Глава пятидесятая. Чудовища

Он слушает, не перебивая, не отводит взгляда — напротив, будто цепляется за каждую черту твоего лица с нарочитой внимательностью. В его глазах нет ни гнева, ни обиды, лишь неуловимая тень на губах: выражение, балансирующее на грани снисходительного участия и изысканной скуки. — Рассчитывал ли я на что-то? — повторяет он, и голос его сух, словно каждое слово прогоняется сквозь песок. Астарион сближается с тобой и нависает, не касаясь, но захватывая всё пространство между вами своей уверенностью. По его лицу скользит ленивая улыбка. — Разумеется, рассчитывал. Ты и правда полагаешь, будто я лишён души до последнего осколка? — он откидывает голову, глядит в потолок с преувеличенной театральностью, как артист, уставший от собственной роли. — Хотя, с другой стороны… — он вновь переводит взгляд на тебя, — ты ведь сама определила меня. Не герой, не спаситель. Никогда им и не был. Вознесённый опирается локтем о изголовье кровати, подбородком — о костяшки сомкнутых пальцев, и теперь смотрит снизу вверх. — Я не тянул тебя силой, Хизер. Я просто подставил руку, когда ты уже начала падать. Ты потянулась первой. Ты писала мне, день за днём. Ты молчала, когда я уходил, и не сказала «останься». — он выдерживает паузу. В ней нет ни жалости, ни обвинения, только то, что он считает правдой. — Что ты надеялась обрести? Что одна крошечная, надтреснутая надежда сможет переделать то, что создано из мрака? Он говорит тише, ниже, словно его слова предназначены не тебе, а пустоте, заполнившей всё между вами. — Я не бог, радость моя. Не миф. Не свет во тьме. Я лишь тот, кто любит тебя так, как умеет. Без романтических иллюзий. Без утешительной сказки. Просто — как чудовище, которое больше не знает, как быть другим. — его губы кривятся в усталой улыбке. — И не смотри на меня так. Не надо этого разочарованного вида: «ах, какой ужас, у меня Астариончик поломался». Не сработает. Я не могу быть тем, кем ты хочешь меня видеть. Вампир обходит кровать, садится на неё и откидывается на подушки с ленивым, почти утомлённым движением. — Ты слышишь голос Баала, а я слышу твой. Даже в молчании. Даже тогда, когда ты отворачиваешься. Но ты, — он медленно втягивает воздух, — предпочитаешь верить в демона, чем в меня. Потому что демон, по крайней мере, последователен. Астарион переводит взгляд к потолку, и лицо его кажется вдруг слишком молодым, почти человеческим. — И вот в чём ирония: ты коришь себя за то, что я не стал кем-то, кого ты выдумала, а я до сих пор ищу в тебе ту женщину, что смотрела на меня не как на угрозу, а как на шанс. Кажется, мы оба остались ни с чем.

***

Белокурый эльф продолжает изучать потолок, как будто именно там может найти ответы на неразрешимое. Словно твоя тишина — явление временное, не требующее внимания. Но затем, едва уловимо, он оборачивается, как будто устал притворяться равнодушным и решает — почти из любопытства — попробовать другую маску, забытую и потрескавшуюся. Его рука тянется к тебе неуверенно, движение, исполненное осторожности и странной, чуждой ему нерешительности. Пальцы касаются твоего плеча, скользят выше, к шее, задерживаются на линии ключицы. Прикосновение лёгкое, словно он ждёт: дрогнешь ли, оттолкнёшь ли. Но ты не двигаешься. Ты неподвижна не из покорности, не из прощения — в тебе попросту ничего не осталось. Внутри зияет пустота, плотная, как вязкий мрак после долгого боя. Ты держалась слишком долго, слишком упрямо, и теперь не осталось ни страха, ни гнева. Только изнеможение. Тело пульсирует тупой тишиной, разум гудит от перенапряжения, в груди холод, въевшийся в самые глубинные слои плоти. И мысль: я не справлюсь одна. Ты не знаешь, любишь ли его. Не знаешь, ненавидишь ли. Не уверена, кем ты стала и почему, несмотря на всё, он всё ещё здесь. Но ты знаешь: если он уйдёт сейчас, если разомкнёт это зыбкое касание и исчезнет, как прежде, — ты рассыплешься окончательно. Ты вздрагиваешь. Медленно, с трудом, как будто двигаешься сквозь вязкую воду, поворачиваешься к нему. И, вместо слов — упрёков, признаний или последних аргументов, — ты просто плавно тянешься, почти механически. Как автоматизм, оставшийся после всех чувств. Ты садишься ближе, прижимаешься к его груди, позволив себе утонуть в этом жесте, как утопающий тонет в последнем глотке воздуха. Ткань рубашки мягко царапает щёку, а под ней — мнимое тепло чужого тела. Запах его кожи характерный, насыщенный кровью, чем-то горьким и, к ужасу, родным. Избыточно знакомым, чтобы сопротивляться. Всё, что осталось — ты, он и зыбкое пространство между вами, непомерно тесное, чтобы чувствовать себя в безопасности, но всё же менее безлюдное, чем одинокая темнота. «Держи друзей близко, а врагов — ещё ближе.» Ты повторяешь это про себя как заклинание. Не потому, что веришь, но потому, что другого не осталось. Если не удержать его рядом — он уничтожит тебя. Если удержать — возможно, ты переживёшь ещё одну ночь. И пока он не говорит, пока его рука всё ещё на твоей спине, ты позволяешь себе затаиться. Как зверь. Как тень. Как сердце, которое, быть может, ещё бьётся, только очень-очень тихо. Чтобы никто не услышал.

***

Его присутствие подобно весу тени: неосязаемое, но неотвратимое. Астарион просто остаётся рядом, дыша ровно и спокойно, как будто твоё отчаяние — нечто обыденное, а в тебе нет угрозы. Или, что страшнее, — словно она его не пугает. Ты ощущаешь его пальцы в своих волосах, они двигаются неспешно, перебирая прядь за прядью. Это не ласка и не снисходительность. Это нечто иное, исследующее, чуждое, но обманчиво мягкое. — Тшш… всё хорошо, — шепчет он, едва касаясь губами воздуха между вами. Голос его приглушённый и удивительно тёплый. — Я здесь. Я никуда не ушёл. Ты не одна. В этот момент внутри тебя что-то срывается с тонкой нити. Резкий, неровный вдох сотрясает грудную клетку. Затем следует ещё один, и ещё, и ещё. Он продолжает, будто знает: — Мы с тобой одинаковы. Чудовища, да. Но в этом есть особая красота. В наших изломах. В искажениях. В невозможности быть кем-то другим. — Высший эльф склоняется ближе, так, что его дыхание касается кожи у самого уха. Оно тёплое, обволакивающее, и, всё же, умудряется тебя обжечь. — Если бы ты просто… смирилась. Приняла. Если бы перестала дёргаться на каждой ноте боли — мы были бы безупречны. Его ладонь ложится на твой затылок с той неумолимостью, которая не оставляет выбора. В этом жесте нет насилия, как нет и разрешения. Он не удерживает — он утверждает. Забирает. — Вечность, Хизер, — произносит он негромко. — В твоих руках. В моих объятиях. Ты всхлипываешь. Один короткий, отравленный звук. Потому что его слова — не раны. Они — пульсирующее эхо в тех местах, что уже не заживают, но из которых каждый день продолжает сочиться гной. И, что хуже, ты ловишь себя на мысли, что хочешь верить. Он ощущает твою дрожь, слышит каждый сбивчивый вдох, и только тогда медленно отстраняется. Всего на пару дюймов. Чтобы рассмотреть. Взгляд его цепляется за черты твоего лица, изучает их, словно решает, сколько в тебе ещё осталось. Его голос становится лёгким, как случайный разговор за чашечкой-второй чая: — Знаешь, — произносит он, — мне пришла в голову превосходная идея. Астарион допускает паузу, точно смакует интригу, предшествующую развязке. — Назовём это… предсвадебным подарком. На его лице появляется тонкая и изысканная улыбка. Но свет в этих глазах не греет. Он режет. Там, за вуалью мягкости, скрыта та самая сущность, которую ты старалась не называть и наивно отрицала для самой себя. Суть палача, любующегося выбором ножа — медленно, с предвкушением. Ты не произносишь ни слова, даже не дёргаешься. Только смотришь. Потому что уже знаешь: если он говорит о подарке… значит, счёт за него давно выставлен. И плательщик выбран.