болото, а собственное тело — как чужая, обременяющая оболочка, которую ты больше не узнаёшь. И тогда пришёл голос. Не громкий и не напористый, но близкий, интимно пронзительный. Как шёпот, вросший в кости; дыхание, которому больше не нужен рот. Она — слабая. Она слушала, как он ломает тебя, и молчала. Позволяла. Стояла за дверью, притворяясь невидимой. Как будто это что-то значило. Веки словно приросли к глазам. Она всё ещё здесь. Ходит по дому, как будто имеет право дышать. Как будто он может касаться и её. Он касался, ты знаешь. Он пил. Он запирал её между стен, когда ты была ничем. Когда ты лежала в крови. Ты дышишь чаще, мелкими рывками, словно воздух стал резким, наэлектризованным. Пальцы под простынёй непроизвольно дрожат. Убей её. Медленно. За то, что не стала тобой. За то, что никогда не станет. За то, что посмела быть рядом с ним, когда ты была на коленях. За то, что ещё жива. И ты чувствуешь. Прикосновение. Точно чья-то рука скользит вдоль лопатки. Подобно когтям — острым, влажным, — что отмечают участок кожи чуть ниже шеи. Тело напряжено, но не сопротивляется. Внутри поднимается другое чувство — опасное, тяжёлое, как яд в крови. Желание. Медленное. Греющее. Твой взгляд цепляется за дверную ручку. Холодная латунь. Алисия, вероятно, уже подходила, слушала, дышишь ли ты, решила, что всё под контролем. Возможно, она прямо за дверью. Возможно, она думает, что ты всё ещё её госпожа. Но ты не знаешь, кем ты стала. Ты — не та, что лежала здесь минуту назад. Не та, кто умела говорить «нет». Баал не предлагает. Он открывает двери. А за ними — выход. Из жалости. Из страха. Из человечности. Ты чувствуешь, как Его сила капает в кровь. Как пряность серы становится слаще, чем жидкость в кубке. Как она говорит тебе: «Ты достойна боли. Но ты достойна и воли». В коридоре кто-то дышит. Ты знаешь, кто. И знаешь, что шагов до неё — меньше, чем до себя. — Ты серьёзно? — текучий голос Мизоры скользит по воздуху, разрезая тишину с ленивой грацией кислоты, выбивая тебя из внутреннего Соблазна. Демоница выходит из зеркала, словно оно всего лишь вода; плёнка, поддающаяся её прихоти. Кружево рукавов дрожит в полумраке, отражая едва уловимое движение, волосы уложены безупречно, улыбка — филигранно вылепленная, преднамеренно ядовитая. — Даже дверь не соизволила открыть, — фыркает она, осматриваясь. — Скажи, это новая аскеза или репетиция собственных похорон? Неужели всё так запущено? Её взгляд скользит по тебе с привычной дерзостью, но в нём появляется нечто большее: интерес, едва ли не уважение. Красные глаза улавливают в твоих зрачках нечто новое: тусклый, вязкий свет, отливающий затхлым вином. — Ах, милая… — её голос понижается. — У тебя теперь взгляд, как у выдержанного вина: густой, тяжёлый и бесценный. Просто великолепие. Она подходит ближе, неторопливо опускаясь на край постели. Разворачивается боком, как королева бала, сделавшая паузу ради одной достойной реплики, и устремляет взгляд на твою перевязанную руку. — Надеюсь, он хотя бы поблагодарил, когда ломал тебе кость? Или ты у нас теперь совсем без гордости, как товар без маркировки? Ты моргаешь, и Мизора приподнимает уголки губ. — Ну же, скажи хоть слово. Хочешь, я подсыплю ему в рубашку клопов? Уверена, он терпеть не может всё мелкое, прыгающее и кусающее. — Перестань, — хрипишь ты. — Говори, зачем пришла. Мизора делает вид, будто её ранили: театрально прижимает ладонь к груди, закатывает глаза, как актриса, чей монолог сорвали на репризе. — Такая холодность. Я являюсь, когда воздух пропитан твоими тёмными мыслями, и что получаю? Ни вздоха, ни слезинки, ни даже вопроса, скучала ли я. Хоть бы маленькую истерику… ради приличия. — Время, — парируешь ты. — Моё. Оно уходит. Верно? Мизора умолкает, вся её игривость сминается в одну паузу, тяжёлую и прямую. — Да, — отвечает она просто. — С каждым днём ты отдаляешься. От себя. От него. От собственной воли. Ты медленно приподнимаешься, опираясь на непослушные мышцы. Жест даётся с трудом, каждое движение отзывается болью, как эхо чужих рук. Женщина наблюдает за этим с молчаливым интересом, как за странным цветком, проросшим сквозь пепел. Потом тянется вперёд, её пальцы едва касаются твоей щеки. Прикосновение лёгкое, почти трепетное, но в нём сквозит не ласка, а нечто более древнее — проверка, проба. — Такая холодная… и такая красивая, — шепчет она. — Тебе идёт эта мраморная тишина. Красные глаза, призрачная кожа, прямо как у статуи у врат Аверно. О, если бы статуи могли молчать с таким же достоинством. Ты лишь смотришь на неё. — Он сделал тебя своей, — продолжает она. — Но не навсегда. Всё, что он берёт, — Баал забирает сполна. Ты ведь это знаешь, да? Ты качаешь головой без протеста, ведь больше нет смысла отрицать очевидное. Она приближается, и её ладонь опускается на подушку рядом с тобой, лицо же оказывается в опасной близости от твоего; горячее дыхание, губы, затаившиеся между слов. — Вечность — слишком опасная игрушка, чтобы дарить её мужчине, который не умеет беречь своё имущество... — шепчет она. — А ты… ты мне нравишься, Хизер. Больше, чем положено. Даже больше, чем сама себе признаюсь. Я могу помочь, но ты должна захотеть вернуться к себе настоящей. Не к тому, кем он тебя сделал. К тому, кто когда-то знал, как вырывать чужие сердца своими руками. Глубокий вдох проходит через тебя, как будто внутри нечто взвешивает: умерло ли уже, или всё ещё живёт вопреки. — Иначе он убьёт тебя, — шепчет она ближе, прямо в дыхание. — Не сразу. По частям. По фразам. По касаниям... И Баал будет собирать это, как коллекционер: тебя, его, остатки ваших иллюзий. Ты опускаешь взгляд, лицо обретает каменную неподвижность. — Что ты предлагаешь? — Время, дорогая. Оно действительно утекает. Стремительно, бесповоротно. Тик-так, тик-так, — она выдерживает паузу, давая тебе больше времени на осознание положения дел. — Сердце твоё больше не бьётся, но, поверь, оно всё ещё может остановиться. Ты должна сделать свой выбор, пока ещё не поздно. Я предлагаю перестать быть клеткой для чужих голосов. Оно будет в надёжных руках. — В твоих? — ты хмыкаешь. — В тех, что умеют держать слово. Моё слово — сила, что не берёт благословения ни у Него, ни у твоего... энтузиаста. Взамен ты получишь три вещи. Первая: тишина, где раньше было шипение твоего Тёмного Соблазна. Вторая: огонь, который слушается тебя, а не родословную. Третья... Право сказать «нет» и чтобы это услышали. Даже те, кто привык не слушать. По телу пробегает дрожь и ты поднимаешь на неё взгляд. — А Рафаил? Она наклоняет голову, будто прислушивается к голосу, который слышит только она. — Хм? — с ленцой. Затем лёгкая усмешка. — Ах. Он. Ирония в её тоне сродни вину, давно перешедшему в уксус. — Был... не в восторге, признаю. Но это уже неважно. Демоница нежно и участливо сжимает твой подбородок двумя пальцами. — Всё решено, ты больше не обязана волноваться. Ни о чьих бы то ни было амбициях. Ни о соглашениях, заключённых под треск адского пламени. Ни о репутации, ни о цене. Всё это — вне твоей юрисдикции теперь. Она неторопливо встаёт, аккуратно приглаживает платье, убирает невидимую складку. — Ты можешь продолжать пить из его руки. Ждать. Слушать тишину и смотреть в потолок, пока он снова не вернётся за тем, что осталось от тебя, — женщина близко склоняется к тебе; до тёплого выдоха, до намёка на прикосновение губ к уху. — Или можешь встать. Пока ещё есть что поднимать. Тело даже не рыпается, сидит, замерев в ожидании. Мизора разворачивается и, не оборачиваясь, почти достигает зеркала, прежде чем остановиться. — Я скоро вернусь. Или ты придёшь ко мне, — произносит она с равнодушием провидицы и пожимает плечами. — Разницы нет. Главное, чтобы, когда это случится, ты ещё была собой. А я буду ждать. Та-та! Она исчезает, как капля в гладкой воде, оставляя после себя только запах серы, что едким, навязчивым напоминанием проникает в ноздри. Чего же ты хочешь, Хизер? Когда им всем уже будет достаточно?