Глава сорок девятая. Огонь с двух сторон

Она ушла, и зеркало вновь застыло в молчании, утаив в своей глубине отражения, которых никто не просил. Воздух по-прежнему насыщен серой, терпкой, слащаво-прогорклой, как дыхание преисподней, задержавшееся в горле. Пахнет не комнатой. Пахнет тобой. Точнее — тем, что от тебя осталось. Ты не двигаешься, остаёшься в том же положении, растянутая на простынях, как забытая реликвия, утратившая своё назначение. Впервые за долгое время ты по-настоящему одна. Без его взгляда, его руки, его тени. Без чужих голосов, рвущих твою волю на части. Без Мизоры, Баала, Астариона, Рафаила, без наблюдателей и постановщиков сцен. Только ты и тишина. Но тишина — предатель, она не приносит покоя, лишь подчёркивает отсутствие смысла, затаившееся в идеальной отделке стен и потолков. В первые минуты ты просто остывающее, изношенное тело, рука которого больше не ноет. Очевидно, снадобье подействовало, а значит, ты действительно «поела». Не по собственной воле. По команде. Как животное, усмирённое после побоев. Мысль приходит не внезапно, без вспышки возникает, подобно тяжёлому и горькому осадку. «А если всё это уже не имеет значения?» Ты медленно поворачиваешь голову, глядя на пустеющий кубок, что стоит у изголовья. Внутри — остатки густой жидкости, темнее вина, ближе к жизни. Почти как ты: истощённая, отжатая; наполненная лишь на последнем дыхании. Рафаил. Мефистофель. Астарион. Баал. Мизора. Зариэль. Все они — сущности, имена, титулы. Каждый протягивает руку, каждый требует, каждый, без исключения, выбирает за тебя. Ты вспоминаешь — не с болью, а с тупым, отрешённым вниманием — как тянулась к его рукам, как голод сводил с ума, ломал гордость, как ложилась рядом, потому что иначе было бы хуже, или страшнее. Или просто… невозможно. «Я говорила себе, что борюсь. Но, может, я всего лишь никогда не переставала подчиняться?» Комната вокруг кажется чужой: слишком просторная, чересчур приглушённая. Ни один из предметов в ней не носит следа твоего присутствия. Всё — как витрина. А ты — как случайный фрагмент, выброшенный волной и застрявший в драгоценной оправе. Ты видишь перед собой лицо Мизоры, вылепленное из насмешки, точно прорисованное, слишком красивое, чтобы верить в его честность. Оно не несло жалости, лишь вежливо обозначало приговор: твоё время истекает. Не скоро. Уже. «Если всё, что мне осталось — это выбор между тем, как сгореть… что из этого назовётся свободой?» Служить Астариону, утопая в его любви, вывернутой вожжами. Служить Баалу, в экстазе разрушения, став храмом боли. Служить Аверно, принимая роль, которую тебе выписали без прослушивания. Каждая дорога — к кому-то. Ни одна — к себе. Ты снова закрываешь глаза. Ты не хочешь отдыха, хочешь сна. Настоящего. Того, из которого не пробуждаются. Но даже это тебе не принадлежит. «Если бы мне дали волю — я бы ушла? Или всё равно вернулась?» Ответа нет. Даже намёка. Ты остаёшься. Лежишь. И просто доживаешь до вечера.

***

Ты не ощущаешь момента, когда сон подменяет явь. Мысли путаются, вязнут, теряют очертания, как и тело, которое больше не подчиняется. Всё сливается в вязкую, густую массу — усталость, покорность, тоска — неотделимые, неосознанные. Сопротивления нет, ты просто уходишь вглубь, как уходит в воду камень: с последним эхом тишины на поверхности. Всё внутри сдавлено, обескровлено, но снаружи — непривычный покой, будто сама ткань жизни на мгновение ослабила хватку. Врата Балдура, узнаваемые до боли, до обиды. Камень под ногами ещё помнит твою поступь, как и ты — запахи улиц, гари, чужой крови на клинке. Всё кажется знакомым. Почти неизменным. Но всё — уже не тем. Всё — уже не твоим. Тогда вы победили. Голос Баала стих, исчез, оставив после себя лишь твоё собственное дыхание, прерывистое и живое. В те минуты ты чувствовала себя существующей. Не чьей-то. Не отданной. Своей. И он был рядом. Астарион. Величественный, гибкий, безупречно красивый, как нечто, вырезанное из самого тщеславия. Уверенность струилась с него, как пар с утреннего камня. Он был близок к своей цели — достаточно, чтобы ты чувствовала, как грохочет его слава на пыльных улицах. Но вместо триумфа — тишина. Он смотрел. Прямо. Долго. И только на тебя. Ты согласилась быть его глазами. Ты осталась, когда другие отвернулись. Ты держала его за руку, когда он стоял на краю. И ты сказала: «Нет». Нет обращению. Нет бессмертию под его властью. Нет зависимости, даже завуалированной под любовь. Ты не кричала. Не молила. Ты просто позволила ему уйти — в рассвет, в пламя, в неведомое. И подумала: «Так, наверное, уходит бог». …что-то касается твоей щеки. Ты вздрагиваешь, и дыхание сбивается от внутреннего обрыва, что пришёл без предупреждения. Ты помнишь, как просила: не трогать. Никогда. Никому. Ты открываешь глаза. Он. Сидит рядом, как будто и не уезжал. Тень от его фигуры ложится на вашу постель, словно всегда была здесь. Он склонился — не с привычной хищной грацией, не с властной уверенностью. В его взгляде — нечто иное. Как будто… скучал. — Привет, — тихо произносит он. Голос мягкий и глубокий; такой, каким он говорил редко в те отрывочные минуты, когда прикасался не из желания обладать, а из странной, невнятной памяти о том, кем когда-то мог бы стать. Астарион улыбается, и губы его дрожат, будто сдерживают то, что уже не нужно говорить. — Ты спала, — он касается твоего лба губами. — Прости. Не хотел будить. Но ты… ты такая красивая, когда забываешь, что хочешь умереть. Ты не двигаешься и не подаёшь ответного сигнала, и он это чувствует — не торопит, не настаивает. — Я скучал, — шепчет он. Его пальцы на твоей щеке осторожные, почти невесомые. — Ты ведь тоже скучала, правда? Ты смотришь ему в лицо. Оно — всё ещё твоё. Всё ещё страшно знакомое. Словно весь ужас произошедшего не смог выжечь в тебе его очертания. И ты не уверена: это всё ещё сон? Первым, что всплывает в сознании, становится страх. Не острый ужас, не паническая вспышка, но вязкое, глубинное чувство, тяжёлое, как осадок, рождающееся не в уме, а в теле: в животе, в лёгких, в изгибе позвоночника. Инстинктивный страх, пробуждающий в теле дрожь прежде, чем мысль успевает назвать её по имени. Страх, от которого невозможно оторваться — только замереть. Будучи сонной, ты не понимаешь, как он оказался здесь. Он уехал. Он исчез. Ты… пыталась его убить. Видела, как в его взгляде вспыхнуло то едва уловимое — не шок, не ярость, а понимание: ты способна. И всё же он гладит тебя по щеке. Так просто. Так буднично. Будто ничего не произошло. Будто ты вновь его. Только его. Медленно и глубоко ты вдыхаешь. Осторожно, будто воздух в комнате отравлен и любое необдуманное движение может нарушить хрупкий баланс между выживанием и падением. — Почему ты вернулся? — твой голос охрип, сдавлен, словно ты не произносила слов вслух уже целую вечность. Анкунин улыбается. Тепло, слишком знакомо, настолько, что в этом выражении нет ничего утешительного. — Потому что ты здесь. А я — твой. — говорит он легко, с оттенком ироничного обожания. — Ну, и Уилл оказался куда скучнее, чем я рассчитывал. Ты моргаешь. Один раз. Второй. Внутри поднимается волна — гнев? тоска? отвращение? — но на поверхность не прорывается ни единого слова. Рано. — Так просто? После всего? — ты сжимаешь пальцы в простыне, не замечая этого жеста. Он бросает взгляд на твою руку — ту самую, что всё ещё помнит боль, и его улыбка становится шире, как будто он наслаждается самим фактом её существования. — Ты пыталась убить меня, — произносит он, как бы между прочим, — но не смогла. Вознесённый чуть склоняет голову набок. — А значит, всё ещё впереди. Разве не так? Ты поднимаешься, и спина откликается ноющей болью, виски гудят, словно отдалённые колокола. — Ты не боишься? — спрашиваешь ты. Его лицо почти рядом, и дыхание касается твоего. — Я боюсь только скуки, Хизер. И пока ты рядом — скуки нет. Хочется его ударить, закричать, разрыдаться, вцепиться в него, разбудить в себе ту, что умирала и спросить, где он был, когда тебе не хватало воздуха. Но ты не делаешь ничего. Потому что он здесь. Потому что его взгляд — тот самый, каким он смотрел, когда видел в тебе не игрушку, а чудо. И ты не знаешь, чему верить. — Я не знаю, кто я для тебя, — произносишь ты. — Я — отродье? Игрушка? Любимая? Угроза? Он чуть отстраняется, смотрит внимательно, будто вслушивается не в слова, а в паузы между ними. Его взгляд странно мягок. Почти… печален. — Всё это. И ещё больше. В этом и заключается твоя прелесть. Ты уводишь взгляд; слишком опасно — смотреть. Потому что если поверишь, если допустишь хоть крупицу надежды, всё остальное рухнет. — Я вернулся не потому что мне не больно, — он снова касается твоего лба губами. — Я вернулся, потому что мне всё равно, что ты чувствуешь. Ты замираешь, воздух в груди становится тяжёлым, словно он наполнил тебя свинцом. — Я вернулся, потому что ты — моя, — голос превращается в шёпот. — Даже если ты ненавидишь меня. Даже если мечтаешь вырвать мне сердце. И если однажды у тебя получится… я надеюсь, ты заплачешь. Ты зажмуриваешься, ведь не знаешь, что страшнее: его власть над тобой… или твоё невыносимое влечение к ней.

***

Ты не можешь больше слышать себя — собственное дыхание, дрожь в голосе, которую, несомненно, улавливает он. Поэтому ты говоришь — не от желания, а из необходимости сказать что-то отвлечённое. Чтобы сбить ритм, не дать тишине добраться до самого дна. — Что… хотел Уилл? Астарион не отвечает сразу, смотрит долго и пытливо, с той пугающей сосредоточенностью, с которой смотрят не на собеседника, а на пустоту — проверяя, действительно ли перед ними человек, а не оболочка, случайно сохранившая очертания прежнего облика. Затем откидывается на подушки, вытягивает ноги с ленивой самоуверенностью того, кто чувствует себя хозяином — не комнаты, а положения. Будто бы вы делили этот вечер тысячу раз и тысячу раз обманывали себя, что всё ещё есть о чём говорить. — Говорил о скучном, — бросает небрежно, почти с усмешкой. — О торговле, о восстановлении порта, о городской безопасности… Он пожимает плечами с манерной усталостью. — Всё то, что я, как ты знаешь, предпочитаю не замечать. Ты киваешь. — Он спрашивал о тебе. Мышцы замирают, и ты уверена, что он чувствует это сразу, почти интуитивно. — Я сказал, что ты… адаптируешься. Что тебе нужно время. Что ты всё ещё моя. — Зачем ты ему об этом рассказал?.. — ты поворачиваешь голову, слова цепляются за язык, но едва успевают дополнить вопрос. Он уже смотрит на тебя с тем выражением, которое всегда было хуже прямой издёвки: мягким, внимательным и нежным, и потому невыносимым. — Ты всё отводишь взгляд, Хизер. Всё время уводишь разговор в сторону. Боишься. Белокурый эльф делает паузу, не требует ответа и этим пугает сильнее. Он ложится ближе, локоть касается твоего. Голос — шёлк с занозами. — Мы только начинаем. Ещё не было ни предательства, ни боли, ни конца, а ты уже устала. Уже хочешь уйти. Ты отворачиваешься, но он продолжает, и каждое слово — как капля крови, а ты не имеешь возможности её достать. — Почему тебя настолько пугает вечность со мной? Молчание сгущается, превращаясь не в покой, а в ожидание чего-то невыносимого. Как шёпот перед криком. Как затишье перед разрушением. Ты сглатываешь; язык сух, губы трескаются от напряжения, голос натянут, как порванная струна, едва удерживающая звук: — Потому что я не верю, что мы вообще когда-либо начались. Мы не пара. Не союз. — ты спокойно поднимаешь взгляд. — Мы — ошибка, которую никто не осмеливается исправить. Ты хочешь, чтобы я стала твоей, а я… даже собой быть уже не могу. И в твоей вечности нет места для меня, только для образа, который ты отлил из своей воли. Из своей жажды. Он медленно и беззвучно выдыхает, как если бы сам подталкивал тебя к этим словам — и всё же не был готов к их остроте. Его пальцы на мгновение сжимаются в кулак: лёгкое, почти невидимое движение. — Тебе следовало стать богиней, — шепчет он. — А ты всё ещё мечтаешь о свободе. Без резких жестов и показной ярости он поднимается с постели и уходит к окну в своей безмолвной обиде, в этом изысканном, молчаливом разочаровании, которым он владел в совершенстве. Стоит, смотрит не на улицы, а в стекло, размытое вечерним светом, способное предложить ответы или, по крайней мере, избавить от необходимости задавать вопросы. Спина его напряжена, как у того, кто вслушивается не в голос другого, а в собственное неудовлетворение. Ты приподнимаешься. Медленно, почти с опаской, будто каждое движение требует разрешения. Позвонки откликаются сухим, неприятным хрустом, как старая створка, забытая в ненастье. Тело ломит, сердце прислушивается к тишине, которая становится всё тяжелее. — На что именно ты рассчитывал? — произносишь ты, глухо, воспроизводя усталость, ставшую формой речи. — Ты же никогда не ждал. Не спрашивал. Ты просто приходил. Брал. Повелевал. И снова безмолвие. Но в этой тишине уже что-то изменилось: ткань рубашки на его плечах натянулась, когда пальцы сжали подоконник. Он всё слышит. Каждый твой вдох. Каждую интонацию. — Ты обратил меня, — продолжаешь ты. — Думал, это укрепит твою власть? Закрепит её окончательно? Повисает неудобная пауза. — Так вот… нет. Ты поднимаешь взгляд, не рассчитывая на встречу глазами, но не теряя надежды, что он, хотя бы сейчас, осмелится услышать. — Мой Отец всё ещё во мне, Его голос не утих. И теперь вы оба говорите одновременно. Один слева. Другой — справа. А я между вами. — Ты вдыхаешь, тяжело, срываясь. — Я в клетке, и огонь подступает с двух сторон. Вампир неохотно поворачивается. Но ты не даёшь ему времени. Не позволяешь перехватить дыхание. — Я не знаю, кто ты на самом деле. — Ты чувствуешь, как сухой воздух царапает горло. — Когда Баал заставлял меня писать тебе… Я всё ещё цеплялась за веру, что, может быть, ты сумел сохранить хоть кроху человечности. Ты проводишь языком по потрескавшимся, словно от жара, губам. — Я надеялась, что ты любишь меня... Не из вины. Не из желания обладать, а по-настоящему. Как в сказках. Но ты не герой. Ты никогда им не был.